As a lily among thorns

      «Дорогой Аякс,       Я получил твоё письмо, но, судя по его содержанию, количеству исправлений, помарок и общему тону повествования, оно было не предназначено для того, чтобы быть отправленным.       Прости мне моё любопытство и наглость, но я всё равно тщательно ознакомился с его содержанием и нахожу даже некоторое облегчение в том, что это письмо всё-таки попало мне в руки.       Я понимаю, что никакие мои слова не смогут изменить моих поступков и устранить ущерб, нанесённый тому, как ты меня воспринимаешь. Твоё письмо на многое открыло мне глаза и, перечитывая его, я чувствую большое счастье, но также невыносимую боль. Я бы хотел поговорить с тобой об этом лично, но не думаю, что уже представится случай, поэтому скажу, как можно более лаконично.       Я привык считать, что хорошо обращаюсь со словами, но сейчас не могу заключить в предложения на бумаге, что ты значишь для меня.       Я люблю тебя. Бесконечно и невыразимо. И хотя меня мучает мысль о том, что ты не можешь мне поверить, я всё же ещё раз скажу, что мои чувства к тебе были искренны с самого начала.       До нашей встречи я думал, что исчерпал себя, что моя древняя душа уже не способна на чувства столь глубокие и непостижимые. Но с того самого момента не было ни дня, чтобы я не любил тебя. Не было ночи, чтобы я не вспоминал тебя. И я       тоже хотел бы делать всё в моей человеческой жизни с тобой.       Я бы хотел встретить твою семью, пойти с тобой на ярмарку, засыпать и просыпаться с тобой. И я бы хотел научиться кататься на коньках, к моему стыду, я не успел освоить этот навык даже за шесть тысяч лет.       Прошу извинить мою сентиментальность, я понимаю, насколько неуместны сейчас такого рода слова, но ничего не могу с собой поделать. Прости. Я обещаю, что больше не потревожу тебя.       Но знай, что, даже если ты никогда не вернёшься, я всё равно буду тебя ждать.       Твой, Чжунли»       Чайльд оцепенело смотрел в пол. Он чувствовал, как ломило кости, тянуло мышцы, его тело изнывало от пережитого за ночь. Ему хотелось стряхнуть всё изнеможение и боль, рухнуть обратно в постель ещё на несколько часов, но предвестник не мог пошевелиться. Его взгляд был устремлён вперёд, но не видел ничего перед собой.       Он сжимал в руках лист бумаги, и в мыслях мелькали обрывки прошлой ночи, появившихся во сне видений, воспоминаний, самых ничтожных мелочей.       Чжунли ведь...       Он ведь действительно любил его?       Чайльду показалось, что за мгновение у него вышибло весь воздух из лёгких.       Чжунли любил его, и его любовь не становилась меньше от его грехов или безразличия. Она не слабела и не гасла, как бы тяжело ей не приходилось. И он готов был пожертвовать своей жизнью, просто чтобы доказать это.       Его любовь терпела, ждала, она не искала своего, не злилась и не роптала. Она не переставала ни на секунду. Она не перестанет никогда, даже если все голоса умолкнут, биение всех сердец остановится, настанет конец времён и кладязь бездны отворится.       Все звучавшие в голове предвестника причины и оправдания вдруг стали бессмысленными и пустыми. Чжунли любил его. Это было правдой. Это было истиной, вне времени и пространства.       От этого осознания Чайльду вдруг стало так легко, что, казалось даже непомерно тяжёлая усталость, тянущая его обратно вниз в постель, как будто тоже стала легче.       Не без горечи он подумал о том, что, наверное, так он должен был ощущать себя в момент, когда Чжунли сказал, что любит его в самый первый раз. Ему стало обидно, что он сам лишил себя возможности испытать весь спектр чувств от первого признания. Вина, стыд, злость, досада – всё это бурлило внутри, но восторженная эйфория перекрывала любые другие чувства.       Желая ещё раз своими глазами увидеть те самые слова, написанные рукой Чжунли, он опустил голову, ища взглядом письмо. Но его нигде не оказалось. Он, не без неприятной тяжести в каждой из своих конечностей, поднялся, обыскал всю постель, даже заглянул под кровать, но ничего не нашёл. Таинственный листок бумаги появился из ниоткуда и исчез в никуда.       Чёрт с ним. Это уже было неважно. Всё в момент стало неважно.

***

      Но просто сорваться с места и уехать, когда все твои родственники бодрствуют, оказалось сложной задачей.       — Сынок, неужели несколько часов что-то решат? Я думала, успею налепить пельменей к твоему отъезду.       Мама, в своём кухонном фартуке с подсолнухами, вся в муке, по пятам ходила за сыном по комнате, пока он, уже в форме и зимнем пальто, в спешке закидывал в сумку разбросанные по комнате вещи.       Тоня и Антон, уже за многие годы привыкшие к постоянным отъездам брата, растерянно наблюдали за этой сценой, хотя, по красным опухшим глазам девочки было видно, что она уже успела излить свою печаль в насквозь промокший платок, который она сжимала в руках.       — Это очень срочно. Ты не представляешь, насколько! — застегнув сумку и закинув её на плечо, он выбежал из комнаты, — Я должен отправляться сейчас!       — Да что с тобой? Ты какой-то подозрительно возбуждённый... — мама бежала за ним вниз по лестнице, и младшие дети тоже ринулись вслед за ними.       — Мне нужны сани! — его глаза суетливо бегали по всей обуви, стоящей в прихожей, ища свои форменные сапоги, — Нет, лучше я возьму лошадь.       Чайльд ощущал, будто он бьётся в лихорадке. Воодушевление притупляло физическую боль, но смешиваясь, все противоборствующие ощущения заставляли чувствовать себя как будто пьяным.       Мать недоумевающе хлопала глазами, но не смела спорить с Аяксом, особенно, когда он был в таком взвинченном состоянии.       — Я скажу отцу–       — Тевкр уже сказал, — входная дверь отворилась, и в коридор вошёл глава семейства.       Он держал в руках топор, стало быть, его отвлекли от домашних дел. За ним плёлся Тевкр, который тоже по виду был в полном замешательстве.       — Что за срочность? Я думал, ты поедешь вечером, — отец поставил топор у двери и, стряхивая снег с шапки, закрыл за Тевкром дверь.       — Братик, не уезжай! — со слезами Антон сорвался с места и бросился обнимать Аякса, и Тевкр кинулся к ним, плача так же горько.       — Пожалуйста, не заставляйте меня объяснять, — взвыл предвестник, приобнимая братьев рукой, — мне срочно нужно в порт.       Он жалобно смотрел на родителей, пытаясь своим взглядом передать всю срочность ситуации и отчаянность его положения.       — А как же твои вещи? — спросила мама, глядя на единственную сумку в его руке.       — Я отправлю человека всё забрать, не переживай, — затем он обратился к Антону и Тевкру, пытаясь их как-то утешить. Тоня стояла рядом с матерью, в её глазах тоже блестели слёзы, а нижняя губа подрагивала.       Отец и мать переглянулись. Несколько секунд они молчали в нерешительности. В итоге, папа вздохнул и ответил:       — Ладно, давай я отвезу тебя, — он надел обратно шапку и кивнул в сторону двери, показывая, что готов выдвигаться.       Аякс благодарно кивнул в ответ. Мама потрепала Тевкра по голове, увлекая его и Антона к себе. Тогда предвестник подошёл к сестре, наклоняясь, чтобы их взгляды были на одном уровне. Но она почти обидчиво опустила глаза, пытаясь скрыть своё расстройство.       — Тоня, ну, не плачь, малышка, — он взял её ладонь, нежно поглаживая её пальцами, затем заговорил почти шёпотом, — мне обязательно нужно с кое-кем увидеться, я знаю, ты меня понимаешь.       Она шмыгнула носом и, наконец, посмотрела на брата, в глазах вспыхнул огонёк любопытства.       — Это для него то кольцо? – так же, шёпотом, ответила Тоня.       Он улыбнулся, и она улыбнулась ему в ответ своей мягкой солнечной улыбкой.       — Да. Только это наш с тобой секрет, — Аякс протянул ей ладонь и выставил мизинчик, за который она радостно ухватилась своим. — Верно?       — Верно.       Он аккуратно вытер слёзы с её щёк. Они обнялись.       На улице слышалось ржание коней и шум скользящих по снегу полозьев. Чайльд посмотрел в окно — отец уже сидел на санях. Пришло время ехать.       Когда он подошёл к матери, чтобы обнять её на прощание, она запротестовала, так как была вся в муке, но Аксу было решительно всё равно, и он крепко стиснул её в объятьях так, что она сдавленно ойкнула.       — Что бы там не случилось, обещай мне, что будешь осторожен, — она прижалась ближе к сыну.       — Я просто следую твоему совету, — Аякс тоже засмеялся, уткнувшись носом в её волосы. Можжевельник, лес и море, аромат огня и печи. Её тело источало тепло и заботу.       — Странному? — она смеялась сквозь слёзы.       — Ему самому.       Он смотрел на неё, мысленно фиксируя в памяти все её черты, мягкое, округлое мягкое лицо, светлые волосы, заплетённые в тугой пучок, вздёрнутый кончик носа, морщинки в уголках смеющихся серо-голубых глаз.       Она нежно похлопала его по щеке. Отец что-то крикнул с улицы, и все спешно начали обуваться и натягивать шубы, шапки, варежки.       Уже у самих саней, после нескольких кругов долгих прощаний, поцелуев и объятий, когда Аякс и его отец уже были готовы отправляться, мать вдруг вскрикнула, драматично вскинув руки:       — А посидеть на дорожку забыли!       Чайльд измученно застонал и невольно выругался, за что тут же получил от матери подзатыльник. Она забралась к нему в сани, потому что больше сидеть на дорожку было-то и негде. К ним кое-как залезли Антон и Тевкр, не без труда устраиваясь на коленях у брата, Тоня села вперёд к отцу.       — Так, сейчас всем тихо! — объявил Антон и многозначительно поднял руку.       Несколько секунд все молчали.       — Ну, ни пуха ни пера, — сказал отец.       — К чёрту! — дружно воскликнули остальные.       Раздался звонкий смех, сдавленные детские всхлипы, тихий шёпот прощальной молитвы, хруст переваливающегося снега под суетливым топотом валенок. Через пару минут, сани, наконец, тронулись, оставляя позади небольшой домик, окружённый высокими елями и стройными берёзами, новый забор, папин чурбак с аккуратно сложенной пирамидкой наколотых дров, маму, братьев и сестру, машущих Аяксу вслед.

***

      В будний день найти в порту корабль, отправляющийся в Лиюэ, не отняло много времени. В течение нескольких минут Чайльд нашёл несколько вариантов и, в итоге, остановил свой выбор на небольшом торговом судне, которое доставляло срочный груз, а значит, шло без остановок и не заходило по пути ни в какие другие порты и гавани.       Большим плюсом было также то, что его хозяин отлично понимал язык денег. Больших денег. Поэтому с удовольствием взял его на борт, хотя изначально уверял, что не берёт попутчиков на корабль с торговым грузом.       До отправления оставалось около часа, и Чайльд за это время успел написать пару писем, делегирующих обязанности и сообщающих об изменениях в его графике.       Хотя у предвестников была относительная свобода в действиях и передвижениях, он понимал, что необходимо покрыть его пребывание в Лиюэ как можно более толстым слоем тайны. Конечно, он не собирался оставаться там надолго, он должен будет отправиться в Инадзуму в течение пары-тройки дней, чтобы это не было так подозрительно.       По правде говоря, дела Скарамуччи его мало волновали. Зная этого крысёныша, его, скорее всего, уже не было на островах, и он точно не дал бы себя поймать. Также, судя по тому, что Дотторе сказал на похоронах, Фатуи и Царица всё-таки были в курсе его планов и местоположения, и эта важная миссия, уготованная Чайльду, выглядела, как очередная попытка отослать его куда подальше, пока готовится что-то масштабное. Хоть Тарталье и было немного обидно от того, что он, кажется, находится в опале, он, с другой стороны, точно не хотел иметь ничего общего ни с Доктором, ни со Сказителем.       В любом случае, весь этот беспорядок и статус наказанного сына Царицы был ему только на руку. Если он специально не будет привлекать внимание, никто и глазом не поведёт.       А если и поведёт, плевать. В груди у предвестника трепетало какое-то болезненное возбуждение, которое внушало, возможно, обманчивое чувство того, что он способен свернуть горы и осушить реки, одолеть всех монстров мира и бездны, если что-то или кто-то решит причинить боль его близким, встать между ним и Чжунли.       Что, если она узнает..?       Она поймёт, должна понять, она была когда-то богиней любви. И пусть говорят, что в её сердце не осталось любви к своим людям, что её сердце навечно заковано в лёд и покрыто снегами, Чайльд точно знал, что в глубине её души ещё теплилась любовь настолько сильная и горькая, что она вынуждена была отречься от неё во благо нового мира. Она хранит любовь глубоко, надёжно спрятав за слоями льда и завесой суровых метелей, и будет хранить, пока не найдёт для неё место, которое она заслуживает. «Было время, когда я думал, что дошёл до пределов страдания. Но нет, можно идти ещё дальше. За рубежами страны отчаяния лежит счастье, бесплодное и величественное». Альбер Камю, Калигула