Трафарет

Новая версия меня, я был там.

Я машу на прощание концу начала. Djo - End of Beginning

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь пыльные шторы, падают на идеально заправленные кровати. Они пытаются лизнуть стол, заваленный проводами и старыми телефонами, доползти до небольшого комода с широким зеркалом, в котором отражается тучная фигура единственного героя. Тот смотрит в телефон, сжимает в руках и начинает неторопливо собирать провода. Один за другим, они все в итоге оказываются в плотной сумке, тяжелой из-за компьютерной техники. Старатель, явно не ожидавший, что на пенсии освоит еще и навыки хакера, тяжело вдыхает пыльный теплый воздух. Мельком бросает в зеркало взгляд и кривится. Уже не щетина, борода оплетает его скулы и подбородок, а волосы топорщатся, как у байкера. Совсем себя старик запустил, потому, оставляя на постели телефон, идет в ванну, бреется налысо, бороду эту тоже сбривает. Все равно его и так не найдут. Навыки маскировки, будь они неладны, за это время сильно взлетают. Кажется, Энджи даже понимает некоторых злодеев чуточку лучше. Например, сына. Как он мог не узнать Тойю? Как он… мог. Потому что шрамы — отличное средство, чтобы либо от тебя отводили взгляд, либо вовсе не узнали искаженные черты знакомого лица. Умно. Жаль, Энджи еще не добрался до такой степени отчаяния. Хотя, в его случае, если он еще пару недель пробудет наедине с этим болтливым пизд… — Стара-а-тель, — тянут по ту сторону двери, и от этого голоса у Тодороки одновременно отлегает от сердца, и начинает кипеть огонь в жилах. — Вы не один тут, мне тоже нужно. — Что-то узнал? — Энджи чуть не зашибает дверью паренька, благо тот свою реакцию с учителем Тодороки тоже подкачал. — Ну как сказать, — пожимает плечами Акайо, шмыгая за дверь. — Сча, сделаю свои грязные дела, а то мой бедный мочевой пузырик… Старатель пытается, очень пытается контролировать себя и не зашибить пацаненка. Иногда Фурукава был олицетворением самого бесящего существа на Земле: шумный, разговорчивый, пытающийся влезть в душу. К сожалению, последнее у него получается все чаще. — Короче, — спустя двадцать долгих минут, из которых десять Старатель потратил на отжимания, две на дыхание, и осталось даже на медитацию, за чем его и застает Акайо и, смешно хрюкнув, садится рядом на пол, принимая куда более неуклюжую позу лотоса. Есть правило: не мешать медитировать, а если видишь, то присоединяйся. — Короче? — Энджи глаза открывает, но дыхание бережет, чтобы огненная сторона не светила раньше времени в окна. — Временник в последний раз появлялся недалеко от Тоехаси, но я нашел интересную запись с камеры наблюдения. Вы же знаете, если меняется время, то я это не узнаю, все-таки время меняется… — Тоехаси, значит, — тянет Старатель и медленно поднимается, а следом на ногах оказывается и Фурукава. — Я думаю, лишь полагаю, конечно, но возможно, если исключить все невозможное… — Акайо, — устало выдыхает Энджи, натягивая на плечи куртку. — Одна камера в порту маленького речного городка ведет себя странновато. Точнее, ведет она себе обычно, и на записях ничего, но запись хранится сорок восемь часов, ровно, без секунды, но у нее всегда будто есть еще пара-тройка секунд в запасе прежде, чем очистить данные. Акайо слеповато щурится, когда они выходятся из номера придорожного мотеля. — Вам, кстати, идет этот брутальный стиль, — щебечет он, пытаясь помочь с сумками, но быстро сдается, стоит только взглянуть в серьезное лицо Старателя, скрытое кепкой. — Почисти тут, — кидает сумки в багажник Тодороки, и Фурукава, улыбаясь от уха до уха, ныряет в телефон в собственном кармане. Мобильник чуть не разбивается, благо Энджи успевает его схватить возле земли и выругаться всласть. Уже в машине Акайо снова возвращается, в этот раз на заднем сидении, непонимающе хлопая глазами. — Путь проложишь? — кидает в зеркало заднего вида взгляд Старатель, из-за чего смущенный Фурукава снова ныряет в свое пространство. То, что их не ищет полиция и герои играет только на руку. Акайо все еще делает вид, что работает на Рассвет также, как и сам Старатель. Сейчас он в долгом отпуске по собственному желанию, ищет токийскую мафию далеко от Токио. — Опять у вас тихо, — фыркает Акайо на соседнем сидении, пристёгивается, когда Энджи все-таки перекладывает телефон вперед. Он включает радио, благо, пацан понятливый и больше не пытается показать свой вкус на дабстеп и «улетное техно». Волна разносит сначала тихий джаз, а затем и новости. Сегодня герой Полухлад-Полужар задержал злодея Пульт А. Напомним, что Пульт А был оппозиционером Рассвету, выступая за терроризм и… — Он был придурком, конечно, — тихо делится Акайо своими злодейскими познаниями. — Но он не был настолько опасен, чтобы Шото его задерживал. Старатель рядом кидает косой взгляд на парнишку, и тот слегка тушуется. — Размещал на форумах свои суждения о Рассвете и призывал к митингу. Один он собрал, да, они, кажется, разгромили аптеку на окраине города, но все были целы. Вот хотел второй марш, но не случилось. — Тебе его жаль? — прямо спрашивает Энджи, выкручивая руль на повороте. — Не то, чтобы, — пожимает плечами Фурукава, глядя в окно. — Он бил свою подружку, бухал часто, да и в целом был неприятным человеком, но я бы не записал его в злодеи. Честно сказать, никого бы не записывал. Старатель молчит в ответ. Мальчишка еще, не будет он рассказывать про злодейскую сторону и… — Людям ведь, на самом деле, не нужны герои, — выдыхает бывший герой. — Людям нужно знать, что они защищены от всего плохого. — Никто не может быть защищен от плохого, господин Тодороки, — не меняя свою позу, легко пожимает плечами Фурукава. — Никто не застрахован от плохой компании, от неправильных поступков или от себя. Поэтому я и говорю, герои, как и злодеи, это пережиток прошлого. — Да? А кто тогда по-твоему нужен? — усмехается Энджи, слыша странный скрежет на крыше автомобиля. — Как кто? Другие люди, единомыш… — Ложись! Руль в руках Старателя резко нагревается, когда тот выворачивает его со всей дури. Машину мотает, Энджи успевает нажать на тормоз, вывернуть руль, чертыхнуться, глядя в лобовое стекло. Там, в метрах двадцати от их автомобиля, только-только встает на ноги знакомый злодей, упавший с их крыши. Весь в черном синоби-сёдзоку, налобный протектор лишь кусок металла, дзукин не просвечивает, потому лицо разглядеть невозможно. Но Старатель и так знает, кто это. И что с ним будет тяжело. — Живо в телефон, — почти не размыкая губ, произносит Энджи и дает по газам, пытаясь сбить нерадивого пассажира. В метрах пяти от капота фигура исчезает в тенях, отбрасываемых автомобилем, и Старатель гонит вперед, прекрасно понимая, что теперь им так просто не отвязаться. Наемники, особенно такие, как Шаус, свою жертву не выпускают из рук. Перед глазами Старателя мелькают кровавые картинки двадцатилетней давности: вся маленькая деревенька, примостившаяся возле Фудзи, была полностью вырезана на закате. Старики, дети, женщины, не пожалели никого, кроме мальчишки лет пятнадцати, облитого кровью с ног до головы. Старателю Всемогущий не поверил, молод еще был герой, чтобы делать такие смелые заключения. Убийца — подросток? Невозможно. Знал бы Яги, как ошибался. Теперь этот ниндзя с причудой становиться тенью начал охоту на него, на Старателя, и все бы ничего, если бы с ним не было пацана. Позади раздается движение и Энджи успевает дернуться, когда катана пронзает руль, где только что была его правая рука. Гори. Огонь тонкой струей опаляет заднее сидение, озаряет ярко, но обивка уже горит, как и багажник. — Что делать? — вопит рядом появившийся Акайо, глаза от страха округляются почти до мультяшной формы. — Лезь назад, — Старатель успевает спрятать телефон, да и Фурукава быстренько исчезает, когда снова раздается этот прилипчивый звук на крыше. Плечо стреляет болью, герой бьет огнем ввысь, несется на горящей машине вперед, прямо с нескончаемым склонам. Там, внизу, плещется пучина, черная вода наверняка способна поглотить даже огненного героя. Катана вновь прошивает горящий салон, пытается дотянуться до шеи, но Энджи успевает перехватить лезвия, почти лишаясь пальцем, и вплавить в руль прежде, чем открыть дверь и выпрыгнуть. Всего секунда, и почему-то перед глазами вся жизнь. Детство, где его воспитывали в такой же строгости, как и он своих сыновей. Юность, в которой был выбор, и Энджи сделал его, сделал, но почему-то оказалось, что со временем все не так. Помни, сын мой, — вещал отец в традиционных одеждах, неспешно прогуливаясь по цветущему саду, — огонь питается, как и все живое на этой планете. Тебе решать, чем именно его кормить. Энергией жизни своей, и тогда ты сгоришь быстро, сгоришь молодым, страхами своими, которые могут привезти тебя на путь злодея, на путь труса и слабака, или яростью — тем, что будет помогать тебе в борьбе за свою жизнь и жизни всех людей. Перед глазами Рей, опускающая свой взгляд вниз, боящаяся посмотреть ему в глаза в первую близость. Уже позже, когда у них зачалась Фуюми, она тихо, но страстно шептала имя Тодороки ему в ухо. Первые шаги Тойи. Первый зуб Фуюми. Первый класс Нацуо. Первый бой Шото. Какой же он идиот, раз позволил питать свой огонь страхом. И вот где он сейчас. Машина летит с обрыва, Энджи так хорошо видит, как тень отделяется от автомобиля, как ползет верх стремительно, даже видит, как блестит сталь катаны, но все это выжигается истинным яростным огнем. Никто не тронет его и его семью. Никогда. Даже сам Энджи Тодороки. Огонь из алого постепенно превращается в оранжевый, белея на кончиках пальцев. Совсем как у Тойи. Совсем не больно. Старатель выжигает скалу прежде, чем свалиться от потери крови. Последнее, что он видит, трясущиеся губы этого мальчишки Фурукавы, который зовет его по имени. Вот невоспитанный пацан…

***

Достаточно странно смотреть на себя со стороны. И сначала даже не понимаешь, что ты — это ты. Но вот семилетняя ты сидишь на каком-то большом, резном сундуке. Когда он появился в жизни — загадка. Может, гуляя с отцом по широким улицам Токио, он пылился в углу одной из антикварных лавок. Может, он был в гостиной семьи Тодороки, завешанный вязаными белыми салфетками. А может этот зловещий сундук, вырезанный из красного дерева, с резными позолоченными ручками и высокими ножками — плод фантазии, отдаленно похожий на гроб. Изуми не знает, оказываясь в собственных чертогах разума. Там она, только еще ребенок, сидит на этом сундуке, в каких-то рваных тапочках и укутанная в белую простыню. Из-за черных волос не видно лица, девочка всячески закрывается, сжимается и, кажется, даже не дышит. Взрослая версия Изуми только смотрит в это черное, тягучее пространство без пола и потолка, смотрит на подсвеченную голубым светом девочку, испуганную и одинокую, и не может ничего сделать. Не пошевелиться, не вдохнуть, не позвать. Остается наблюдать за страданиями ребенка, похороненного глубоко внутри себя. — Изуми? Прохладная ладонь Хэджайма на ее лбу ощущается гранитной плитой. Другой рукой он сжимает плечо, впивается до боли. Пытается вытащить из своеобразного транса. Изуми четко слышит его голос, разносящийся набатом по собственному нигде, но вот сама что-либо сказать не может. — Изуми! Она пытается сделать шаг до девочки. Удается вытянуть руку, которая вдруг весит несколько тонн. Тяжело, как в воде, Изуми пытается сдвинуться, прикоснуться к самой себе, но чужая причуда вырывает ее из измерения. — Зачем? — голова взрывается знакомой болью причуды, Кодзи шипит и тяжело дышит, чувствуя холодный пот на спине. — Потому что нельзя так быстро, — строго осаждает Хэджайм, поднимаясь с коврика для йоги. Отряхивает брюки, отворачивается и идет наливать воду. — Почти, — Изуми тяжело разваливается на коврике. Смотрит в белый потолок, совсем не похожий на черное нигде. В руки ей приземляется стакан с прохладной водой, жажда вдруг действительно бьет по горлу, заставляя девушку сесть. Хэджайм недовольно проходит к своему столу, тяжело садится, расфокусированный взгляд устремляет в окно. Кодзи внимательно за ним наблюдает. Интересно, и как его причуда работает? Даже Айзава не мог противиться воле, а Хэджайм может как-то ее гасить. — Ты странно взаимодействуешь с квирком, — в который раз говорит ей глава, когда молчание становится слишком долгим. — Нормально я взаимодействую, — моргает Изуми и встает, разминая затекшие конечности. Бег по утрам с Ястребом помогает держать форму, а силовые тренировки с Изуку учат базовым основам самозащиты. Изуми вполне нравится, как складываются ее веселые три недели, проведенные в поисках собственного Я. Она невольно вспоминает первый завтрак в общей столовой. Люди не особо рады были видеть нового убийцу, косились в ее сторону, потому, защищая друзей, Изуми приходится сесть за отдельный стол. И пусть она видела прямой взгляд Кейго и Изуку, которые сидят в кругу своих знакомых, видела махающую ей Тогу за столиком со злодеями, Кодзи добровольно выбирает изгнание. Так проще. Но только первый глоток кофе прокатывается по пищеводу, как рядом все-таки садится Химико, фыркает, что психотерапевт загонит себя таким завтраком в могилу, а следом уже за стол приземляется Изуку с подносом, на котором жареная яичница с беконом и тосты. — Не стоит, — тихо говорит Изуми, глядя в зеленые глаза. — Это уже не тебе решать, Изуми, — мягко осаждает Мидория, отпивая от своего стакана апельсиновый сок. — Мы все взрослые люди и делаем свой выбор. — Как пафосно, — фыркает Тога, — просто скажи, что тебе скучно сидеть за столом, где обсуждают только спорт и еду. И подвиги крылатого засранца. — А кто это у нас крылатый засранец? — присоединяется к ним Иприт, а следом и почти весь злодейский стол. Остаются только Даби и Пятно, но те и вовсе выходят из столовой. Так, постепенно, их стол соединяет в себе и Ястреба, который садится с ними на следующее утро, и Яло, которая морщится от слишком красноречивых взглядов в их сторону. А затем к ним приходит и Спенсер. Взаимодействия с доктором Спенсом складывается удивительно гладко. Изуми даже ищет подвох, но не читает его, просто наблюдает за ним, когда он садится за один стол, подальше от остальных, но все равно рядом. Будто шпионит. — У тебя проблемы с формулировками, — вырывает ее уже во второй раз голос Хэджайма. — В каком смысле? — Ты ломаешь волю… — В этом моя причуда. — … но не вселяешь желание выполнить то, что ты говоришь, — монотонно продолжает глава, сцепляя пальцы в замок и впиваясь нечитаемым взглядом в Кодзи. — Ты сама рассказывала, что был кейс, когда человек хотел чего-то, и ты решила его проблему без собственной боли. — Я думаю, боль была, просто я ее не почувствовала, — Изуми садится напротив Хэджайма. — Вряд ли, — хмурится глава. — Попробуй в следующий раз менять формулировку. — И как? — Изуми пожимает плечами. — Давай-те вы захотите умереть, так, да? — Не так утрировано, — снисходительно улыбается Хэджайм. — Ты не просто так выбрала стезю психотерапевта, полагаю, читая некоторые эмоции человека, ты легко сможешь им манипулировать. Без боли для тебя. И для причуды. — В стрессовых ситуациях немного не до копания, — вежливо напоминает Изуми. — Бей или беги, основа принципа. — Твоего? — Здравомыслящего мирного, который сталкивается со злодеем, мы все читали пособия по встрече с ними в школе. В основном там говорят о том, что нужно выбирать второй вариант. Хэджайм чуть кивает головой, будто бы соглашаясь. Обманчиво покорно, Изуми особо не верит в это, потому быстро прощается и выходит в закатные краски, вздыхает тяжело, идет к себе в кабинет. Конечно, больше популярностью он не пользуется. Но остались Тога и Яло, да и Спенсер… с ним было тяжело. В отличие от девочек, которые хоть и рассказывают по крупицам, но что-то рассказывают. Химико недавно сама вспоминала мать, а Яло, сквозь все это марево вранья и выдумок, проговорилась, что семью свою она любила. Особенно пса. А вот доктор больше предпочитал абстрактные разговоры. Про чемпионат мира по бейсболу, теорию относительности и квантовой физике. А еще помогал писать докторскую, которую с неожиданностью для себя начала Кодзи. И вроде тема проста и понятна: злодейства, психологический механизмы преодоления. Да вот только оказалось, что когда злодеем считают уже тебя самого, писать по другую сторону жизни оказывается приятным. — Децентрация, — занудствует который вечер подряд доктор Спенс, читая наброски психотерапевта. — Я уже говорил, что в научном сообществе не принимают злодеев? Нет? Так вот… — Очень смешно, — фыркает Изуми, отнимая ноутбук с чужих рук. — Я не собираюсь оправдывать героев или злодеев. — Напиши книгу, она станет бестселлером. — Я человек науки, — мягко улыбается Изуми, отчего бедный Спенсер морщится. — Что расскажешь сегодня? — А что ты хочешь услышать? Изуми устало выдыхает. Глядит пару секунд в чужие глаза, усталые, но еще с озорным огоньком. — Твои сны, — неожиданно для доктора начинает Кодзи. — Ты видишь сны? — Сны? Да, вижу, а как это поможет… — Цветные? — Нет, обычно нет, — хмурится доктор. — Обычно мне нужно перерезать синий или красный провод, иначе бомба взорвется. Ему явно не верят. Спенс фыркает, встает и идет к окну, разглядывая что-то в закатном солнце. — Мне снится мама, — его неподвижность становится почти ненормальной, будто доктор и дышать перестает. — Она у меня болела шизофренией. Изуми невольно выпрямляется. Болезнь может передаваться по наследству, потому… — Будто из-за меня все. После моего рождения ей становилось хуже и хуже, мне пришлось ухаживать за ней с одиннадцати лет. А в восемнадцать я сдал ее в больницу. Хотел учиться, мир открывать. Она безобидной была, только голоса слышала, а я не мог помочь. Ничем не мог. В мой двадцатый день рождения она покончила с собой. Написала, что винит меня в своей смерти. В палате написала, кровью своей. Фигура оживает, двигается вдоль стены, а затем устало садится напротив. — Прости, — тихо говорит Кодзи. — Не хотела. — Рано или поздно надо было кому-то сказать, — усмехается криво Спенс. — Я только не понимаю… — Почему? — Да нет, это я как раз-таки понимаю. Не понимаю, зачем столько лет притворяться, что любишь человека, чтобы потом, прямо перед смертью, сказать правду. Глупо. Изуми молчит, тактично и понимающе. Через несколько минут они прощаются, и Кодзи, устало откидываясь на кресло, раздумывает над тем, сколько еще ей предстоит выслушать боли и травм, слез и речей, прежде чем сойти с ума самой. Ноутбук она закрывает, накидывает ужасный вязаный плед, который сюда для красоты притащила Яло, на кресло и собирается уже уйти, но легкий стук в дверь вынуждает замереть у окон. Хэджайм? Вряд ли, они уже виделись. Пациентов на сегодня нет, а вот недоброжелатели могут запросто зайти сюда, пусть и знают чужую причуду. Хотя… Она встречает врага лицом к лицу, гордо вскинув подбородок. Невольно уголок губ дрожит в сдерживаемой улыбке, пока голос остается ровным, даже ледяным. — Что ты тут делаешь? — Пришел на прием, доктор А, — усмехается вальяжно Даби, неспешно закрывая за собой дверь.