stars in cat eyes

сердце стучало быстрее часов. усталые вздохи заполняли душную комнату. Джисон пересматривает "дикого ангела" и не может перестать плакать. два года ломать любовь оказалось намного легче, чем строить ее на пепелище. не так легко было уснуть в первую ночь, зная, что где-то среди ещё не знакомых стен прячется Минхо, сонный, родной, почти не знакомый. как же хочется лето. взять билеты и уехать в Тэмин. там бабушка напекла пирогов и спрятала все слезы, там мастерская, уже чужая, но когда-то знакомая, где каждый угол и каждая стена пахли особенно важно. Джисон начинал забывать этот запах. —фух, последний урвал. Хенджин залетел на кухню, скидывая с шапки прилипший снег. —куда по помытому полу! на кухне потихоньку становилось людно. Джисон смывал грязным фартуком свои слезы, пытаясь сделать это незаметно. —что ты там урвал? — голос такой же, спокойный, иногда надрывающийся, Джисон не хотел, чтобы кто-то видел, как маленький сентиментальный мальчик рызделывает рыбу и плачет, пока за спиной на старом дивидишнике крутится засмотренный до дыр диск. —календарь, конечно! — с шапки капало, с волос тоже, но Хенджину, кажется, наплевать. прямо со стола ему в рот полетел бутерброд. —еще же не все готово! Джинни, Хан-и так старался не для того, чтобы ты все съел, не дождавшись ночи. Феликс сегодня был наэлекризован. казалось, прикоснись к нему коротким ноготком — и новый дом оглушится взрывом. Чонин получил взбучку за рассыпанные сухари на кроличьем пледе, Чанбин был отруган за невыкопанный снег, на котов накричали просто так, для профилактики. и все же с Джинни он был другим. —я ради этого календаря в очереди двадцать минут стоял, вы только поглядите, — длинный палец уткнулся в разворот, — он с тремя котами, как наши! Хенджин, сняв с себя мокрую, из-за влажного снега, куртку, бросил ее на стул и, достав со стены старый кусок бумаги, повесил новый. через пару дней, а может и часов этот новый календарь вновь станет раскрашенным. Хенджин будет яростно вычёркивать карандашом ненавистные даты, обведет дни рождения, запланирует встречи. Джисон, своей любимой красной ручкой нарисует сердечки над двадцать пятым июнем и осторожно подчеркнёт число десять каждого месяца. большие, улыбающиеся и фиолетовые, как сова, цифры улыбались Джисону со стены. две тысячи восемнадцатый год. третий год, как Джисон потерял Джуна, третий год, как Джисон обрёл друзей. —нужно позвонить Чану, иначе он не успеет на новогоднюю ночь. —еще нужно сварить яйца для рамена! —Йенни! ты наконец спустился помогать? даже не смотри на приставку! —Феликс, ты родился четырнадцатого, а Джисон пятнадцатого? —наоборот, дурень! в кухне царили разговоры, иногда из дивидишника прилетали выученные фразы. Джисон стоял рядом со всеми и чувствовал себя глупо, а оттого, что на нём красовался цветочный фартук, подаренный Сынмином, хотелось вообще убежать. Минхо уехал. на сколько — неизвестно. куда — неизвестно. Джисон лишь знал, что он хотел помириться с родителями. на душе скребли кошки. через пару часов куранты и из-за этого слезы текли сами собой. на кухне пахло вкусно, но Джисона тошнило. среди друзей было весело, но у Джисона капля за каплей катились по щекам. о ногу нужно терся Дори. Минхо сломал, Минхо пытался починить, но Минхо опять уехал. почти две недели назад Джисон опять стоял на перроне, кутался с свою зимнюю куртку и искал в сотнях одинаковых окнах вагонов свою голову. Минхо не был его, и, видимо, никогда не будет. три длинных гудка, пара выброшенных фраз в телефонную трубку один раз в день, и три коротких гудка. это все, что осталось у Джисона. тринадцать звонков за две недели, в семь часов утра. но сегодня никто не позвонил. Джисон хотел, чтобы время замедлилось, чтобы он смог убежать от своих мыслей. он должен вернуться, он должен. он ведь не оставит Джисона... снова? полгода, как Минхо здесь, как дома пахнет его одеколоном. интересно, через сколько он выветрится, если Минхо опять не вернётся? до нового года пять часов. перед столом стояло четыре стула, две табуретки, большой пуфик и компьютерное кресло. *** пятый звонок. Джисон ставил будильники, чтобы никогда не пропустить ту самую заветную мелодию. мелодию, которая принадлежала только Минхо. —доброе утро, — Джисон не сдерживал улыбку, хотя смеяться было не над чем, он потихоньку что-то терял. — у нас почти полночь. не представляю, как буду в Корее без этого снега и гор. боже, Джисон, ты же не видел эти горы! за полгода пребывания Минхо в жизни Джисона, он ни разу не называл его Хан-и. от этого становилось больно дышать, но Хан пытался все оправдать. —сдались тебе твои польские горы, — Джисон растягивался в кровати представляя, как Минхо сейчас сидит в кресле на другом конце трубки и, положив телефон на стол, читает книгу под свет ночника, но одного представления мало, — приезжай лучше скорее... все чего они оба боялись — показать свои боли. от этого было больнее. —но родители... —вы ведь уже помирились? —да, но... Джисон уже на пятый день понимал, что Минхо не хочет возвращаться. —забудь, мне нужно приготовить Чонину завтрак, иначе опять в академию голодным пойдет. —передавай всем привет. —я скучаю... но в ухо уже гудели три коротких гудка. *** звонок номер восемь. трубку не брали почти восемь минут. Джисону приходилось звонить из раза в раз, пока стрелка часов ускользала. —почему так долго не брал? —не слышал. —ты спал? я тебя разбудил? — Джисон опять улыбался. прошла неделя и один день, Минхо нет рядом и где-то поблизости, и даже от таких маленьких, но важных разговоров по крохотной трубке телефона он убегает. —нет, просто... — механический голос совсем устал, или же был таким только тогда, когда звонил Хан, — ко мне друзья пришли. сердце упало в пятки. но Джисон боялся поймать любовь на лжи. —ты о них не говорил. —мы два года вообще не говорили, знаешь ли! сердце перестало стучать. Чонин напряжённо слушал диалог, поедая тосты. —но я же в этом не виноват... — усталость почему-то резко вернулась в голову, захотелось вбежать по ступеням и скрыться в своей спальне. но он остался прикован к стулу на кухне, на оборотной стороне которого следы от ногтей. —по-твоему виноват я? Джисон совсем не знал, что ответить. Минхо начал ссору, будто давно мечтая о ней, будто встреча с  Ханом надоедливо и раздражающе отзывалась в его сердце. —позвони, когда твои друзья уйдут,— Джисон звонил Минхо каждые семь утра на протяжении восьми дней, даже в выходные ставя будильники. Минхо сломал свой режим перелётом и общался только ночью, даже так не отвечая Джисону на звонки, — пожалуйста. —у нас разные часовые пояса, — голос смягчился, но от холода хотелось плакать. —я буду ждать, пожалуйста, позвони. хотелось вновь сказать, что он скучает, но вновь три коротких гудка. Минхо не позвонил. *** на следующий день звонок номер девять отдавался гудками в ухо Джисону, пока он лежал на кровати. в выходные будульники отключали все обитатели дома, и лишь мелкая трель Хана раздражала друзей. —ты спишь? младший скрещивает пальцы и надеется, что все хорошо. он готов встать рано, лишь бы услышать голос Минхо, он готов послушать за завтраком какой надоедливый у него будильник, если Минхо удобно говорить по ночам, он готов каждый день смотреть погоду в Варшаве, каждый день листать соцсети Минхо, каждый день писать ему нежности. но Минхо не готов. —пытался уснуть. —зачем? только режим сломаешь, возвращайся в Корею, к своему… —Джисон, ты издеваешься? механический голос. Джисон валяется на кровати. все запоминается картинками. голые стопы мёрзнут у открытого окна. новогодняя пижама, как глупо. такая же пара лежит у Минхо в шкафу, только он ее не взял. —Минхо, я… —ты звонишь мне, чтобы ругаться? новый год через пять дней, Минхо в Польше, ломает все что было построено за полгода, совсем забыв, как исчез два года назад. —твои друзья... —тебя не касаются, ты это хотел сказать? три коротких гудка. *** звонки номер десять, одиннадцать, двенадцать и тридцать так же не удались. Джисону казалось, он потерял часть своего смысла. он пытался работать, пытался общаться с друзьями, как раньше, как раньше смотреть "дикий ангел" по вечерам, готовить Чонину завтрак по будням, убираться на кухне по расписанию Сынмина, но все было не то. Минхо не звонил. звонил лишь Хан. они ругались, и бросали трубки ещё четыре раза, четыре дня. *** —Хан-и? Джисон забыл, где находился. в руках тарелка с фруктами, на теле этот глупый фартук с цветами, перед глазами маячит Чонин, а на щеках... слезы? он позвонил Минхо сегодня с утра, но трубку так никто и не взял. до нового года четыре часа, а на языке несказанных слов больше, чем слез, которые Джисон пролил за эти две недели. полгода прошло, а Минхо будто и не возвращался. каждое утро они виделись на завтраке, они расходились по делам, каждый вечер они смотрели фильмы и каждый вечер засиживались в комнате до поздна, пока за разговорами писали слова для песен и бренчали на гитаре. Джисон был счастлив, а Минхо? что он чувствовал, когда их руки касались всего на секунду? а что ощущал, когда Джисон обнимал его в приступах смеха? больно, неприятно, волнительно, что? что он чувствовал, когда молча уходил, стоило Джисону уснуть? сегодня Джисон говорил с автоответчиком. говорил и говорил, говорил так много, что боялся связь скоро оборвется. насовсем. трубку скинут, слова закончатся, Минхо останется жить в этой проклятой Польше, больше не будет врать Джисону, больше не поговорит с ним и даже не захочет. "—разговаривать с тишиной намного приятнее, чем с тобой, — в воскресенье, в семь утра, в новый год этот монолог выглядел нелепо, после длинного сигнала мысли путались со словами, слова со слезами, а слезы с одеялом, — твой автоответчик хотя бы не язвит. прости, я не хотел начать с плохого... я совсем не знаю, с чего начать, — Джисон сам выстроил эту границу, сам ее поднял и в ней разочаровался. Минхо сбежал, теперь точно от него, — наверное, стоит начать с того, что я скучаю. ты даже не представляешь как! и когда я слышу про твои польские горы мне плакать хочется. в Корее нет гор, почти нет снега, но здесь есть я, и я тебя жду, — в семь утра хотелось плакать. через пару часов Хенджин принесет календарь и напишет дни рождения, Хан подчеркнёт число десять каждого месяца, а Феликс отругает всю семью. только Минхо этого не увидит, — ты знаешь, я совсем не понимаю, чем заслужил твою злость... звучу, как жертва, ты сейчас наверное очень бесишься. может быть, я во всём виноват...? нет, точнее, я не знаю, кто виноват, — полгода Минхо рядом, но нигде. Джисон сам так захотел, Джисон боялся, что Минхо разлюбил и отдалялся сам. Джисон боялся, что Минхо изменился, что он вновь не полюбит изменившегося Джисона, — да и виноват ли кто-то вообще? — конечно, виноват, Джисон знал, он ненавидел себя за то, что сам был трусом, — прости меня. ты вернулся ко мне, но я не смог тебя принять. тебе, наверное, было плохо все эти полгода в Корее, рядом со мной...? — ногам стало невыносимо холодно, но Джисон наоборот убрал одеяло и сел перед снегопадом, — я правда трус. боялся, что ты меня забыл, хотя мог бы и спросить тебя, — молчание немного тянулось, но он вспомнил, что автоответчик длится невечно, — в Корее сейчас снег, не знаю, что у вас в Варшаве, но прошу, одевайся теплее. Минхо... — Джисон смотрел в настеж открытое окно и будто видел Минхо, хоть и знал, что он спит десятками километров дальше, — я по тебе скучаю. я тебя... люблю. с новым годом, я так тебя люблю. телефон выброшен на кровать. ноги мёрзнут, руки тоже, щеки покрываются льдинками, пока по ним скачут слезы. *** —Хенджин, ты же купил вино? —тогда бы мне не хватило на кадендарь! —вы правда хотите смерти моей прямо на новый год? — Феликс прятался от своей же злости в ладошки, сервировал стол и бегал из комнаты в комнату, ожидая заветного часа. до нового года два часа. стол почти готов, вино ещё не куплено, и вряд ли будет. дом чистый, мальчишки причесанные, слезы вытерли фартуком, котов накормили, фиалки полили. все как обычно. все уже привыкали к жизни без Минхо. —Чан-ни хен вернулся! если бы ты не успел, Феликс бы тебя съел. —никак не могу привыкнуть к этим пробкам. уже скучаю по Тэминовской тишине. Джисон бросился к трубке. он совсем забыл о бабушке, которая в Тэмине одна, сидит перед телевизором и ждёт его звонка, так же как и он. они оба заждались, заплакались, они оба скучают. бабушка по Хану, Хан по Минхо. всего один длинный гудок, бабушка подняла трубку и тихое мурлыканье телевизора попало в ухо Джисону. —дозвонился, — а голос нежный, как всегда. и улыбка чувствовалась даже через трубку. захотелось расплакаться и упасть бабушке на колени, лишь бы она пожалела. —прости, ба, я совсем замотался, —голос уставший, почти неживой, трусливый и заплаканный. —стол уже накрыли? —накрыли, Феликс все мозги вымотал с этим новым годом. —я все слышу! —не ругайся на него, Джисон-и, он мальчик аккуратный. —и очень приставучий, ба. в трубке недобро замолчали. казалось, бабушка смогла за эти пару фраз понять, что чувствует ее внук, совсем его не видя. —ты такой усталый. —год тяжелый, — вздох, глоток. на этой минуте обычно Хан слышал короткие гудки, но сейчас бабушка успокаивающе молчала. —только год? —на самом деле… ба, я так устал, — он упал на застеленную кровать и впервые за день смог перевести дыхание. голова болела, слезы уже готовились, дом казался маленьким и неуютным. закат давно прошел, быстро и мельком окрасил стены в персиковый, собачка Бемтом на пару минут показала свои светлые бока и убежала за горизонт. ни звонка, ни весточки, — Минхо уехал в Польшу к родителям, мы с ним поругались, мы с ним так часто ругаемся. —оно и не мудрено. сколько вы с ним не виделись? —два года. но он уже полгода дома! —а ты знаешь, где его дом? —о чем ты? —может быть он считает домом Польшу? может быть ему нравится в Тэмине? может быть он не хочет находиться в Кенсане? она сыпала вопросы, через открытое окно сыпались снежинки. звёзды светили ярко, ушедшее солнце подсвечивало их бока. где-то на одной из них сидит хен, весь в снегу, и с протянутой рукой. Мин Джун скучает по Джисону, Джисон скучает по нему. в две тысячи восемнадцатом году его не будет три года. три года Джисон уже выдержал. боль притупляется, сознание тоже. может Джисон смирится с потерей Минхо? он будет знать, что он где-то ходит по этому свету, но не будет знать где. он будет каждый день смотреть погоду в Варшаве и не знать в чем Минхо вышел на улицу, болеет ли он, счастлив ли... без него. Джисон не знает, где дом Минхо. и есть ли он вообще. любить Минхо так легко и правильно, но любить Джисона... —я ведь люблю его, ба. все два года любил, я бы простил ему все, что он себе позволял, главное, чтобы мы были как раньше. —а ему ты это говорил? через маленькую щель в проходе в комнату пробрался Дори, лег на ноги Джисона, пытаясь согреть замёрзшие ступни. —я… боюсь, — и правда боится. так хочется почаще вспоминать лето две тысячи пятнадцатого, дышать тем запахом, целовать те же губы. вот только на календаре уже цифры два-ноль-один-восемь, запах уже сменялся другим, новым, а губы далеко-далеко, так, что плакать хочется, — я так соскучился, но сам виноват, ба. как только он вернулся, я испугался. не видеть его два года было сложно, но ещё сложнее было встретиться с ним. ба, он же даже вернулся русым, так, как и обещал! но я подумал, что лучше ждать. переждал, видимо... до нового года час. —знаешь, Джисон-и, в следующем году тебя он ждёт, я почему-то уверена. —ты так говоришь, потому что моя бабушка. —отчасти. просто поверь, Джисон-и, в следующем году. с первого этажа послышались крики. все ждали Джисона и Дори, совсем забыв о Минхо. —прости, ба, мне нужно идти. с новым годом тебя! — с новым годом, вас, Хан-ни. три коротких, от которых Джисону не было плохо. почему-то на первый этаж захотелось бежать, бежать и улыбаться, как бегут щенки на встречу щенкам. им больше не больно, они больше не чувствуют злости. они отпустили и ждут. две недели не сравнить с двумя годами. у Джисона в руках Минхо, остальное ему не важно. у Джисона в руках надежда и выученный на подкорке сознания его номер, любимый номер. в дверь позвонили. негнущиеся ноги привели, негнущиеся руки открыли. незнакомый паренёк держал букет, больше его головы, а красная кепка выглядывала сквозь белые цветы. —букет белых астр для... — паренёк закопался одной рукой в бумажнике, чуть не уронив цветы, — Хан Джисона. —от кого? —ах, точно, простите, — он вновь полез и стал искать бумажки, — Ли Минхо. на белые астры тихо и медленно падал снег, искрящая цветами обёртка мельтешила в глазах, слова пропали, слезы тоже. он не приехал. прислал цветы и скрылся. Минхо опять его оставил, только в этот раз Джисон почти материально мог ощутить свою вину. парнишка отдал букет. подушечки пальцев коснулись лепестков почти невесомо. —Минхо... это и есть цена Джисоновой пустоты? —вы Хан Джисон? распишитесь? — черная ручка черкнула на листе небрежно, даже обидно, — заказчик не прогадал с подарком. эти цветы вам очень к лицу, — красная кепка не закрывала уши паренька и они мёрзли от хлопьев снега. —не знал, что мне подходят именно астры, — голос тихий и замёрзший, обиженный и глупый. —все дело в значении, — начал он с видом ученого, — эти цветы очень любят в Китае, через них выражают любовь. —как и почти всеми цветами. —а вот и не так! — парень запрыгал от холода и потер руки, — они источают скрытую любовь, изящную, почти признание любви! к тому же символизируют воспоминания. может, заказчик хотел вам что-то напомнить? —я обязательно спрошу, до свидания. дверь закрыта, цветы в вазе, до нового год десять минут, а у Джисона на душе худо. что значит это? о чем Минхо хотел ему напомнить? и хотел ли? вдруг он просто тыкнул на самые дешёвые цветы и забыл, как и забыл вернуться в Корею. у них много воспоминаний. почти все лето две тысячи пятнадцатого. лето, счастливое, солнечное, яркое и любимое. Джисон любил, Джисона любили, и если напоминать, то только о этом времени, когда они оба были счастливы. —Джисон! сейчас все пропустишь! в лицо летели куртки, в руках шампанское и бенгальские огни, шапки и необутые берцы. Суни, Дуни и Дори, заперты в доме, плачут и скребут дверь. вокруг люди, друзья, даже кошки. свечи, огни, зажигалки. Чонин уже успел прикурить, Чан и Сынмин уже его за это очитывают. все так, как и было, так, как и должно было быть. —один! —два! —три! —четыре! была ли бабушка права? —пять! —шесть! вернешься ли ты? —семь! —восемь! вернись... —девять! —десять! а если не вернёшься, одно я знаю точно... —одиннадцать! я... —двенадцать! ...люблю тебя. огни светят в глаза. а в глазах созвездия. его. их. общие. Минхо улыбается, будто не стоит сейчас перед Джисоном. Джисон плачет, будто только что умер Джун. —Минхо-я! припозднился! —без тебя уж все не выпили. —с новым годом! —такси в новогоднюю ночь очень сложно поймать. новый год я встретил в тишине и под шансон. —с новым годом! —холодно же, Джинни опусти снежок. —вы наступили Дуни на хвост! —кто выпустил котов? разговоры, казалось, были лишь сверху, Джисон не слышал их, когда убегал на второй этаж. маленькая комната казалась защитой, лишь кровать, плед со звёздами и белые астры. Минхо напомнил Джисону те сложные два года, эти сложные две недели. —ты загадал желание? — голос тихий и такой родной, не механический, такой, что слушать хочется ночами и днями, а не короткие две минуты. —не успел, — окно на распашку, чтобы щеки все в слезах замёрзли. —а я загадал, и оно уже исполнилось. Джисон смотрел в окно, сзади, осторожно и с опаской подходил Минхо, пытаясь коснулся плеча Джисона. —что ты имел в виду своими астрами? свет от ночника-мишки красил щеки в персиковый, Минхо хочет стереть слезы с ласковых щек. —ответил на твой сегодняшний звонок. Джисон повернулся, резко и быстро, чтобы наконец удостовериться, что Минхо правда тут, не в Польше, не в телефоне, а рядом, прямо перед ним, родной, теплый, вкусно пахнущий. рядом, стоит, как ни в чем не бывало. такой же, заспанный, новогодний, растрёпанный. —ты послушал? поэтому приехал? —я и так собирался вернуться сегодня. рейс задержали, пришлось встретить новый год в машине с незнакомцем. —Минхо... —Джисон... все, что ты сказал... — слова вылезали трудно, будто змейка на Джисоновой шее задушила Минхо, — я тоже не с того начал. прости меня. я просто так сильно скучал по тебе все эти два года, а когда вернулся не мог даже обнять. меня это расстраивало, даже бесило, и когда ты звонил мне, я думал, что это издевательство. прости, прости-прости-прости, — Минхо обнял Джисон и пачкал футболку слезами, — я такой дурак, милый, мы должны были поговорить. ты ждал меня два года, а я... —я бы ждал тебя сколько нужно, — родные волосы пахнут так же и рука сама по себе зарылась в них, — я без тебя не могу. —я такой дурак, — почти шепотом, — и трус. я боялся, что если мы поговорим, я узнаю, что больше тебе не нужен, что твоя обида сильнее того, что мы пережили тем летом. эти цветы его и обозначают. я хочу, чтобы у тебя было что-то наше, общее, то, что мы оба ощущаем по-одинаковому. —ты прислал их, зная, что я угадаю их значение. —и ты его понял. —я все это время боялся, что сам решил за тебя, где твой дом. я забыл спросить тебя, где ты хочешь быть. ты просто ждал, а я... —мой дом это ты, остальное не нужно. —и ты мой... дом. в глазах все те же звёзды, только теперь это слезы. —вот блин, я тебе слезами футболку испачкал. —мы постираем. глаза Минхо расширились и Джисон не смог сдержать улыбки. объятья спустя полгода, улыбки спустя столько же. —я тебя... — Минхо заикался, боялся, на Джисона не смотрел. —и я тебя. бабушка была права. Минхо встретился ему в этом году. Минхо стоит в его комнате, пахнущей белыми астрами, которые так и кричат о их любви. а вместо слов у них поцелуи, со слезами смешанные, глупые, детские, сладкие, долгие. Джисон думал, что за эти две недели он умрет так же, как Джун. Минхо думал, что он не нужен никому в когда-то родном месте, среди своих друзей. среди чего-то, что так хотелось называть своим. они постирают, они поют посуду, они приготовят завтрак Чонину. они сделают все вместе, они знают, что впереди что-то есть, что-то виднеется и приносит радость. —я без тебя не могу. —я без тебя не буду. зачем шептать в пустой комнате — они не знают. зачем слушать стук часов — тоже. —прости меня, — хором. тихий смех пронесся по губам. миллиметр за миллиметром. обида за обидой. —я люблю тебя, — хором. поцелуй за поцелуем. счастье за счастьем. щенок за щенком. год за годом.