Антоша

Луна сточилась в месяц, что увяз в чёрных, как сажа, облаках и пропал за окном. Нас отправили на банные процедуры перед сном. Открылась запретная дверь в душевую, в умывальниках зажурчала вода, на лохматую зубную щетку обосрался тюбик с пастой. Почему дверь запретная? Ибо каждый, из больничных дураков, Получит пиздюлей за то, что прикоснётся к ней, И будет он таков, Помыться, сука, захотел… Короче говоря, нам объяснили не причину, а последствия. Хватило. Терпеть не могу все эти сорок с хером рож, а теперь они все, как один, перемазаны в пасте. Риня был на удивление аккуратен и не заляпался. В паре от воды я вижу свою мать. Она держит меня маленького на руках. Маленького и здорового, а не здоровую распухшую тушу, что пускает слюни. Тогда она любила меня потому, что я хорошенький, а сейчас делает вид, что любит, потому что - кровинушка. Видения прошли, я покинул банную комнату и поспешил в палату, где скинул свои треники и черно-белую тельняшку и лег в свою люлю. Риню положили в нашу палату, после отбоя говорить, мычать, пердеть строго запрещено. Плачет, бедняга. Но ничего, обычно плачут в самом начале госпитализации и в конце, потому что не выпускают домой больше двух месяцев. После этих всхлипов воцарилась немая тишина, которую разрушила шальная рука нашего местного романтика Феди, которая билась ,Как молоток под одеялом. Видимо, принял Риню за девчонку.