Трафарет

Что над нами — километры воды Что над нами бьют хвостами киты И кислорода не хватит на двоих Я лежу в темноте.

Nautilus Pompilius — Дыхание.

— И как долго это может… продолжаться? Голос Кейго Таками ровный, но в нем без труда угадывается пресловутая забота. Даби немного от этого тошнит. Он молча садится в угол на жесткий стул, внимательно наблюдая, как местный доктор, немолодая седая женщина с дряблой кожей и удивительно молодыми руками всовывает иглу в вену психотерапевта. — Приступ, — докторша уже смерила пульс, реакцию зрачком и что-то еще, чего Даби не знает и знать не хочет, — может быть летальным. Похоже на инсульт. — Это не инсульт, — устает он быстро от несуразных предположений, приковывая к себе внимание всех в палате. В больших окнах, в которых, по-хорошему, должно было слепить солнце, отсутствует даже блеклая луна. Потому яркие лампы бьют больно по глазам Изуку и Тоги, тоже замерших неподалеку, и детям, которых Даби и Изуми вроде как спасли. Но ребят уводят, не мешая процедурам врача, после объявления о том, что их драгоценный спаситель выживет. Вскоре и докторша, имя которой Даби не хотел запоминать, также выходит, оставляя Ястреба и Даби один на один. Птица садится возле койки, пока Даби рассматривает темноту за окном. — Каждый раз, как использует причуду? — вопрос Ястреба больно царапает слух Даби, но тот молчит в знак согласия. — А на тебе использовала? Первая вспышка — послать его как можно дальше. Но затевать драку сейчас, здесь, Даби не вправе. Он устало выталкивает из себя скупое «нет», вжимая голову в плечи. Нет это пусть и уверенное, но… что будет, когда Изуми использует? Злодей гонит мысли прочь. За окном уже рассвет брезжит, такой же тусклый, затянутый мутной пленкой облаков. Ястреб, кажется, засыпает, отличная возможность перерезать ему горло. На указательном пальце даже дребезжит мягкое, игривое пламя. Заденет Изуми. Огонек потухает. Когда рассвет окрашивается из сиреневого в персиковый, приходит Хэджайм. Он не спрашивает как пациент, не спрашивает как дети. Вообще ничего не спрашивает. Просит Кейго подождать за дверью куда тактичнее, чем заслужила эта пернатая задница. Главарь, в которого Даби не верил и которого точно не выбирал, кладет тяжелую ладонь на лоб Изуми. И у той начинаются судороги. — Какого хуя ты творишь? — подрывается Даби на раз, в два шага преодолевая расстояние. — Тише, мальчик, — голос Хэджайма странным образом останавливает порыв испепелить все, до чего доберется пламя, — я помогаю твоей Изуми. Она очнется уже сегодня вечером. — И с каких пор у тебя лечебные способности? — огрызается Даби и на мальчика, и на твоей Изуми. Но Хэджайм не отвечает. Смотрит отчего-то грустно, одергивает рукав. — Ты сделал все правильно, — Хэджайм делает шаг к нему, сокращая расстояние. Протягивая ладонь. — Мне твое одобрение вообще не упало, — отступает Даби, садится обратно. Глава, кажется, улыбается. Даби плевать, он едва замечает, когда дверь закрывается. Тяжело выдыхает, вновь поднимаясь на ноги, тяжело ступает в койке и садится у ног. Действительно, сторожевой пес. — Дура, — тихо выдыхает он, опускаясь на пол, глаза следят за тем, как по капле физраствор спускается по трубке капельницы. Даби внимательно слушает, как дышит Изуми. Он засыпает прямо так. Не обращая внимание на ссадины на костяшках, неудобную позу, бьющий в глаза свет. Даби снится море. И остров. Киты и целая Вселенная, открывшая свою уродливую пасть. Свобода, на которую он больше не рассчитывает. Глупость какая, он ведь так методично отрезал это от себя. И все равно оно настигает его. Настигает это мерзкое чувство спокойствия, когда она рядом, дышит. Этого достаточно.

***

В легкие больно врезается воздух. Со свистом выходит назад, застревает и царапает горло. Вкус крови привычно окрашивает нёбо. Хочется пить, но сначала надо открыть глаза. Изуми открывает. Больно, красно, жарко, рядом кто-то есть. Кто-то помогает приподняться на подушках, без труда в ноздри ударяет знакомый запах медицинского кабинета. Вода вливается прохладная, омывает язык, смывает горечь крови. Взгляд едва фокусируется на человеке, помогающем ей. Кодзи вроде лицо и видела, но ни имени не знала, ни самого человека. Не врач, та была женщиной в сединах, а этот… мужчина? Парень? Патлатый, пухлые губы искажаются бледной улыбкой, и глаза такие грустные-грустные, светло-зеленые. — Я не буду вас спрашивать, госпожа Кодзи, как ваше самочувствие, понятно, что не очень, — парень отходит, поправляет рукав своей застиранной фиолетовой рубашки, почти под тон волосам. — Хэджайм сказал, что кризис миновал в физическом плане, у вас был гипертонический криз, кстати говоря. Но пару капельниц, и будете как новенькая. — Вы кто? — хмурится Изуми, впираясь взглядом в потолок. — Зовите меня Спенсер, — летит в ответ, и парень садится прямо у двери, блокируя выход. — Мы с вами не успели познакомиться, по правде сказать, я и не врач вовсе. Но Хэджайм думает, что раз я доктор… — Доктор? — В области математики, химии и инженерии, — выдыхает он, и гордости в его словах совсем нет. Простая констатация факта. — Но могу поставить капельницу, доктор Фросс просто… не думает, что это целесообразно. Изуми тяжело выдыхает, снова фокусируя внимание на новом знакомом. Спенсер, значит. Спенсер высокий, с худыми конечностями, длинными, по плечи, волосами и усталым взглядом. Изуми внутренне напрягается: такие парни обычно вызывают чувства доверия и интереса, заманивают на заднее сидение своего седана и… — Почему? — Кодзи не спешит двигаться, виски все еще давит знакомая боль. — Вы вызвали резонанс своими действиями, — честно отзывается он, выдыхая. — Господин Тодороки под стражей, сейчас идет слушание дела. До Изуми с трудом доходит сказанное. Вызвали резонанс… стража… слушание… Она моргает пару раз, пока услышанное не укладывается в искалеченном разуме. — Что? — голос, и без того скрипучий и тихий, и вовсе срывается на шепот. — За что? За то, что мы спасли детей от отца-педофила и сумасшедшей матери? Вы в своем уме? Что… Она пытается встать. Боль отрезвляет, заставляет сорваться, сесть легко, даже на ноги подняться, но тяжелый взгляд надсмотрщика лишает и тех крох сил. Изуми оседает на пол, но Спенсер как сидел, так и сидит возле двери, подпирая кулаком точеный подбородок. — Вам не стоит делать резких движений, — выдыхает мужчина, глядя на психотерапевта сверху вниз. — Необязательно пытаться всех спасти. — Что вы несете? — тяжело проглатывает колкость Изуми, стараясь привести дыхание в норму. Кровь пульсирует по вискам слишком сильно, из-за неосторожных движений игла капельницы смещается, ранит кожу и вот уже кровь Изуми Кодзи медленно сочится на пол, капля за каплей. — Я говорю, что здоровый эгоизм сейчас необходимо проявить, — а затем Спенсер чуть хмурится, усмехаясь чему-то своему. — Как Йода прям сказал. Старею. Изуми хлопает глазами, глядя на парня. Что с ним… а, впрочем, кто из них в порядке? Изуми тяжело встает, вытаскивает иглу и пережимает руку, тяжело садится обратно на койку, не сводя взгляда с доктора Спенсера. — Сколько я спала? — Сейчас восемь тридцать шесть, — задумчиво шевелит губами Спенсер. — Не так уж и много. — А дело… — Не думаю, что у господина Тодороки будут проблемы. Полагаю, они больше решают, что делать с детьми. Вы ведь убили их мать. Кодзи вздрагивает от этой неприкрытой правды. Да, она и впрямь это сделала и не жалеет. Больше не жалеет. Пару месяцев назад Изуми изводила бы себя, пошла бы добровольно на плаху, ведь жизнь — самое ценное в человеке, и лишать ее никто не имеет право… но не сейчас. Кодзи выдыхает, закрывает глаза, успокаиваясь. — Их отец жив? — Не сказал бы, — Спенсер глядит неотрывно, отчего Изуми приходится лечь, лишь бы избежать прямого взгляда. — Он в глубокой коме. Из такой уже не выходят. — Хорошо, — удовлетворенно улыбается Кодзи, закрывая глаза. Сон не приходит. Тишина заставляет погрузиться в собственные мысли, и кроме последствия причуды Изуми ничего не ощущает. Странно. Даже собственная причуда не спешит ломать кости в попытке выбраться. Хэджайм помог? Или причуда просто наелась? — Полагаю, — спустя какое-то время подает голос Спенсер, — у вас появится больше свободного времени. — О чем вы? — нехотя выдыхает Изуми, не открывая глаза. — Люди по-разному восприняли новость, — не стесняется в выражениях доктор Спенсер, — кто-то считает злодеем именно вас. — Мне плевать. — Это радует, — выдыхает мужчина, и Изуми слышит, как он подходит к ней. — Мне нужны особенные приемы, не люблю душные кабинеты. Иглу он вставляет в другую руку, абсолютно безболезненно. — Я имею право отказать вам, доктор Спенсер, — хмыкает Изуми, когда манипуляции завершены, и доктор уходит обратно на свой стул. — Правда? — кажется, он удивляется искренни. — А я бы хотел пройти терапию у человека, который не будет осуждать. — Я осуждаю, — криво улыбается Изуми. — Осуждаю злодейства, пытки, убийства, кражи, вранье и все то, что можно осудить. Даже если вы пьете молоко из пакета я тоже осужу. В ответ доносится едва слышное хмыканье. — Осуждение вы тоже осуждаете? Изуми задумывается. Крепко так, отчего головная боль снова возвращается. — Еще как. — Тогда готовьтесь, — летит ей в ответ, и Кодзи все-таки смотрит на своего визави. — Судимы вы будете. — Опять как Йода разговариваете, — морщится Изуми от стрельнувшей боли в затылке. — Или как самый смешной плод моего воображения. Вы ведь моя причуда, так? Спенсер хмыкает. — Нет, госпожа Кодзи, — сквозь странное марево боли слышит психотерапевт, — я вполне реален. Как и ваша причуда. И ваши проблемы. Изуми смеется. Или смеется во сне. Но когда просыпается еще раз, рядом Спенсера нет, как и стула у закрытой двери. Вместо него рядом находится Изуку, читающий какую-то книжку. — Привет, — тихо выдыхает сквозь зубы Изуми, оглядываясь повторно. — Как дела? — откладывает книгу Мидория, тянется к стакану с водой. Без слов понимает, помогает, а затем возвращается на место. — Мне приснился странный сон, — хмыкает Кодзи, пытаясь сжать руку в кулак. Та, что с капельницей, вторая плотно обмотана. — Или не сон. — Ты про Спенсера? — хмурится Изуку, выдыхая. — Да, он специфичный, но безобидный. — Он сказал, что было… слушание? Изуку выдыхает еще тяжелее. Взгляд становится острее, взрослее, он сканирует внимательно бледное лицо, мешки под глазами, обескровленные губы. — Да, ты оправдана, — не пытается подсластить пилюлю Мидория. — Не переживай, Даби тоже. Но… — Но? — Изуми это но от Мидории кажется приговором. — Дети отправлены на большую землю. Кодзи усмехается. Спрашивает, в чем смысл, в ответ — у них осталась семья, брат отца. Сможет позаботиться. Волноваться не о чем. Изуми бы поверила, но противное чувство врезается в грудную клетку. — Уже направили? — Их отвезет Кейго и наш агент. — Лицо Кейго знают и… — Изуми, — голос Мидории холоден, отстранен. Кодзи невольно переводит взгляд на него, — все под контролем. Поправляйся и не думай о плохом. Мы же говорили тебе, что все закончилось. Изуку пытается выдавить улыбку. Изуми тоже тянет уголки губ понимающе, спокойно. Все закончилось. Кодзи в это не верит. К ней не приходит врач, но приходит еще разок Спенсер, светит фонариком в глаза, за что получает совсем не радушный рык в лицо. Ястреб тоже приходит на следующее утро, приносит завтрак, фрукты и шутит про смену обстановки. За ним подтягивается Тога, в дверях злодейка и герой сталкиваются, молчанием все-таки можно сказать больше, чем многие думают. Изуми Химико рада, та отвлекает ее от странного, вибрирующего чувства в груди. Предчувствие плохого разливается по венам. — Даби вряд ли придет, горделивый всегда, чересчур, — тянет за светлую прядку волос Тога, лихо закидывая ноги на койку Изуми. — Но зато первую половину дня просидел полностью, знаешь, как сторожевой пес. — Очень мило, сейчас слезу пущу. — Зря-я ты так, — хмыкает Тога, вглядываясь больно пытливо. — На твоем месте, я бы возобновила его терапию… — Химико? — Да? — Отстань, — выдыхает Изуми, и больше на тему Даби они не говорят. Вечером тревожность достигает новый уровень. К Кодзи заявляется сам Хэджайм с подносом еды. Банальные вопросы про самочувствие, рассказ о слушании, краткий, точный, почти военный. Изуми это напрягает. — Как отдохнешь и восстановишься, мы можем начать тренировки, — спокойно говорит глава, отщепляя виноградинку с фруктовой тарелки, которую принес Ястреб. — Полагаете, с этого будет толк? — Не опускай руки, бабочки, — улыбается одними губами Хэджайм, тщательно пережевывая виноград. — Мы еще даже не начали. Сама себя Изуми выписывает на следующее утро. Пока шагает при солнечных лучах, окруженная стенами и морем, неожиданно понимает: на нее смотрят. Не в упор, украдкой, и отнюдь не с благодарностью. Уже возле входа в здание какой-то старик, то ли плотник, то ли маляр, сплевывает прямо ей под ноги. Весьма понятный знак. Очень понятный. — Вам есть что мне сказать? — взгляд Изуми тоже не отводит. Смотрит прямо и с гордостью. — Ты маленькая сука, которая думает, что вправе вершить чужие судьбы, — шаркает старик. — Из-за тебя дети теперь сироты на чужой земле и у чужих людей… — Кибо, — летит позади знакомый голос, — иди-ка ты дострой сарай, а то лопаты плесенью покрываются. Кибо краснеет. Кодзи невольно делает шаг назад, мужик идет прямо на нее и только в последнюю секунду сворачивает. Бьет плечом не больно, но ощутимо, заставляя Изуми едва усмехнуться. — Жить будешь, принцесса? — раздается вопрос, и Изуми все еще слабо верит в то, что за нее вступился Акагуро. — Спасибо, — выдает ровное, но благодарное, сталкиваясь с колючим взглядом красных глаз. — Не давай себя затравить, — летит совет и Пятно, перекидывая лопату за спину, спешит удалиться. В своей комнате Изуми удается закрыться и просто сесть на кровать. Скоро все забудется, конечно, но лучше ей лишний раз не мелькать перед глазами пока еще ни за что взбешенных островитян. Или все-таки есть причина? Вряд ли это вмешательство в чужую семью, хотя… Изуми выдыхает. Вот и дура, конечно, не будут сбегать чистые и пушистые на другой конец страны, на секретный остров, если у них все хорошо. А значит каждый тут потенциальный злодей. Будь то плотник, маляр, доктор или, непосредственно, сами злодеи. Те хотя бы честны с собой. В этот день Кодзи больше не выходит. Еду ей приносит Тога, с которой они обсуждают остаток вечера нейропсихиатрию и экспериментально-психологический метод. К Хэджайму Изуми не торопится. Причуда не воет, во сне не проявляется, да и вообще ведет себя до смешного мирно. Изуми все-таки прощупывает себя, касается слегка Таками, который навещает ее утром, предлагая уже выйти из укрытия. Беспокойство и гордость плещется в нем, Кодзи легко улавливает это, но вот переломать волю совсем не хочется. На обед она не спускается, но вечером, после долгого душа и обретенной смиренности, выходит. Солнце перестает печь, закат приближается, и Кодзи идет к берегу, минуя жителей быстро и почти незаметно. Взгляды в спину все еще присутствуют, но подойти никто не решается. У воды становится легче. Изуми вдыхает морской воздух всей грудью, мечтая снова оказаться в тех временах, когда самая большая проблема была найти подходящий кабинет для приемов. Тогда это казалось таким глобально важным, таким ужасным, заставляющим ладони потеть, а сердце биться сильнее. Почти адреналин. Почти… норма. — Говорят, в это время года макрель хороша. Кодзи удивленно оборачивается. Картинка перед ней со всех сторон странная: пожилая дама в традиционном кимоно нежно-голубого цвета сидит прямо на песке по-турецки, а ее белоснежные волосы на ветру развиваются не хуже пиратского флага. Судя по белесым радужкам, женщина была глубоко слепа, а с виду и вовсе немощна, но сухие пальцы плетут простой венок из синих цветов, название которых Кодзи не знает. — Да, наверно, — хмурится Изуми, стараясь найти спутника пожилой дамы. — Госпожа, как вы… — Как и ты девочка, — хмыкает бабка беззубым ртом, и ладонью показывает, что Изуми лучше сесть. Она это и делает, следит за ловкими пальцами и получающимся венком. — Все мы ходим по этой земле. Ногами. — Ну, да, — хмурится Изуми, наблюдая, как из подола синих цветков становится все меньше. — Все мы сеем разрушения, ты знаешь это? — задает вопрос в пустоту женщина. — Сеем и собираем, ловим их, как рыбку на крючок, да, макрель бы сейчас была кстати. В детстве мы с отцом еще ее ловили, спиннинг такой был длинный, постоянно резал мне руку. В знак своих слов она показывает шрам на ладони, глубокий, розовый и кривой. Прямо пересекающий всю сухую ладонь, запачканную зеленым соком. — Скажи мне, зачем ты пошла? — старуха вплетает в венок еще один, большой и яркий цветок. — Это физиологическая потребность, — мягко говорит Изуми, взгляд отводит от старухи. Впереди синее море и бескрайность, как она есть. — Это вздор, — хрипит старуха, вплетая последний цветок. — Мы идем с целями, да. Какая у тебя сейчас цель? Чего ты хочешь? И впрямь, чего? Изуми задумывается. Оказавшись на острове, она просто плывет по течению, без какой-то конечной цели. Просто живет, а теперь еще и проблемы нажила. А вот цели… больше нет. После чертового катера, после того, как должна была отпустить злодея восвояси, Изуми понимает, что и ориентир она потеряла. Теперь просто… жизнь. — Я не знаю. Честно. Она больше не знает. И вопрос этот заставляет ее крепко задуматься. А что дальше? Восстановиться в обществе? Вернуться к обычной жизни? Победить Рассвет? Найти Акайо? — Тебе лучше и не знать, — старуха кидает на ее колени венок, красивый, пышный. — Куда ты вечно исчезаешь, бабуля? — раздается перепуганный, живой голос, заставляющий двух женщин вздрогнуть. Из-за кустов появляется Спенсер, ловит удивление от Кодзи и смирение от бабули. — И еще к людям пристаешь, — выдыхает скорбно Спенсер, неловко усмехаясь Изуми. — Извините, госпожа Кодзи, бабуля Йода бывает не в себе. — Бабуля Йода? — не верит в услышанное Изуми. — Этот янки совсем страх потерял, — ворчит женщина, садясь прямо, — ну-ка, помоги мне встать. К кому точно она обращается, загадка, потому и Изуми, и ее знакомый в четыре руки помогают встать бабуле, которая тут же огревает подзатыльником высокого Спенсера. — Следи за языком, — ворчит женщина. — Извините, ай-ай, я понял, — пытается спасти свое ухо парень, странно наклоняясь, но не особо-то и сопротивляясь. Улыбается только, пожимая плечами. Изуми в руках венок держит, и, уличив момент, водружает его на голову доктора. — Идти пора, бабуля, — старается унять разбушевавшуюся женщину Спенсер. — Какая я тебе бабуля, янки проклятый, — ругается женщина, — ты вообще не видишь, я тут разговариваю. — Не думаю, что сейчас госпожа Кодзи хочет разговоров, — и, как по волшебству, его ухо выпускают, а бабуля слепыми, но удивительно проницательными глазами фокусирует взгляд на молодом девичьем лице. — Что же, раз так, то я пойду. Но и ты сама приходи, госпожа. Приходи, и вот тебе и цель. Прийти. И они уходят. Спенсер еще разок извиняется, от того хмурого, даже опасного доктора в присутствии пожилой женщины не остается и следа. Неловкий, местами нелепый внук, заботливый и тактичный, да еще и с покрасневшим ухом. Изуми провожает их долгим взглядом, пока две фигуры не скрываются вдали. Тогда же и садится солнце, оставляя отпечаток, тени на небе. Кодзи поднимает взгляд, задумываясь о словах женщины. Просто прийти. Кодзи улыбается морскому бризу, играющему в волосах, улыбается звуку прилива волн. Она жива, здорова и может двигаться. Изуми Кодзи придет. Взгляд ее цепляется за венок, который, видимо, случайно упал с головы доктора. Она надевает его гордо, как сигнал, как вызов, и идет. Идет прямо в кабинет Хэджайма.