уши-бамбук

стеклянный небесный колпак, повсюду мрак, мир громоздится наростами, выростами, многоэтажками с общим корневищем, фокс идёт, заметая штанинами снег: здесь должен начаться частный сектор, и пластиковые кони в дворах, стенки-гармошки гаражей, но продолжаются многоглазые насаждения, — пальто согревает, как умирающая, расширяющаяся звезда. а внутри выпадает самая нужная пуговица, держащая шпалы в брюках, неразмерный сгорбленный хребет и цепкие пальцы, её плотно пришивает синей нитью, как пластины у динозавра на хребте, нечто милое, нежное, как лимонное пирожное с молочной начинкой, как туман, блестящую то ли рыжим, то ли розовым, пуговицу обязательно нужно найти. она теряется в снегу и одинаковых улочках: фокс льётся вдоль бетонных стен, скрепит утонченными, скрученными в верёвочку носками ботинок, не замечает фонарей и нигде не находит её. подрезает мигающая, как фонарь, тоска с привкусом персика, — из выключенных окон высовываются округлённые головы астронавтов, те выпадают из скафандров, переходят за оконные рамы в млечное, снежное, похоже вечное, — наст как отдельный дышащий разум, плюется пылью, если разломать затылок, гаркает, заставляет петлять по кругу, заживляет на хрусткой коже следы. гулко доносятся выкрики из насиженных оконных мест, уши-бамбук, впитывают и отражают каждый звук, пищат сверчком и школьным звонком, — под звон черепаха ползёт дальше, дальше, колышутся рыжие фонари, — «посмотри, посмотри». звон переходит в клёкот землетрясений и извержений, показываются искомые маленькие домики, припаркованные жёлтые автобусы со спущенными шинами, снег мерцает слишком быстро, — в мире-наросте плюются розовой пылью вулканы, прямо в глаза, прямо в окна. дети за ними приводят в порядок циферки, раскладывают молочные зубы и скалятся, забираясь на чердак, — фокс останавливается у дома, — сайдинг и лакированное от влаги и гнили крыльцо, а внутри дружат мальчик и летучая мышь, — он в ней примеряет перепонки, а она в нём точит коготочки, меняет цвет глаз. стук бамбуковых ушей переходит на прилично-мятные стены, на кресло в вязаном пледе на крыльце, дом подрагивает и разбивает стропильную голову, — это настоящая лава, и хлопают крылья, и детский, с издёвкой, смех, — «подойди, подойти», ближе, ближе, — снег плавится в космическую плазму, в уголь, в сердце черной дыры, фокс оступается, чуть не падает, узкие ботинки усердно проскальзывают по замёрзшей корке, — фокс отскакивает от странно горящего дома на другую улицу. рвущиеся перепонки крыльев и маленькие тушки как воздушные змеи, — схватить верёвку, может, она превратится в раздвоенный едкий и ядовитый язык, или унесет в плывущие от оттепели дали, — спёкшийся снег чиркает внутри, почти выдирает из замёрзшей земли, но фокс остаётся на черепахе. для чего-то великого, высокого, черепаха качает головой в жидковатой зернистой темноте, нужно разморозить сердце этой заснеженной земли, вывалить его на плац, пусть гниёт и дышит, пробует солнечный жар на вкус. тяжело ползёт стеклянный колпак, в голове сжимается перламутровая мишура, или её жмёт рука за пределами колпака, — поверх звёзд и ночного кобальта его обнимает нечто тягучее, как нуга, антропоморфное, фокс сквозь небесное желе разглядывает и родинки-сердечки, «как у куриц», — приносится ветром, отскабливает вмерзшие в землю каблуки, — и родинки-глаза. невесомо-нежное превращается в рыжеволосое, меткое, четкое, подрезанные концы вровень со скулой, бледно-леденцовые губы темнеют в пьянящую кровь, — джинса показывает язык форменным брючинам, и портфелям, и лекциям, — «хей, догони, ботаник!». фокс на время оставляет стоячие воротники с наросшими джунглями, столетними лианами, мурлычущими колыбельные на ухо, — и поедать автобусные билеты, челюсти-компостеры, незнакомая девочка превращается в рыжую, из рыжей в дану, и танцы под гитару и без неё, круглые качели с сеткой, розовые зимние и оранжевые бархатные летние дворы, воротники пальто, морщинистые волейбольные мячи. кусать её губы, — чистейшие озёрные кристаллы, такие нимфы берегут для мифов и легенд, — остановки обнажают штык-ножи, «ой-ой», — фокс падает, летит, как самоубийца, вместо вымощенного моста и дрожащих от течения рек живая, глотающая время темнота. коленки-кнопки, клетчатые фланелевые пижамы, у даны пушистый некрупный шпиц, а рядом детский дворовый корт, мяч летит через сетку, облако и луну, та стекольно, матово отражает больничный блеск. фокс кренделем выворачивается из сна, полупризрачный пёс топает и прячет нос в белье. у даны болезнь. у даны была болезнь.