Чужой город

      Пустота.       Не гудящая и тяжёлая, словно от давления огромного валуна, которое прямо сейчас расплющит половину человека и превратит её в сплошной окровавленный фарш.       Не возвещающая кличем — последним и оттого особо жутким, ведь это всегда означало скорую — и вполне возможно, долгую смерть от руки врага, никогда не знавшей пощады и милосердия.       Нет.       Она носила иной оттенок — неприглядный и скучный серый, словно докучливый художник разом избавился от всей яркой палитры и оставил сплошные чёрно-белые цвета, как в старых нуарных фильмах.       Она не отдавала пульсацией в груди, которая поднималась реже и словно бы с неохотой.       Пустота, засевшая где-то глубоко внутри Джима, подобно застрявшему в ране острому шипу — глухая, унылая и безмолвная, но вместе с тем отравляющая буквально каждый кровоток и разносящая пагубный яд по венам, который рано или поздно умертвит старшего Гордона, и он ничего не успеет предпринять, ведь…       Его жизнь — шутка.       Проклятая шутка! — особенно после всего произошедшего и того предательства, которое посмел допустить к младшей сестричке.       Поклялся быть рядом, оберегать и защищать — а сейчас, по его вине и из-за чёртового синдрома «спасателя» страдает семья — последний крохотный осколок, который ещё не затерялся среди остальных, но его старший Гордон не удержал — позволил упасть тому в море и лишь наблюдал за тем, как волны захлестнули его. Быть может, его ещё можно спасти или…       Поздно?       Слишком поздно?..       От одной лишь мысли Джима скрутило, словно мышцы схватили и начали делать из них игрушки для детишек. Гордон согнулся пополам, схватился за живот, издав неприглядное мычанье и прикрыв ненадолго веки: перед ними моментально заплясали яркие вспышки, подобно зажжённым в кромешной тьме факелам; в нос ударил запах — знакомый за столько лет военной службы и пройденных миссий, однако сейчас он вызывал ничего иного, кроме подступающей к горлу тошноты.       Как же он реален…       Будто сестричка валялась у его ног и истекала кровью, уставившись на него с невысказанным укором.       Джим выдохнул и вдохнул — быстро, без перерывов, в то время как рука его — по-прежнему дрожащая из-за не отпустившего страха за Шарлотту, прижалась к губам, точно он собирался встать на колени и сложить ладони в молитвенном жесте.       Шарлотта — его вечно брюзжащая, недовольная всеми и всем колючка, чей характер способен вывести из себя любого — даже того, у кого нервы сделаны из железа или чего похлеще.       Лотти — та, чья улыбка редка, но всегда хранит искренность, смешанную с согревающей теплотой, если уж тебе довелось её лицезреть воочию. Карие глаза, всегда холодные, отстранённые и глядящие с откровенной насмешкой — злобной, могли измениться и проявить внутренний свет — обезоруживающий и ослепляющий, но, к сожалению, таких моментов у них никогда не было в избытке.       Хоть… Как будто Джим имел право обвинять её в подобном поведении — сам ведь никогда не уделял ей должного внимания; игнорировал, устраивая собственную жизнь; её желания и те лопотания, которые казались ему в прошлом бессвязным и хаотичным набором слов; не поддерживал её в стремлениях — начиная с шутливого желания стать певицей и заканчивая художественным искусством. Но если первое исчезло, то второе осталось — и от подобного осознания становилось в тысячу раз горче на языке, из-за чего старшему Гордону хотелось выпить бутылку прохладной воды — лишь бы сбить мерзкий привкус и навеки позабыть о нём.       Тучка.       Язвительная, мрачная и закрытая — но при этом настоящая как в своих словах, так и в порывах, что Джим всегда ценил: честность и правда — главные качества, сразу вызывающие расположение. Однако: хочешь получить что-то от людей — должен соответствовать. Он не справился с подобной задачей. Фальконе мог изменить решение — посчитать Шарлотту ненужным ресурсом и отдать приказ ублюдку Зсасзу убрать лишнего свидетеля, дабы та ничего не рассказала.       Дела в Готэме всегда так решались.       Без компромиссов и альтернативных вариантов, когда дело касалось удержания власти и завоевания новых территорий, ведь ничего нет важнее сохранения лица и статуса.       Просто — пуля промеж глаз.       Жестоко — удары битой по отдельным частям тела, следом — то и дело разносящийся в вонючих подворотнях хруст, будто при давлении на ветки деревьев или при прогулке во время зимы — примерно так скрипел снег, а итог…       Жалобный скулёж побитой собаки и последний удар, ставший даром освобождения от нескончаемых часов агонии. Либо пребывание в котле, под которым уже вовсю танцевали длинные языки пламени, охватившие и лижущие его, будто пламя имело разум и являлось таким же живым существом, как человек.       Боже — какой же он всё-таки отвратительный старший брат.       А что хуже всего — у него буквально каждая минута на счету! — однако на него объявили охоту и показываться людям опасно — кто-то обязательно доложит, и начнётся новая погоня. Если его схватят, то уже не сумеет придумать план по освобождению младшей сестры и спасти её из чужих рук, буквально увязших в чужой крови.       Да, Фальконе действовал через третьих лиц, и ярый тому пример — Виктор Зсасз, но разве так уж велика разница? Для Джима её не существовало.       Он обязан исправить прошлую ошибку.       Вытащить младшую сестрёнку и на этот раз сдержать обещание — не понарошку, подобно малому дитю, а на самом деле.       Джим накрыл виски ладонями и сжал их пальцами. Ноздри Гордона расширились, и в воздухе зазвучал свист, иногда прерываемый тяжкими хрипами, словно от удара в живот или давления на горло.       Джим не спешил разогнуться, точно каждая клеточка тела погрузилась в криогенную камеру. Он практически сгибался, подобно увядающему от недостатка солнца цветку в последнем поклоне, и казалось — ещё чуть-чуть, Гордон попросту сползёт с заднего сиденья и распластается внизу. Но прикосновение к плечу откликнулось в нём толчком и вынудило возвратиться.       Джим замер, как при ожидании подвоха или приближении опасности.       Джим выпрямился — потихоньку и с особой неторопливостью. В то время как до ушей доносился чей-то голос — требовательный и обеспокоенный, отчего Гордон поморщился и покачал головой.       — Джим!       Джим отнял ладони от ушей. Руки его на секунду замерли, после чего стремительно упали на колени и стукнулись о них.       — Джим?.. — И снова это гремучая смесь. Раздражительность отозвалась в нём слабо, подобно далёкому и затерявшемуся в кронах деревьев эху, совсем не как раньше — пылко и ощутимо, бывало и вовсе удушающе, когда Джим понимал, что эмоции зашли за рамки и их необходимо было остудить.       Заброшенность.       Безлюдье — примерно такое же чувство могло возникнуть при изучении полуразрушенных старинных домов, запущенных улиц, неухоженных полей. А когда-то каждое из мест было наполнено жизнью — будничной, весёлой и, что самое важное, настоящей, пусть с разного рода проблемами, бедами и горестями.       Оно достигло апогея, поглотив всего Джима с жадным чавканьем и не собираясь отпускать в ближайшее время.       Лёгкое прикосновение — Джим встрепенулся.       Глаза его, огромные и с расширившимися зрачками, уставились на ошалевшую Монтойю, чьё выражение лица говорило красноречивее всяких помпезных и высокопарных речей.       Джим прикрыл веки и откинулся на спинку стула — точь-в-точь как тряпичная кукла с обрезанными нитями, которая более не нужна кукловоду.       — Как ты?.. — донёсся до него не на шутку встревоженный голос Монтойи. Забавно, ведь до недавней перестрелки они готовы были перегрызть друг другу глотки — и не фигурально, а в самом буквальном смысле. — Извини. — Тяжкий выдох, перешедший в свист. — Идиотский вопрос. Твоя сестра похищена, ведётся слежка и охота… — Гордон порывисто дёрнулся и устремил на Монтойю взгляд. На сей раз среди пустоты промелькнула искорка жизни — не благочестивая, а яростная, вынудившая её моментально прикусить язык.       — Не надо, Монтойя. — Джим покачал головой, вяло и устало. Жаль, вот позволить отдых — непозволительная роскошь. По крайней мере, до того, как освободит сестру и вернёт домой. — Обойдёмся без этого. — Гордон не имел никакого желания выяснять отношения и тратить на подобное силы — их и без того мало. Лучше сберечь их на важные вещи — по-настоящему. — Что ещё? — Он увидел заминку Монтойи — её нервные движения пальцев; как она поправляла одежду, прилагая слишком много усилий; бегающий взгляд.       Монтойя открыла рот, будто собиралась сказать нечто важное, но закрыла его, никак не решаясь.       И вот, когда Джим захотел уйти в себя — лишь бы не дёргали понапрасну, Монтойя совершила неожиданное: протянула ему ладонь и принялась терпеливо выжидать его решения. Гордон изумлённо и неверяще моргнул, уставившись на ладонь Монтойи, но в итоге протянул руку в ответ и скрепил немой договор рукопожатием — решительным и уверенным.       Это не оставляло и тени сомнений в установившемся перемирии.       Монтойя приподняла уголки губ в улыбке — вымученной, скованной, но настоящей.       Джим нашёл силы ответить на жест Монтойи, но разорвал рукопожатие первым и ослабил давление галстука. Или ему всего лишь чудилось…       Монтойя постучала по коленям — хаотично и неразборчиво, будто порушенная музыкальная композиция.       — Долго Алана нет… — Монтойя сдунула тёмную прядку и с тоской посмотрела на водительское место, словно от этого действия перед ними в сию же секунду мог появиться Алан с его неизменной широкой улыбкой. Как бы горько ни было признавать, но она успела нехило привязаться к напарнику. — Может, стоит проверить, Гордон? — без агрессии, надменности или высокомерия, а как при общении с давним хорошим знакомым.       Джим потёр лицо — в руках не осталось никаких сил — безграничная слабость. Впрочем, это ощущалось буквально в каждой клеточке, словно Гордона — воздушный шарик, из которого выкачали воздух до последней капли, оставив валяться в грязной луже.       Джим ответил не сразу — благо, Монтойя не торопила, хоть на каком-то интуитивном уровне Гордон ощущал её переживания.       — Уверен, Алан скоро появится… — Джим не успел закончить из-за ниоткуда возникшего звука.       Хлопок! — точно птица, не успевшая вовремя сориентироваться, влетела в машину, сползая по ней.       Лицо Алана оказалось прижато к целому заднему стеклу.       Позади него стоял Альфред, удерживая Алана и прижимая его к стеклу одной рукой.       Монтойя встрепенулась и схватилась за пистолетную рукоять — как по приказу — натренированным и умелым движением, глядя то на сопротивляющегося Алана, то на потенциального врага.       Джим повернулся на звук и вскинул руки в примирительном жесте, стоило Гордону заметить в свободной руке Альфреда нечто странное. Какой-то предмет или же?..       Блеск.       Холодный.       Ослепительный.       Джим тут же нажал на кнопку — стекло опустилось, из-за чего Алан качнулся и едва не напоролся на острое лезвие, которое Альфред держал возле горла.       — Не надо, Альфред! — Джим посмотрел на Алана и приподнял брови. Алан покосился на охотничий нож и, насколько позволяло пространство, кивнул. — Алан — друг, — поспешил дополнить Гордон, дабы раз и навсегда развеять подозрения дворецкого. За несколько их встреч он понял, что Альфред — не тот, кем можно помыкать, и характер у него твёрдый. — Извините, что не предупредил вас. За мной слежка и… — Мужчина покусал нижнюю губу и выпалил на одном дыхании: — Мне нельзя так рисковать.       На секунду Джиму показалось, что Альфред не прислушается к нему, однако опасения Гордона не подтвердились.       Альфред отпустил брыкающегося Алана. Тот пошатнулся, как пьяный, и повел плечом; гримаса боли исказила черты лица, и невольно ладонь метнулась к плечу, которое едва не оказалось вывернуто благодаря дворецкому.       — Прости за это, приятель, — Альфред опустил нож и протянул руку Алану, будто и не собирался в случае опасности перерезать артерии. Алан недоверчиво оглядел его, но пошел на попятную и пожал ладонь. — Осторожно не умею, — с едва проглядывающей улыбкой произнес дворецкий и посмотрел на Джима. Она дрогнула при виде чрезмерной бледности Гордона и пустоты, застывшей в его глазах, — настолько явной, что червячок тревоги затаился в груди. — А… — Он деликатно прокашлялся и продолжил: — Где ваша сестра, мистер Гордон? Мастер Брюс мне уже мозг проел с вопросами, когда вы и мисс Гордон придете в гости снова.       И ведь нисколько не приукрашивал: мастер Брюс часто спрашивал у него, когда можно будет ожидать гостей у них дома. Видать, мисс Гордон понравилась мальчику — быть может, даже больше, чем мистер Гордон. Хоть нет ничего странного: ребенку нужна компания кого-то помоложе.       При вопросе Альфреда Джим вжался в сиденье и впился ногтями в ладони, чуть не потеряв власть над дыханием и сердцебиением. Обычно он всегда держал себя под контролем, в том числе на военных операциях — еще одно кредо, но сейчас установленное правило обратилось в прах и развеялось по ветру.       Джим не мог контролировать себя, по крайней мере, в полной мере. Несомненно, подобное не ускользнуло от внимательного дворецкого — попробуй утаи что-то от Альфреда…       — Ее здесь нет, — ответила за Джима Монтойя, нарочито расслабленно. — Случилось… кое-что непредвиденное. Хоть, если быть совсем уж честной, то тут подошло бы иное слово — нецензурное и грубое.       — Поэтому мы и пришли к вам, — вступил в беседу Алан, не переставая массировать плечо и время от времени морщить нос. Кто бы подумал, что у дворецкого столько силы. — Можем ли мы зайти в ваш особняк, мистер?.. — Он замялся и глянул на Джима, прося у него небольшой подсказки.       — Пенниуорт, — высказался Альфред, четко, ясно и строго, без радушия или гостеприимства. — Что же… раз так — пойдемте. В особняке расскажете более детально. — Дворецкий украдкой поглядел на молчавшего Джима и словно «невзначай» добавил: — Если, конечно, сумеете. — Он выпрямился и зашагал к особняку. На ходу бросил: — И нет — это не мой особняк, а мастера Брюса. — Пусть он и успел полюбить его. Не как место пребывания или проживания, а как настоящий дом — тёплый, уютный и, самое главное, родной, пусть и пустой. Но все же, не променял бы его никогда и ни за что.       Джим не сделал ни единого движения, будто оглох и не услышал Альфреда.       К Джиму вернулось ощущение реальности в тот момент, когда дверца машины открылась, и Алан помог ему выбраться из неё, осторожно встряхнув и произнеся:       — Соберись, Гордон. Если ты расклеишься — ничем не сумеешь помочь ей. Тебе нужно собраться.       Алан не стал пытаться ободрить Джима пустыми словами, вроде: «Я понимаю, что ты чувствуешь» или подобной брехнёй.       Нет.       Во-первых, это стало бы откровенной ложью, ведь тот ад, в котором пребывал сейчас Джим, Алан не мог даже вообразить. Ему не хватило бы фантазии для воссоздания чего-то подобного.       Во-вторых, Алан не мог понять чувства, захлестнувшие Гордона подобно разрушительному цунами. У него никогда не было сестры или брата, что и позволяло ему уменьшить уровень стресса в жизни и переживания за кого-либо. Да, он подружился с Монти и мог считать её лучшей подругой, а не только напарницей по работе, но всё равно это никак не могло идти в сравнение с тем, когда речь шла о близком — твоей родной крови и буквально частичке себя.       Правда, факт оставался фактом.       Джиму необходимо собраться и встать на ноги для спасения сестры.       Иначе ей обеспечена смерть. Медленная и мучительная или быстрая — зависело от желания Фальконе. Алан лишь попытался хоть немного взбодрить Гордона, дабы тот вышел из состояния зомби и смог обрести притяжение к земле.       Ещё не всё решено.       У них оставался шанс.       Она могла быть жива. Если, конечно, ублюдки не решили прибегнуть к пыткам…

***

      Брюс толком и не помнил, когда увлёкся рисованием с активностью и рвением. До смерти родителей такое прослеживалось редко — если совсем нечем заняться было, а вот после…       Всё изменилось — как по щелчку пальцев, отчего половина тетрадей оказалась исписана чёрными ручками и карандашами — Брюс использовал любую бумагу, которая оказывалась в «опасной» близости, после чего втыкал наушники в уши и выкручивал музыку в телефоне на полную громкость. Хорошо, что Альфред не узнал, какие именно песни он слушает, ведь иначе точно прочитал бы долгие лекции.       Карандаш летал по чистой бумаге — точнее, по когда-то нетронутому листку — быстро, размашисто и практически не останавливаясь, словно Брюс писал на настоящем холсте и выливал на него разноцветные краски.       Взмах.       Линии соединились — два лица отразились на бумаге.       Искажённые от ужаса и незримой боли.       Ещё один.       На телах двух людей появились несколько капель.       Добавь красного и получится кровь.       Новый штрих.       Ручка воткнулась в бумагу и пальцы опустились.       Из ртов людей потекли тонкие струйки, словно длинные нити.       Брюс высунул кончик языка и склонил голову набок; пальцы его барабанили по дубовому столу в такт рок-песне, которую он, как и все остальные, поставил на максимально высокую громкость; нога стучала по лакированному и идеально вычищенному полу; один локоть задевал высокую и опасно покачивающуюся стопку книг, лежащую практически на краешке; другой — то и дело прикасался к настольному светильнику — он был исполнен в стиле арт-деко и оттого являлся одним из любимых предметов для мальчика в особняке.       Последняя деталь.       Карандаш прикоснулся к бумаге — сначала слабо, будто он замер в паре дюймов над ним, а после — с нажимом, как при зарождающемся гневе, однако оставить на ней дырку у Брюса так и не вышло: всему виной хлопок входной двери — он отвлёк.       Брюс едва не подпрыгнул.       Пальцы его напряглись и обхватили карандаш, пока каждая мышца обращалась в несгибаемое железо. Но стоило мальчику услышать родной голос — точно такой же важный по значимости, как и речи Альфреда, пусть те отличались занудством, — ребёнок расслабился и отодвинулся от стола.       Ножки стула скрипнули по полированному полу.       Стопка книг опасно покачнулась, как одна из гладких плашек домино, которые вот-вот повалят остальные.       Брюс тут же вытянул руки в направлении книг, словно собирался поймать их одной силой мысли. Повезло, что всё обошлось — пусть стопка опасно накренилась, однако устояла и не развалилась.       Брюс наскоро кинул ещё один взгляд на книги и побежал на звук, чувствуя то, как в груди защемило от непонятного предчувствия — то ли доброго, то ли не предвещающего ничего хорошего. Мальчик не задумывался, желая как можно скорее увидеть мистера Гордона и мисс Гордон. Признаться, ему не хватало её компании и он успел нехило так соскучиться.       Но дурное предчувствие не обмануло мальчишку.

***

      Брюс выбежал в длинный коридор и резко остановился — прозвучал короткий скрип, а сам мальчик практически повстречался лицом со стенкой, но вовремя развернулся к пришедшим.       — Мистер Гордон! — Улыбка — яркая, сияющая и широкая — освещала коридор; в глазах его плясали озорные огоньки, будто перед ним предстало настоящее чудо и к нему вернулись родители, а всё пережитое — лишь жуткий кошмар и ничего более. Жалко, это не так и всего лишь игра воображения. Джим кивнул ему и вымученно улыбнулся, но «улыбка» не коснулась глаз — потерянных, задумчивых и глядящих точно внутрь себя, а не на кого-либо. — Мисс Гор!.. — Ребёнок вытянул шею — он толком не обратил внимания на двух незнакомцев позади Гордона, будто те являлись невидимками, ведь искал исключительно одно лицо — в разы дороже и важнее, но тут уголки губ дрогнули и опустились. Он заметно стушевался и спросил — робко, непонимающе и с долей боязливости, будто заранее знал о предстоящем разговоре. — Где… Ваша сестра, мистер Гордон? — Один вопрос — краска вновь схлынула с лица Джима, из-за чего Брюс тут же обратился к Альфреду: — Альфред?       Альфред примолк и перекатился с пятки на носок — пару раз и плавно. Поднял руку, как при попытке ухватиться за что-то, и опустил её, явно не зная, что ответить.       Брюс непонимающе нахмурился — именно подобная деталь кольнула его в грудь, которая стала подниматься резче и быстрее, ведь за всё проведённое с Альфредом время — дворецкий находился подле него с младенчества — он вёл себя так в те моменты, когда не знал, в какой форме преподнести информацию, отчего и мог теряться.       Это обозначало одно:       Дело совсем плохо, если вовсе не ужасно.       Кровь в венах Брюса остыла и за секунду похолодела, вынуждая пальцы на руках и ногах задрожать от внезапно наступивших морозов, стремящихся сотворить из него статую.       Брюс резко выдохнул и стремительно подул на вспотевшие ладони, после чего скрестил руки на груди и хрипло изрёк:       — Мистер Гордон?.. — Брюс прикусил щеку изнутри, набираясь решимости. — Что происходит? Почему ваша сестра не с вами? С ней что-то случилось? — засыпал он вопросами детектива, не понимая одного: каждый озвученный вопрос — один удар в израненное и обливающееся кровью сердце детектива, жестокий и не хранящий в себе хотя бы капли милосердия.       Джим опустил голову и сомкнул челюсти — желваки его заходили, кадык дёрнулся.       Джим пытался вытолкать слова, но те застревали в горле и не собирались выходить, как бы Гордон ни старался. Благо, стоящие позади Монтойя и Аллен поняли вместе с Альфредом — никто не осуждал и не упрекал за «слабость характера». Альфред так и вовсе перенял инициативу, став личным гласом, за что Гордон мысленно поблагодарил дворецкого за оказанную доброту и понимание.       — Мисс Гордон… — Альфред ещё раз перекатился с пятки на носок, последнее движение, помогающее собраться с мыслями. — К сожалению, с ней случилась беда. — И пока Брюс не успел задать ещё тысячу и миллион вопросов, дворецкий указал глазами на обескровленного и еле держащегося на ногах Джеймса. — Попала в переплёт. — Уголок губ дрогнул, словно подобные речи — всего лишь неудачная шутка, хотя на самом деле дело в нервах.       Брюс пошатнулся буквально на секунду, после чего взял себя в руки, дабы не проявить возникшую слабость перед двумя детективами.       — Что с ней… — Брюс примолк, тщательно обдумывая слова и складывая их в полноценный вопрос — со стороны посмотришь и увидишь, как смазанные шестерёнки внезапно остановились с отталкивающим звуком. — Произошло? — Хотя на самом деле мальчик подразумевал иное — всякий, кто находился в комнате, понял подтекст, свойственный испуганному ребёнку и одновременно жуткий.       «Шарлотта жива?»       Джим не ответил — усталость, в первую очередь моральная, отняла всякую возможность. Повезло, что рядом Монтойя с Алленом находились: Монтойя часто поглядывала на него, пока Аллен время от времени протягивал руку к его локтю, готовясь подхватить. Альфред предусмотрительно приобнял Брюса за плечо и немного согнул пальцы, не позволяя мальчику совершить лишние движения. Сейчас им всем необходимо успокоиться, иначе никакого диалога не выйдет.       — Пройдёмте в гостиную, мастер Брюс. — Альфред подтолкнул Брюса в спину, не позволяя тому обернуться. Послышалось шарканье — это Джим направился за ними, а следом и два детектива. — Там мы всё объясним. — Дворецкий старался говорить и выглядеть бодрым, точно на самом деле ничего не произошло и вскоре к ним должна присоединиться Шарлотта.       Брюс не сопротивлялся, пусть глаза его то и дело метались к канувшему в мучительные раздумья мистеру Гордону. Несомненно, случилось нечто страшное, ведь детектив выглядел хуже неупокоенного призрака — он походил на восставшего из могилы мертвеца, которому невдомёк, что делать и чьи нити находились в руках у вездесущего Кукловода. Удивительно, как он всё ещё держался, хоть изнеможение читалось на лице, как и всё остальное.       Укоризненный кашель — Брюс вздрогнул и поспешно уставился вперёд, почувствовав неприятные покалывания на щеках от стыда за проявленную неучтивость. Нужно было подумать головой, а не вести себя как глупая малолетка, в чьей голове находился не мозг, а сплошные деревянные опилки.       Брюс выпрямился и возвратился в гостиную.       Брюс посмотрел на заваленный стол и, когда убедился, что со стопкой книг ничего не случится, сел на длинный диван и вперился взглядом в детективов, задерживаясь на мистере Гордоне и посылая ему неозвученный вопрос, вынуждая его топтаться на месте и сжимать кулаки; Альфред встал подле и спрятал руки за спину, следуя выработанной старой привычке, точно возвратился в далёкие годы и снова пошёл на военную службу.       — Можете теперь рассказать? — Брюс обращался ко всем троим детективам — так казалось, но на самом деле всё было иначе: он спрашивал исключительно у мистера Гордона, внешне сохраняя вежливость. — Пожалуйста… — добавил ребёнок поспешно, видя замешательство у двоих незнакомых детективов, у Гордона — озадаченность и замешательство.       Джим открыл рот, собираясь поведать основную причину столь неожиданного визита, и практически тут же закрыл его, будто по чужому велению.       Джим взъерошил волосы, придавая им непривычный беспорядок.       — Я… — Слова буквально застревали в горле, разрывая его изнутри, заставляя кадык дёргаться. — Её… — совершил очередную попытку Гордон и потерпел крах, из-за чего мужчина чертыхнулся и почувствовал у себя на плече хватку — твёрдую и контролирующую.       — Отдохните, мистер Гордон. — Альфред надавил — Джим едва не повалился в кресло под давлением дворецкого. — Я продолжу. — Он обратил внимание на Брюса — тот всё так же наблюдал за ними, ёрзая на диване: неизменный знак того, что мальчик переживал. — Мисс Гордон попала в крайне сложную ситуацию. — Мужчина специально не выразился как-то более грубо или жестоко — им нужно успокоить ребёнка. Для подобного необходимы мягкие и деликатные формулировки, которые способны дать хотя бы какую-то надежду. И без того ему трудно восстановиться после смерти родителей.       Брюс сомкнул губы в тонкую линию и украдкой глянул на стоящих позади Джима детективов, подобно настороженному детёнышу, который учуял враждебный запах на территории. Должно быть, им можно доверять, раз они пришли с мистером Гордоном, но всё же…       — Вы ведь спасёте её, верно? — То ли спрашивал, то ли утверждал Брюс у всех детективов.       Они поняли замысловатый намёк Брюса — мужчина вышел вперёд и произнёс: расслабленно и дружелюбно, стремясь расположить и вызвать доверие.       — Алан. Она, — Алан указал на Монтойю — напарница неуверенно улыбнулась и встала подле него. — Монтойя. — Мальчик кивнул, тем самым показывая, что услышал. — Не бойся — мы обязательно спасём Шарлотту.       — Все втроём, — посмела вклиниться Монтойя, специально сохраняя единый тембр.       Но стоило Брюсу опустить плечи, как Джим нарушил тишину — неожиданно и безапелляционно.       — Одному. — Джим поднял голову — неспешно и с некой тяжестью, будто его шею обвязали цепью и металл врезался в кожу. Он оглядел всех поочерёдно: удивлённого Брюса, чьи брови полезли на лоб, и округлившиеся глаза; обескураженного Алана; недобро нахмурившуюся Монтойю, чей суровый вид предвещал очередную распрю; Альфреда — непоколебимого с виду, но Гордон успел приметить дёрнувшиеся уголки губ.       Хоть самая главная проблема — Монтойя: устроит с ней спор и застрянет на часы.       Дурное предчувствие не подвело.       — Какого чёрта, Гордон? — отчеканила Монтойя с таким выражением лица, будто по вине Джима был упущен крайне опасный преступник. — Я думала, мы сделаем это вместе! — Не то чтобы она резко воспылала любовью к сестре Гордона — вовсе нет. Та продолжала оставаться язвительной колючкой, однако поступок девчонки был достойным и вызывал уважение.       Джим чувствовал, как Монтойя прожигала его изнутри — начиная с кишок и заканчивая лёгкими, но Гордон выдержал этот зрительный контакт и не оторвал взгляд, несмотря на возникшее между ними электрическое напряжение.       Он не должен спасовать перед Монтойей. Перед собственным страхом, душившим каждую треклятую секунду. Перед мрачными мыслями и ужасающими сценариями, в которых неизменно лишь одно: смерть горячо любимой сестрёнки.       — Нет. — Одно слово — однако то самое, которое обозначало конец разговора. Точку.       — Нет? — возмущённо переспросила Монтойя. — С чего такое решение, Гордон? — перешла на официальный тон, словно и не возникло недавнего перемирия между ними.       — Вы должны остаться вместе с Брюсом — на всякий случай. — Конечно, Джим понимал, что Брюс останется недоволен — он явно стремился повзрослеть раньше времени, но раз уж мафия столько знает, то вдруг они ещё и про общение с Брюсом ведают? Альфред не справится с группой наёмников. Втроём же у них больше шансов.       Брюс вскочил с дивана, точно пружина активизировалась и вынудила мальчика встать.       — Я не ребёнок! Не надо меня защищать! — пылко заговорил Брюс, буквально на глазах краснея.       Джим мысленно выдохнул и вдохнул. Образ Шарлотты вспыхнул в сознании Гордона, подобно восставшему из ещё не остывшего пепла фениксу. Она бы отреагировала так же — ненавидела, когда её защищали, даже если это делалось из благих намерений. Хоть и сам мужчина вряд ли бы отреагировал иначе.       Иронично — столько времени сестра и брат находили друг в друге исключительно различные качества и пропускали то, что роднило, а на деле они были похожи и их объединяло немало черт. Просто выражались они по-разному, но суть от этого не шибко менялась и оставалась прежней.       — Мастер Брюс!.. — осуждающе выговорил Альфред. — Где ваши манеры и элементарные знания этикета!       — Всё в порядке, Альфред, — прервал его Джим — не желал показаться грубым или бестактным, однако Брюс ведь ни в чём не виноват. Зачем ругать мальчишку? — Брюс, — начал Гордон миролюбиво и непринуждённо, не становясь излишне строгим или мягким, а говоря с Брюсом как с равным — подобное всегда успокаивало детей и вызывало симпатию, которая помогала наладить контакт и избежать лишних проблем. — Я знаю, что ты уже не ребёнок, но те, кто охотятся на меня, схватили мою сестру. — Мужчина постучал по ковру ногой и продолжил, не допуская задержки. Иначе точно вернётся в прострацию и затеряется в лабиринтах. — Они очень опасны и способны на любой чудовищный поступок — в том числе убийство невинных. Поэтому я и прошу Монтойю с Аланом остаться — не потому, что считаю тебя неразумным, слабым или неспособным защитить себя, а потому, что тревожусь о твоей безопасности и не могу допустить, чтобы по моей вине пострадал кто-то ещё. — Джим примолк и выжидающе посмотрел на Брюса — ребёнок потихоньку успокаивался.       В воздухе застыло то, что Джим так и не договорил, — покрылось плотной ледяной коркой и встало между ними, образуя неосязаемую преграду.       «Пожалуйста».       Джим никогда не просил и уж тем более не умолял, но сейчас готов был поступиться всем ради спасения Шарлотты.       — Хорошо, — сказал Брюс, вынудив всех остальных воззриться на него. — Но пообещайте мне кое-что, мистер Гордон. — Не обычная просьба, присущая совсем ещё ребёнку — наивному и местами глупому, настойчивая и требовательная — практически как приказ, который мог разноситься в военных казармах.       — И… — Джим подался вперёд. — О чём ты хочешь попросить меня, Брюс? — Гордон не показывал дрожи, хоть оно и набирало обороты — дал ведь обещание, что найдёт убийцу! Вдруг новая клятва окончательно пригвоздит к земле и не позволит более встать?..       — Верните мисс Гордон. — Брюс замолчал и отвёл глаза, будто вспомнил о чём-то крайне важном, и продолжил — с неприкрытой теплотой и привязанностью. — Шарлотту. Целой и невредимой. — Мальчик протянул раскрытую ладонь, дожидаясь. — Клянетесь?       Джим пару минут разглядывал ладонь Брюса, словно та обратилась в волчью лапу или иную звероподобную. Конечно, Гордон постарается сделать всё возможное и невозможное для этого, однако, зная «милосердность» местных мафий, наёмных убийц и иных маргинальных личностей, нечто держало в тисках просыпающуюся и иногда напоминающую о себе надежду на благополучный исход.       Джим собрался с духом и пожал руку Брюсу — не как мальчику, как истинному мужчине, тем самым показывая: «мы на равных».       — Клянусь, Брюс. Я верну сестру в целости и сохранности. — Джим не сразу разжал пальцы — когда сделал, мельком огляделся на остальных: Альфред деликатно рассматривал одно из многочисленных художественных полотен в их поместье, а Монтойя с Аланом так и продолжали стоять на одном месте. Никто из них не издал ни единого звука, понимая всю важность момента. И пожалуй, именно от промелькнувшего сознания внутри у детектива всё сжалось — судорожно и болезненно, отчего на миг померещилось, что кто-то пробил грудную клетку и обхватил сердце. — Алан?.. — обратился к нему Джим. — Алан вопросительно изогнул бровь, ожидая дальнейших слов. — Можно я возьму машину? — Неловко, конечно, просить о данной услуге после всего случившегося, но сейчас не до лишних скромностей.       — Конечно. — Алан пожал плечами. — Она не настолько уж сильно подпорчена — ездить на ней сможешь, — хмыкнул он.       — Спасибо. — Джим признательно улыбнулся Алану.       — Всё путём, Гордон. Мы зарыли топор войны. — Алан покачал головой. Он на самом деле не таил обиды на Джима — да, Гордон зачастую та ещё заноза в пятом месте, и бывало, он выводил его из себя, а ведь разозлить не столь просто, однако мужчина не видел смысла устраивать новые споры или цепляться в глотку Джеймсу.       Как и было сказано: они — напарники.       Соответственно, должны помогать. Им сейчас лучше быть на одной стороне, нежели по отдельности, а то преступные низы и иные маргинальные личности совсем распоясались.       Джим ухмыльнулся и встал с кресла, потихоньку выпрямляясь и отгоняя из каждой клеточки тела усиливающее изнеможение.       — Я мог бы отвезти вас, мистер Гордон, — вступил в общую дискуссию Альфред, всё так же деликатно и филигранно.       Джим развернулся к Альфреду и свёл брови к переносице. Ну уж нет — и так подверг их опасности; не хватало, чтобы кто-то вроде Зсасза или он сам выследил их и пришёл. Справится в одиночку.       — Я доберусь, Альфред. — Джим не посмел бы просить его о большем, и так дворецкий достаточно сделал. — Останьтесь в особняке и, при необходимости, помогите Монтойе с Аланом. Хорошо? — спросил он, не повышая голоса, не давя, а лишь желая убедиться, что никто за ним не последует.       Альфред выпрямился и неодобрительно нахмурился, но в итоге против воли кивнул. Джим облегчённо выдохнул и благодарно улыбнулся. Он повернулся к Брюсу и на прощание протянул ему руку. Брюс, словно только этого и дожидался, обхватил её с самым суровым видом, на который был способен, из-за чего Гордон мысленно усмехнулся. — Я вернусь, и не один, а с Шарлоттой, — пообещал он мальчику. Брюс кивнул, хоть не сразу разжал пальцы. — Алан? Монтойя? — обратился детектив к своим коллегам. Алан ободряюще улыбнулся, Монтойя бросила короткое: «Без проблем».       Значит, теперь точно можно оставить Брюса — у него надёжная защита с тылом. Ему же необходимо составить план для освобождения сестры.       Джим ещё раз посмотрел на Брюса и слабо улыбнулся, после чего легонько хлопнул Альфреда по плечу на прощание и пошёл к выходу, в то время как дворецкий на всякий случай придерживал мальчика.       «Лотти… — Джим рвано выдохнул и провёл ладонью по лицу, стирая любой намёк на усталость. — Умоляю, держись! Обещаю, я скоро приду за тобой! Лишь продержись до этого момента…»       Джим распахнул входные двери.       Порыв ветра ударил по лицу Джима, как отрезвляющая и жгучая пощёчина.       Хлопок — двери стукнулись о стену, однако Джим проигнорировал это и ступил на улицу, туда, где его ждала младшая сестрёнка — наглая, дерзкая и язвительная, но…       Любимая.       «Держись», — повторил он.

***

      Шарлотта не дёргалась и не огрызалась — шла в неизвестном направлении, подталкиваемая недобро ухмыляющимся Виктором, хоть если быть совсем честной — всякий раз при появлении ухмылки младшей Гордон хотелось вцепиться зубами ему в нос и оторвать. А ещё лучше — в шею и разодрать, подобно дикому зверью, погрузив зубы в чужую плоть и выпустив кровь. Однако всё, что она позволяла себе, — сморщенный нос при появлении стреляющего и острого дискомфорта в области перевязанных частей тела, а иногда — низкое опасное шипение. Правда, вот при любой попытке грозной Зсасз насмешливо хмыкал и смотрел на неё с таким же выражением лица, из-за чего у девушки челюсть сводило от возрастающего гнева, грозящего сжечь её изнутри.       — Долго ещё идти? — с деланным безразличием задала вопрос Шарлотта, держа спину ровно, плечи расправленными — специально, дабы не показывать слабости.       — А что? — Виктор коснулся её поясницы пальцами в чёрных перчатках и толкнул. — Так хочешь оказаться взаперти, котёнок?       Шарлотта мельком закатила глаза, но тут же снова надела привычную маску.       — Всё лучше, чем продолжать видеть твоё лицо, — не удержалась от «маленького» язвительного комментария Шарлотта. — Оно теперь в кошмарах мне будет сниться, — озлобленно процедила она и тут же сдавленно зашипела. Виктор скрутил тонкие запястья ещё сильнее, из-за чего младшей Гордон показалось: одно лишнее движение — и Зсасз сломает кость.       Резкое движение — пятки Шарлотты шаркнули по полу, отчего ушам стало больно.       Пальцы Зсасза дрогнули и разжались — специально медленно, дабы вызвать у нее новую волну раздражения. Что же, у него получилось, так как младшая Гордон пусть и украдкой, но кинула на него полный ненависти взгляд, словно имела способность убить на месте за долю секунды.       Виктор приблизился к ней — всё так же неспешно, из-за чего она попыталась хоть как-то увеличить дистанцию между ними, но мужчина не позволил и вовремя придержал её.       Горячее дыхание коснулось мочки уха Шарлотты, словно сама бездна вселилась в него и говорила через Зсасза, как делали те же чревовещатели с помощью кукол.       Шарлотта выпрямилась — Виктор демонстративно подошёл ближе — теперь его грудь касалась прямой спины девчонки.       — Поверь, милый котёнок, — моё лицо ты ещё не скоро забудешь, — Виктор хмыкнул несколько самодовольно, подобно любовнику после хорошо проведённой ночи. — Да и вряд ли тебе захочется делать это — ты ведь сестра бравого Джеймса Гордона. Паранойя у вас в крови. — Зсасз не отводил от неё взора — глядел заворожённо, одновременно жадно вслушиваясь в интонацию младшей Гордон: примерно так же голодные псы выслеживали желанную добычу.       — Пошёл ты!.. — огрызнулась Шарлотта и впилась ногтями в ладони, не поворачиваясь к Виктору.       Шарлотта приподняла подбородок ещё выше и невольно затаила дыхание, ожидая гнева или схожих эмоций от Виктора, однако ничего подобного не последовало.       Вместо этого Шарлотта услышала…       Смех?       Шарлотта непонимающе моргнула, будто отгоняя возникшее наваждение; мурашки укололи каждый участок тела; кончики пальцев дрогнули; дыхание сначала сбилось, после ускорилось, точно присоединилось к адской бесконечной пляске.       «Я окончательно сошла с ума, и начались галлюцинации?..»       Шарлотта тряхнула головой — резко и быстро — настолько, что она закружилась, и если бы Зсасз не придерживал, она вполне могла упасть.       Нет — слух её не обманывал. Она на самом деле слышала смех Зсасза — жёсткий и с оттенком безумия — не поддельный или наигранный, а истинный. Примерно такой же младшая Гордон слышала, когда приходила к Джерому.       Джером…       Чёрная полоса в жизни. Сколько их ещё будет в этом треклятом городе, ведь хуже уже некуда — от одного ублюдка к другому.       Смех прекратился, оборвался столь же неожиданно, как и начался.       Дыхание вновь коснулось её уха, вызывая у младшей Гордон тошноту напополам с омерзением от близкого контакта.       — Мне нравится твой настрой, котёнок. Ты милая, когда злишься, — Зсасз издал двусмысленный смешок и отстранился — примерно на расстояние вытянутой руки. — Сохрани его. Может, и не сломаешься столь быстро, как… — Он примолк. Младшая Гордон дёрнула плечами и следом расправила их. Сразу становилось понятно, что девчонка не желала терять остатки собственной гордости — ещё одна черта, которая вызывала уважение у наёмного убийцы.       Виктор не страдал излишней эмпатией или человеколюбием — ему платили за трупы и, собственно, результаты, а не высокую мораль. Впрочем, никто в Готэме не обладал хотя бы какой-то моралью, и всякий ставил в первую очередь себя, что вполне логично. Так считал Зсасз до появления Джеймса Гордона — тот стал настоящей занозой для каждого мафиози, особенно для дона Кармайне Фальконе, пусть босс уважал их почившего отца и между ними царило взаимопонимание.       Младшая Гордон… Не только выглядела совершенно непохоже на старшего брата внешне — ещё и характером. Сначала Зсасз вовсе подумал: ошибка, которую босс случайно не учёл, но после стычки и поимки младшей Гордон Виктор осознал, что оказался неправ — на самом деле сестра и брат похожи, пусть для признания этого факта нужно тщательно приглядеться, как при чтении запутанного и сложного детектива.       И сейчас в который раз Виктор увидел отдалённую тень рядом с Шарлоттой — искажённую и не совсем правильную, но похожую на силуэт Джеймса Гордона.       — Я не сломаюсь, Зсасз, — ответила она уверенно и без каких-либо колебаний, будто не ведала о предстоящих пытках.       Виктор не стал ничего говорить.       Распахнул железную дверь — петли на ней заржавели, и натужный скрип прозвучал по подвалу, вынуждая Шарлотту поморщиться.       Протянул ладонь к пояснице — не касался, — держал на весу, словно обладал магическими способностями и мог управлять ею силой мысли.       Толкнул — Шарлотта чуть не оступилась и не полетела вниз по хлипкой деревянной лестнице, но удержалась и ступила на первую ступеньку, ощущая лопатками пронзительный взор Зсасза и чудом не обернувшись.       — Отдыхай, котёнок. — Виктор бегло осмотрел просторное помещение: грязные стены с многочисленными линиями, словно человеческие пульсирующие вены — хватило бы единственного умелого движения, дабы перерезать их; блестящий столик для хирургических инструментов — не менее начищенных, будто они не вонзались в чужую плоть и не вспарывали её тысячу раз, а то и больше; матрас — грязный: на нём ещё остались засохшие ржавые пятна от прошлых «уроков» и «разговоров»; худая подушка; а в середине комнаты, подобно древней и позабытой реликвии, стоял деревянный стул, переживший лучшие времена — подтверждение тому: засохшие пятна крови. — Тебе понадобятся силы. — Мужчина потянулся к двери и напоследок произнёс, точно «невзначай»: — Они тебе понадобятся для нашего дальнейшего разговора.       Хлопок.       Дверь закрылась.       Пара щелчков.       Замок тоже — а вместе с ним и ушли остатки сил из тела Шарлотты, которые не позволяли упасть на колени и завыть в голос — громко, жутко и отчаянно, подобно обречённому призраку, который потерял самое важное и драгоценное — не кого-то, а что-то: жизнь.       Не чужую.       Свою.

***

      Шарлотта подняла голову и перешла на новую ступеньку — шатающуюся и потеряв контроль над телом.       Шарлотта спустилась вниз и, лишь когда почувствовала под ногами опору в виде пола, опустила плечи и позволила себе небольшую роскошь: прижалась к уродливой стене и сползла по ней, разом лишившись всяких сил на крики, ругань, проклятия и иные вещи.       Ничего не осталось, кроме как мерзкопакостного ощущения в груди, которое разрасталось так, словно там обитала чёрная бездна, требовавшая новых ресурсов для голодной утробы.       Пустоты.       Шарлотта не смела глядеть на стул — быть может, позорное поведение, трусливое, однако от одного вида на оставшиеся пятна её бросало в дрожь, и кровь охлаждалась на несколько добрых градусов, из-за чего она в итоге не выдержала и уткнулась лицом в колени, рисуя в памяти единственный дорогой образ, который так дорог израненному сердцу.       Джим.       Её Джим — хмурый старший брат, суровый полицейский, но она знала: внутри у него хранились теплота и любовь. Не жалкие крохи, какие у неё, а настоящие: те, которые способны повести заблудившихся путников и вытянуть их из мрака, подобно бесстрашному Данко. И она дорожила всякой дарованной крохой, сохраняя её в памяти и оберегая душой.       Шарлотта не отнимала лица от колен — не хуже испуганной маленькой девочки, увидавшей монстра под кроватью.       Сколько прошло времени?       Минута, пять, час — Шарлотта не знала, однако мышцы её замерли, и сама она не двигалась — осталась в прежней позе; лишь ресницы подрагивали, в то время как сонливость от всех событий опутывала её в сети, где мохнатый паук вот-вот подкрадётся к пойманной жертве и вцепится в неё жвалами.       — Я люблю тебя, братик. Прости меня за всё.— Шёпот — да, тихий, но вкрадчивый и благоговейный. — Не ищи меня…

***

      Тёплый свет от зажженного камина освещал просторную комнату, играя на стекле бокала, отчего налитый в нём виски казался темнее.       Безмолвие — лживое и давящее на и без того расстроенные нервы Фальконе — вынуждало его усилить хватку и практически уничтожить стакан.       Фальконе поднёс его к носу, вдохнул исходящий запах грецкого ореха и сделал крохотный глоток, словно страшился подцепить заразу. Он покрутил стакан в руке и поджал губы, в то время как чуткий слух уловил звуки шагов — лёгкие и размеренные.       Фальконе не дрогнул: уж слишком хорошо он знал характер шагов и кому они принадлежали.       — Что такое, Виктор? — обратился к нему Дон без пафоса или чего-то высокопарного. Скорее измученно. — Ты ведь не зря пришёл. — Фальконе обернулся на долю секунды: Виктор опирался плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди и склонив голову набок.       Виктор кивнул и метнул взор на камин — задумчивый и без единого намёка на сарказм.       — Джим наверняка придёт за ней, Дон, — заявил Виктор так, будто озвучивал факт. Впрочем, именно таким он и был. Дон ничего не выказал, бесцельно крутя стакан. — Может быть, мне стоит начать, пока ещё есть время? От невесты его никакого прока, — с хорошо спрятанной брезгливостью сказал Зсасз и замолчал, ожидая решения босса.       Фальконе испустил выдох — до невообразимости тяжёлый и долгий.       Посмотрел в стакан, на самое дно, точно стараясь найти там ответ на неозвученный вопрос, чувствуя непонятный комок в горле.       — Хорошо. — Дон выпил виски залпом и даже не поморщился. — Начинай, Зсасз. — Фальконе почувствовал кивок Зсасза скорее на интуитивном уровне. Кармайне дождался, пока Виктор оставит его одного, и, когда это произошло, мужчина потёр переносицу.       — Прости меня, Питер…       Во всём нужен порядок.       Организованность.       Криминал и преступная деятельность — не исключение.       Гордон обязан был доказать, что не станет лишний раз вставлять палки в колёса и мешать, но, к сожалению, вся чета пошла в отца — упёртого барана. А раз он нарушил одно из правил, наказание неизбежно. Джеймс должен был осознавать весь риск, которому подвергал близких и любимых.

***

      Дверь в подвал отворилась.       Петли издали новый протестующий звук, не желая пропускать Зсасза.       Шаг.       Одна из половиц скрипнула, и на миг Виктору почудилось, что нога его увязнет, однако Зсасзу всё же удалось спуститься вниз и не разрушить лестницу.       Карие очи Виктора пробежались по комнате повторно; задержались на излюбленном стуле — уголок его губ дёрнулся, показав довольную улыбку от воспоминаний о прошлых «разговорах»: одни длились всего час, а другие могли продержаться чуть дольше — посмотрим, сколько младшая Гордон выдержит. К слову, о ней…       Виктор забегал глазами — он не сразу нашёл Шарлотту, поскольку та стала словно ещё меньше, чем обычно, и слилась со стеной, став её частью.       Виктор подошёл к Шарлотте и присел на корточки, разглядывая её хрупкую фигурку — и куда же подевалась та стервозная особа? — сейчас он видел подростка или вовсе никому не нужного ребёнка.       — Котёнок, — нарочито нежно произнёс Виктор. Шарлотта вздрогнула. — Я знаю, ты не спишь. Открой глаза и посмотри на меня. — Приказ, завуалированный под «просьбу». Она не отреагировала. Тон Зсасза изменился, обрёл суровость, жестокость и непримиримость, отчего становилось понятно: продолжишь пререкаться — пожалеешь. — Сейчас же. — И тут она всё же послушалась: подняла лицо — бледное, осунувшееся, под глазами тени; губы подрагивают — от ярости к нему или из-за невыплаканных слёз? — Настало время поговорить. — Виктор улыбнулся той самой жуткой широкой улыбкой. — Но ты можешь избавить себя от этого и просто посплетничать с нами о Джиме.       Брови Шарлотты дёрнулись; зрачки расширились, в глубине их вспыхнули искры и превратились в бесконтрольное пламя; губы задрожали ещё сильнее — но не чтобы поплакать, выплюнуть надрывно и свирепо:       — Иди в пекло, Зсасз! — Шарлотта думала, подобное поведение разозлит Виктора, мысленно она подготавливалась к такому исходу, однако Зсасз удовлетворённо хмыкнул, точно желал услышать именно это, и встал на ноги.       — Рад, что ты не растеряла пыл, котёнок. — Виктор указал на стул. — Иди. — Зсасз следил за движениями Шарлотты, буквально за каждым: за тем, как она встала и ненадолго опёрлась о стенку для удержания равновесия, за тем, с какой частотой опускалась и поднималась её грудь; за уголками губ, за пальцами. Но стоило ей обратить взор в сторону двери, как мужчина схватил её за локоть и толкнул к стулу — на сей раз грубо и бесцеременно, будто при обращении с навозным мешком. — Без глупостей, Гордон. — Он положил ладони ей на плечи и надавил. Она села на стул, толстые ремни обхватили её запястья и затянулись — не чрезмерно из-за полученной раны на предплечье, однако ощутимо.       Виктор проверил ремни и направился к медицинским инструментам. Постоял и пару раз провёл над ними ладонью, точно очутился в магазине; Шарлотта пыхтела и дёргалась — ножки стула ударялись о пол.       Виктор подхватил скальпель ловко и умело, подобно настоящему хирургу, и за считанные секунды оказался перед Шарлоттой вблизи, а после приставил лезвие к её щеке и надавил. Лезвие поглотило выступившие капельки крови; Шарлотта замерла и затаила дыхание, лишний раз не шевелясь и пытаясь испепелить Зсасза глазами.       — Посмотрим, из чего ты сделана, — заворожённо произнёс Виктор. Лезвие потянулось вниз. Шарлотта грязно выругалась и дёрнулась — благо, Зсасз успел убрать скальпель, дабы не отрезать лишнего — теперь на её щеке красовался продолговатый кровоточащий порез.       — У тебя ничего не выйдет, тварь!.. — процедила Шарлотта сквозь сбитое дыхание.       — Это мы ещё посмотрим. — Виктор оголил руки Шарлотты полностью, открывая чудесный вид на тонкие синие вены; после схватил её за волосы и заставил приподнять подбородок, в то время как лезвие уже тянулось к целой щеке.       Игра началась.

***

      Джим не знал, зачем возвратился в квартиру Барбары.       В то место, хранившее исключительно плохие воспоминания. Ноги принесли его сюда, и он не стал сопротивляться: голова была забита другими мыслями, из-за чего мужчина никак не мог сосредоточиться на чём-то другом.       Открытая бутылка виски, стакан с наполовину выпитой жидкостью, сценарии — один хуже другого — и всепоглощающее чувство вины — единственные его спутники. Джим сидел на краю кровати, плечи опущены; пальцы вцепились в виски, будто он желал содрать с них кожу и хотя бы так избавиться от боли; носок сапога стучит по полу; в ушах — звуки выстрелов, перемежающиеся с криками младшей сестрёнки, а перед зажмуренными глазами — два силуэта: её, потерявшей сознание и в крови, и его — гадко ухмыляющегося с раненой Шарлоттой на руках.       «Что мне делать?!» — Джим надавил на переносицу двумя пальцами, нога ещё стучала. — «Я должен составить план!..» Но в этом и проблема: мысли разбегались в разные стороны и создавали хаос в голове, от которого ему не раз хотелось припасть лбом к кровати и завыть на весь Готэм, чтобы всякий житель прочувствовал всю степень его агонии.       Джим протянул дрожащую руку к стакану — ещё с закрытыми глазами, поскольку не решался открыть их и оборвать вид младшей сестры, — то ли в наказание самому себе за неспособность защитить самого важного и близкого человека в жизни, то ли намеренно издеваясь над психикой и разрушая её кирпич за кирпичиком.       Стакан качнулся и стукнулся дном о пол. Джим в последний момент обхватил его и практически прикоснулся к нему губами, когда настойчивый звук прервал его, вынудив Гордона перестать двигаться и держать руку на весу, прислушиваясь.       «Почудилось?..» — Джим ещё немного подождал, не повторится ли стук вновь. Собирался завершить задуманное, как он повторился — громче и решительнее, точно незваный гость собирался выбить дверь, если ему не откроют.       Джим чертыхнулся и разлепил веки.       Пару раз моргнул, отгоняя мошек и вместе с ними лик младшей сестры.       Джим вернул стакан на пол и выпрямился — алкоголь ударил в голову, что было удивительно, поскольку выпил он пару стаканов, а бутылка опустела наполовину. Джим на негнущихся ногах направился к двери, раздражённо ворча:       — Сейчас, чёрт возьми!.. — Джим накрыл ручку ладонью и, перед тем как распахнуть дверь, глубоко вдохнул и возвёл очи к потолку, подобно в молитве. — Кто бы ты ни был, я не принимаю го… — Гордон обмер, ошарашенно смотря на незваного гостя. Уж не наступил ли бред от выпитого? — Буллок?.. — выговорил он онемевшими губами и с явным недоверием: перед ним стоял Харви, в руках которого находилось два пакета. — Что ты тут делаешь? — У него не хватало сил — да и, признаться честно, расспрашивать о том, от кого Харви узнал адрес, не имелось никакого желания — мужчина в целом ощущал себя так, будто его вывернули наизнанку и оставили без ничего, помимо физической оболочки, обречённой на бессмысленную жизнь.       Харви предпринимал все попытки для создания непоколебимого и отчасти равнодушного вида — практически вышло, если не считать того, как он иногда неловко переминался с ноги на ногу и сминал пакеты.       Харви пожал плечами, мол: «Да ничего такого».       Джим скользнул безразличным взглядом по пакетам и повторил, истощённо:       — Харви?       Харви закатил глаза и фыркнул под нос.       Напоминание о прошлом конфликте и ударе от Харви всё ещё висело между ними — недосказанность вперемешку с обидой, готовой обратиться скандалом с возможной поножовщиной.       — Ну… Я слышал, что произошло. — Харви снова зашуршал пакетами — уголок губ Джима неприязненно дёрнулся. — По поводу твоей сестры, — дополнил Буллок, словно его напарник нуждался в объяснениях.       Ошибка.       Лицо Джима — не что-то живое, искусная маска куклы — исказило черты, придав отталкивающий и уродливый вид. Харви немедля опустил глаза вниз и суетливо поджал губы, пока Гордон прожигал его уничижительным взором. Не снаружи, а изнутри — покрывая внутренности Харви жаром, текущим в подземных реках.       Голос — противопожность взгляду — многовековой и неразрушимый арктический лёд.       — Короче, — требовательно и сухо. Он не изображал дружелюбие или радушие. — Зачем ты пришёл?       Харви взял оба пакета в руку и поправил шляпу, сдвинув её на пару дюймов ниже, словно прячась от Джима.       — Помочь хочу, — проговорил Харви, как заученную скороговорку, и осмелился посмотреть на Джима — прежняя маска, но Буллок успел увидеть промелькнувшую искру чего-то живого — того, что делало Гордона не просто копом, стремящимся к справедливости в этом богом забытом городе, но и его напарником. Другом, в конце концов!       Джим положил руки в карманы и переспросил вдумчиво:       — Помочь?.. — Джим вгляделся в Харви, на подсознательном уровне выискивая подвох и иную фальшь. — Ты о чём, Буллок? — Фамилию его он произнёс так, словно они никогда вместе не работали и лишь сейчас встретились.       — О том, Гордон, — вторил ему Харви. Правда, без злобы. — Дашь мне зайти или будем болтать через порог, а? — пошутил Буллок — въевшаяся в подсознание привычка, когда хотелось хоть немного разрядить обстановку, — у него ничего не вышло, отчего он стушевался и покашлял. — Слушай, Джим, — обратился он к мужчине — и это прозвучало не как дарованное одолжение. Завуалированная просьба к другу и напарнику в одном лице. — Мне правда жаль.       — Ты о том моменте, когда ударил меня по лицу? — спросил Джим обесцвеченным и будто потусторонним голосом. Угрюмое мычанье — Харви всегда так себя вёл, когда ему становилось сложно признавать неправоту или извиняться. — В пакетах что? — Не из праздного любопытства — просто Гордону хотелось остаться в одиночестве и не слышать никого. — Отрава?       Харви оскорблённо посмотрел на Джима и одним движением открыл один из пакетов.       — Еда, бойскаут. — В знак доказательства Харви протянул Джиму пакет и раскрыл его ещё шире. Джим безразлично посмотрел на содержимое: бургер — большой; картошка фри; красный стакан для напитков — скорее всего, в нём находилась кола; ещё один стакан — наверняка кофе, поскольку каждое рабочее утро Буллок начинал с него. — Для нас двоих. Вот видишь — я забочусь о тебе. — Мужчина закрыл пакет и с вызовом посмотрел за спину Джима. — Дашь зайти?       Джим ещё некоторое время помолчал, упрямо стоя на месте, будто величественный и грозный Голем.       Джим вытащил руки из карманов — могло почудиться, что он собирался отплатить Харви той же монетой, — на деле же Гордон отступил и вяло кивнул, мол: «Заходи». Он закрыл дверь за Буллоком и прошаркал к кровати, не удостоив напарника и толикой «лишнего» внимания — плюхнулся на край кровати и потёр глаза — покрасневшие и с лопнувшими капиллярами от освободившихся эмоций со слезами.       — Какой у тебя план, Джим? — Шуршанье пакетов слегка заглушило тон Харви.       — План?.. — Джим пару раз ущипнул себя за переносицу — боль прошила кожу, вынудив его отвести пальцы от щиплющей кожи. — Я думаю над ним, Харви. — Внимание Гордона привлекла бутылка виски — приблизительно наполовину она опустела, но переливающаяся жидкость так и манила, будто сладострастное пение сирен, которые в итоге топили несчастных очарованных. Мужчина сглотнул и вновь потянулся к ней — подушечки пальцев скользнули по стеклу, и алкоголь моментально очутился в ладони Буллока. — Какого чёрта, Буллок! — возмущённо воскликнул Джим, на что друг скептически поднял бровь.       — Ты хочешь спасти сестру, Джим? — Лучшее средство для взбодрения — правда. Жестокая и неприятная, зато крайне эффективная.       Ладони Джима сжались в кулаки — костяшки побелели; мышцы вернулись в прежнее деревянное состояние, отчего ему пришлось выпрямиться; кадык дёрнулся, заходив сначала то вверх, то вниз; сердце застучало пуще прежнего — от злобы, ярости, ненависти и… тоски.       Джим погряз в ней по горло, как в болоте; барахтался, не понимая, что делает хуже, и посмел сдаться. Впасть в состояние, присущее пациентам «Аркхема» или ещё хуже, занимаясь самобичеванием и даже не думая о вариантах спасения Шарлотты. Ещё и к бутылке посмел приложиться!..       «Какой из меня старший брат после этого?» — с горечью подумал Джим.       — Джим. — Харви встряхнул Джима, вынуждая напарника обратить внимание на него.       — Что?.. — едва вымолвил Джим, вперившись в серьёзного Харви глазами.       — Ты хочешь спасти сестру, Джим? — повторил Харви вопрос. Джим неспешно кивнул. — Скажи.       Джим открыл рот и практически тут же закрыл — рыдания подкрались к горлу, грозясь выдать Гордона с потрохами. Пришлось сглотнуть тугой комок и прочистить горло, дабы выдать внятное:       — Хочу.       — Вот и хорошо. — Харви хлопнул Джима по спине — ободряюще и мощно, отчего Гордон чуть не упал с кровати. — Поэтому прекрати жалеть себя, топиться в пойле и заниматься прочей хренью, солдатик. Нам ещё язву спасать, а тебе после этого продолжать быть хорошим копом. Я-то плохой, — хмыкнул он с доброй иронией и отложил бутылку на прикроватную тумбочку. Потом направился к пакетам, оставленным на кухне, и вернулся к напарнику с двумя бургерами. — Поешь. Может, так быстрее идеи появятся.       Джим взял бургер и откусил кусок — крохотный, тщательно пережёвывая и обдумывая речь Харви.       Джим сглотнул и, пока не успел передумать, выдал то, что тревожило его:       — Почему ты помогаешь, Харви?.. — Джим потёр глаза, не позволяя сонливости одержать победу. — Ты ведь не любишь мою сестру. Так зачем?       Харви фыркнул — насмешливо, как любил делать в компании Джима.       — Не хочу видеть твою постную рожу во время наших совместных миссий, — пробурчал Харви ворчливо. — Когда она у тебя появляется, самому хочется в запой уйти и не возвращаться. Так хотя бы будешь улыбаться и дальше вести себя как наивный пай-мальчик. — Буллок потёр кончик носа и добавил, понизив тон на несколько децибелов. — Да и не то чтобы я её ненавижу. Так — бесит. Твоей сестре рогов и хвоста чёрта не хватает. — Мужчина украдкой взглянул на друга в тот момент, когда губы Джима дрогнули в подобии улыбки — натянутой и призрачной, однако она появилась, что уже огромный прогресс! — Вернёмся к плану. Есть идеи? — Он сел подле Джима, поедая бургер и готовясь выслушать любые предложения.       У них ещё есть шанс на её спасение.       Правда?..

***

      Вопль раздирал её изнутри.       Безумный — будто она окончательно лишилась рассудка и на замену ему пришли жуткие галлюцинации.       Первозданный — так же могли кричать древние боги, павшие вглубь бездны или Тартара, потерявшись на века вечные. Люцифер, чьи крылья вырвали в назидание за непослушание и Создатель отправил его в вечное изгнание на бренную Землю — в царство, страшнее Ада и существ, обитавших в нём.       — Можно всё прекратить, котёнок.       Момент фальшивой ласки.       Следом — кровавая пелена и усиливающаяся пульсация в области ногтя, — будто Зсасз вырвал его с корнем.       — Ну же, котёнок.       Шарлотта вздрогнула — из последних сил и медленно подняла голову, — щеки, подбородок и лоб были покрыты кровью. Будь рядом Джим, наверняка поморщился бы от вида оставленных порезов и иных видов ран.       Шарлотта вдохнула столько воздуха, сколько лёгкие позволяли, и выплюнула под ноги Виктору плотный кровавый сгусток.       — Катись в ад! — Шарлотта рвано выдохнула и мгновенно обмякла, хоть упрямо держалась за ниточку и не позволяла себе проявить хотя бы грамм слабости.       Она — не просто сестра полицейского.       Не только дочь известного прокурора.       Она, мать его, Гордон.       Она не сдастся и не опозорит фамилию семьи.       Никогда.