Green tea latte

До промежуточного экзамена остается три дня, Тигнари просит отгул в кофейне на неделю, документ с вопросами не пополнился материалом с момента создания ни словом. Крайне нервирует и тревожит собственный (не)расчет сил и времени на необходимые для его блага вещи. Мора есть и будет нужна, к сожалению, всегда, но репутация перед профессорами важна и так же жизненно необходима. Слава Архонтам, это лишь экзамен в середине года, будь он завершающим курс — Тигнари бы остался в должниках с научной работой, у которой сейчас нет даже примерного плана. Стресс и недосып из-за работы сказывается на усвоении информации, поэтому Тигнари, не вникая, переписывает все, что может касаться темы вопроса, в документ. Коллеи будет удивлена несвязности предложений и отсутствии в них логических связей, но зато получит не пустое облако. Тигнари не допустит такой опрометчивости перед ней. Вопрос с Сайно сам собой отходит на задний фон мыльным пятном — мысли заняты совсем другим. А именно — тревожностью и попыткой впихнуть содержимое угла библиотеки для третьего курса в его документ, заодно и в голову. Веки под напором усталости и бессонницы еле держатся полуоткрытыми, в глазах мелкий шрифт и вовсе плывет водяными узорами на белых листах. Тигнари жмурится и запрокидывает голову в тихом стоне, виляет хвостом от неудовольствия и опускает уши. Берет с полки еще три книги, сверяет их названия с темами в вопросах и уходит в уголок с двумя креслами и небольшим столом у окна. Закрывает шторами утренние лучи солнца, раздражающие глазные яблоки до слез. Укладывает распушившийся хвост, давно не обласканный эфирным маслом, и продолжает с открытыми на пятьдесят процентов глазами копировать информацию из учебника в Акашу. Проходит час, возможно, два. У Тигнари в животе воет и царапается тигром ришболандом, под сердцем подсасывает, отзываясь противной болью. Рацион питания последние две недели из-за работы в кофейне ослабился в витаминах и ощутимо сократился, — об этом говорит его уменьшение в весе. Со сном история не красочнее. Фестивальным фонарем в голове горит желание опустить руки и расплакаться, это хотя бы увлажнит его высохшие глаза. Но те с напором растираются ослабевшими кистями и продолжают искать нужные слова и перепечатывать. Проходит еще какое-то время, и сил двигаться остаются жалкие капли. Тигнари на несколько секунд прикрывает глаза, полностью расслабивший свое тело в прекрасно мягком кресле, вышитом под его фигуру в этот момент. Задвинутые шторы и опавшая на силуэт тень напоминают одеяло, натянутое до головы светлой ночью. В видимой темноте мелькают опадающие листья, по телу разливается тепло сладким молоком, а нос слышит запах травяного чая. Крепкого травяного чая с резким ароматом, поднимающим листья в воздух. Веки с трудом раскрываются, учебник вываливается из рук, шуршит, скользит по бедру и остается на кресле. Взгляд падает на дымящуюся кружку на столе, пахнет лотосом и… мятой. — Извини, я не хотел тебя будить. Тигнари вяло поворачивает голову, обессиленные уши опущены и не сразу определяют источник звука. Подбородок приходится приподнять, это кажется легче, чем открыть глаза. — Не хотел? — смысл слов доходит не сразу, как и очертания человека перед ним — вырисовываются мутно. — Я… искал учебник по галлюциногенным грибам, но не нашел его на полке. А так как книги выносят только под учет, спросил у дежурного, но ее никто не забирал. Решил поискать в читальном зале. Здесь был ты. И выглядел очень занятым. И сонным. Я не хотел тревожить и принес чая, но ты уснул. Извини, что разбудил. Тигнари, сложив лицо в предплечья поверх подлокотника, честно слушает, но веки весом с кусок белого железа отчаянно тянутся друг к другу, мешая глазам разглядеть своего собеседника. — Ты принес мне чай? — Да. — Мило-о, — тянет на грани зевка. — Да. Ответ не устраивает, хвост начинает отбивать кончиком по бедру, и Тигнари хмурится, раскрывая окно для зрачков хотя бы на половину обзора. Видит черную худи, строгие серые брюки. В поле зрения попадают острые черты подбородка, прикрытые сухие губы, смуглая кожа. И голос такой спокойный, серьезный, чуть ли не механический, но есть в нем что-то заботливое… Огромным шагом без предупреждения в мозг пробивается осознание, хвост замирает, а уши медленно выпрямляются. Тигнари поднимает голову. — Привет? — и даже голос не дрогнул, в отличии от нервных окончаний хвоста. У Сайно поднимается бровь, у Тигнари — планка к приближению паники. Он все еще во сне? — Я могу взять учебник по интоксикации? — Нет. У Сайно поднимается и вторая бровь. Тигнари действительно кажется, что он спит, потому что копилка эмоций этого парня только что пополнилась на одну, когда его состояние граничит между полу бредовым и полу мертвым. — Хорошо. Тогда ответь мне на один вопрос. У Тигнари навострились ушки на макушке, а глаза, красные и сухие, с любопытством замерли, изучая цвет угольных искр напротив. — Как долго человек может видеть галлюцинации под воздействием отравления грибами? И насколько реальными могут казаться ему иллюзии? — Это два вопроса. Уголок губ Сайно дергается. Хотел усмехнуться? — Хорошо. Насколько реальными могут казаться иллюзии? — складывает руки поперек груди, уходя в закрытую позу, но Тигнари она кажется угрожающей. — Если верить теории учебника — иллюзии накладываются фоном на реально происходящие события, поэтому у человека теряется граница между реальным и галлюцинацией. Что касается практики — мало кто может поделиться впечатлениями от галлюциногенного гриба, а теория не всегда достоверна, — хвост с интересом мажет по воздуху, опустившись с бедра, когда Тигнари заглядывает прямиком в темную рубиновую пещеру, не сводящую с него взора. Сайно прикладывает палец к губам и задумчиво кивает, впервые уводя взгляд в сторону. Тигнари склоняет голову набок, его уши забавно покачиваются, а сережка в одном из них тихо звенит. Он впервые видит светлые пепельные волосы без капюшона, ниспадающие по плечам и нежно ласкающие щеки и скулы. И белые ресницы кажутся прозрачными под тенью темной шторы, но с глазами цвета догорающего костра создают картину угасающего огня под ночным снегопадом. «Невероятно красиво». — Спасибо, — Сайно выпрямляется и снова смотрит прямо, Тигнари теряется, уши дергаются, — Выпей чай, поможет на время восстановиться. Но будет лучше, если ты постараешься выспаться, — и уходит знакомой тихой поступью. Будто и духа его тут не было. Только остывший чай с запахом лотоса и мяты.

\\\\

Тигнари думает, что умирает. Он сдал основной промежуточный экзамен, результаты которого вывесят на доске объявлений Академии не меньше, чем через два дня. Мысль о том, что он написал правильно ровно половину, потерявшейся призрачной феей летает где-то над плечом, будто боится прикоснуться или уйти, неуверенная и тревожная. Но у Тигнари нет сил тревожиться, вряд ли у него есть силы дойти до дома. Рациональное мышление подсказывает ему подняться в библиотеку и доспать свои честные часы в том злосчастном кресле, в котором в полудреме его нашел Сайно. Тигнари за последние шесть дней спал в сумме шестнадцать часов, не выпуская из рук учебники, аппарат Акаши и бодрящие чаи. Его выработанная к экзамену тактика до безумия простая: не спать три дня, но выспаться в ночь перед промежуточным. Под «выспаться» заключаются четыре благодатных часа, оставляющие при пробуждении перед экзаменом достаточное количество времени для прочтения раскопанного материала как минимум три раза. Кажется, что Тигнари потерял слух и обоняние, еще когда зашел в аудиторию. Ощутимо покачивало в стороны, а спускаясь с лестницы, и вовсе чуть не навернулся от слабости в ногах, ведущих его вперед по инерции. От вида спиральной лестницы подступил рвотный позыв, но Тигнари решил, раз за три дня смог наворотить материала за все нынешние и прошлые дисциплины с отметкой минимум в половину от высшего балла, то и сраная лестница ему окажется по силам. Спасибо перилам. У самого порога Академии в глазах темнеет, и Тигнари останавливается, одной рукой опершись о стену. Черные пятна мелькают во взгляде, разум охватывает страх, когда Тигнари держит веки раскрытыми, но ничего не видит, кроме сущего мрака. Ноги трясутся, сгибаясь в коленях, а в ушах свистит осенним ветром, когда опора исчезает. — Тигнари, слышишь меня? Тигнари слышит, ощущая острую головную боль, не такую, как от физического удара. Лопатками чувствует чужие, обнимающие руки, поясницей — прогретый асфальт. Разлепляет тяжелые веки, взгляд немного проясняется. — Сколько пальцев показываю? — Сайно держит перед ним раскрытую ладонь. Тигнари издает приглушенный смешок. — Лекарь из тебя некудышный. — Мне отвести тебя в Бимарстан? Было бы неплохо и даже полезно, но Тигнари хочет человеческого здорового сна в более комфортных условиях. — Нет, я пойду домой, — пытается встать, опустив руки наземь, чтобы опереться. Но не успевает приложить малость усилий, как что-то теплое юрко скользит под коленями, и его тело оказывается над землей. — Не думаю, что у тебя остались силы. Я провожу. Уши Тигнари, будь они в состоянии, резко бы выпрямились, а хвост заметался, подобно пожару, обхлыстывая туловище Сайно. — Это ты называешь «провожу»? — голос на грани между писком и шипением. — Какие-то проблемы? — у Сайно лицо — скала, по сравнению с раскрасневшимся Тигнари, напоминающим извергающийся вулкан, — Я хочу помочь. Ты напоминаешь мне труп. Мило. В этом есть свое очарование. Последние крупицы жизненной энергии уходят на микс смущения и возмущения, у Тигнари есть желание послать Сайно к черту, встать на ноги и гордо самому отправиться далеко в туман. Но он вопреки всему внутреннему противостоянию просто доверился теплым рукам и подставленному плечу.

\\\\

Пахнет горячей лапшой с грибами. Челка неприятно мокрая от вспотевшего лба, как и все тело. Тигнари уныло стягивает одеяло и садится в простынях, потирая красные веки. Ощущение, будто проспал три дня минимум. — Очнулся, mon chaton? — за рабочим столом из-за спины выглядывает Хейдзо, мило улыбаясь. Тигнари смотрит в окно позади него. Сумеру уже окутала глубокая звездная ночь, выпрямившиеся уши слышат из приоткрытого окна лишь тихий шелест листьев, штора медленно скользит концами ткани по полу. — Я долго спал, да? Где лапша, я ее чую, — спускает голые ступни на привычно прохладный пол. — Ты продрых двенадцать часов, я даже дыхание решил проверить уже к девяти, — Хейдзо продолжает улыбаться, покачиваясь на стуле. Его глаза подсвечивает монитором, волосы, растрепавшиеся и мокрые после ванны, прилипли к щекам и скулам. Хейдзо шлепает босыми пятками в кухню. Тигнари следит за ним взглядом, пока тот не скрывается за стенкой. — А сейчас значит?.. — не воспроизводит попыток блеснуть математическими вычислениями своими разварившимися мозгами, он и не собирался. — Половина двенадцатого, — Хейдзо возвращается с дымящейся чашкой и прямой досточкой, кладет ее Тигнари на колени, ставит лапшу и скрепленные палочки для трапезы, — Как себя чувствуешь? — Я уже не помню свое нормальное состояние организма, но сейчас — лучше, чем после экзамена, — его голос злой и бурчащий, — ему вторит взмахивающий на постели хвост и напряженные уши. Разламываются палочки, — Эта неделя казалась мне вечной, особенно последние три дня подготовки. Хейдзо сочувствующе стонет и плюхается рядом, отчего бульон из чашки мелкими каплями разбрызгивается на светлое постельное белье, и Тигнари с озверевшим взглядом шипит и замахивается на него палками для еды подобно кинжалам, — вишневая голова в прысках смеха прикрывается руками. Тигнари с обезумевшими глазами и оскалом вздергивает подбородок. — Советую впредь присматриваться к еде в нашем доме, мало ли каких токсинов я притащу для исследований, — лицо Тигнари быстро расслабляется, он хватает палочками лапши и отправляет себе в рот, — Станешь подопытным в моих начинаниях по созданию атласа съедобных грибов в лесу Авидья, послужишь путешественникам благим делом. Хейдзо хлопает глазами и заливается смехом от души, прикрывая глаза, падая спиной на одеяло. — Если тебе нужна компания, чтобы словить трип, я всегда протяну руку помощи, ты ведь знаешь, — ожидаемо, в лицо прилетает конец распушившегося хвоста, мягко хлеща Хейдзо по носу и щекам, пока тот отгораживается ладонями. Тигнари благоухающе растягивает сладость порции, впитывая запах жареных грибов и искренне любя и ненавидя заботливого друга. — Своим природным детективным мышлением я пришел к тому, что ты упал в обморок где-то в Академии, поэтому тебя принесли сюда на руках, — Хейдзо улегся животом на простыни, махая пятками в воздухе, — да не абы кто принес, а сам С-а-й-н-о, — знакомый кисло-сладкий тон, от которого у Тигнари на лице норовит вылезти злостная венка, но его уши резко выпрямляются. А ведь точно, Сайно же его принес. — Он ничего не сказал? — Ну, разве что весьма мило попросил дать тебе выспаться, что я сделал бы и без его наставлений, но жест оценил, — на согнутое колено укладывается покачивающаяся икра. Тигнари ставит на доску пустую чашку с палочками и устало выдыхает. Желудок, неделю не видавший ничего, кроме чаев и перекусов в виде разбросанного по дням кусками грибного ассорти, мягко говоря чувствует давление. — И правда мило.

\\\\

Тигнари возвращается к работе в конце недели, как и просил в срок его недоотпуска, который по-честному так назвать язык не повернется. Все возвращается на круги свои, сон на два часа подольше, прием пищи на порцию побольше, и воля к жизни уже не такая ярко отсутствующая, всего лишь с привкусом паршивости. На лисью руку играет возможность бесплатно перекусить на работе, это ощутимый плюс общепита. Хоть перекусы и не пестрят калорийными чудными блюдами, от которых потом все тело сводит от усталой неги, — хватает углеводов, чтобы не сдохнуть. Дни летят незаметно, своим чередом, Тигнари не успевает моргнуть, как вторая половина года уже проходит наполовину. А Сайно так и не появляется в кофейне, и Тигнари в Академии дальше определенных расписанием аудиторий не заходит и не пересекается с другими даршанами. И все же каждодневная рабочая рутина раскисается под его научной работой для завершения третьего курса. Тигнари хотел определиться с темой средней сложности, чтобы не нагружать себя всем и сразу и не сильно схалтурить за счет вопроса исследования — это было бы совсем не компетентно для студента с потенциалом, подающим надежды в глазах ученых и профессоров. Но не смог позволить себе опуститься ниже достигнутого уровня в научной сфере. Не столько из-за идеального образа перед профессорами, сколько из родной упертости и недопустимости ослабить хватку. Тигнари уважает себя больше, чем пустую оценку его стараний учеными. Поэтому поздними вечерами он зависает в тихой библиотеке, окутанной мраком и холодом полу пустующей Академии. Тигнари в такой обстановке подцеплять нужный материал гораздо легче, когда чужие шаги и разговоры с шорохом бумаги не давят на уши, а микс запахов не смешивается в один мультифрукт, выворачивая наизнанку. Во второй половине семестра, уже к концу учебного года, Тигнари несколько раз встречается со своим научным руководителем, — обсудить детали вопроса и попросить либо письменное разрешение на визит в Гандхарву в целях научного исследования, либо пропускную карту в архив, альтернативу первому варианту. На самом деле Тигнари не особо надеялся получить пропуск, поэтому походная сумка была уже наполовину собрана. Однако на удивление профессор легко соглашается сделать запрос на универсальную пропускную карту в архив. Тигнари кажется это не совсем законным или хотя бы правильным по общим положениям Академии, но успокаивается, убеждая себя в том, что на него наконец-то начала работать его репутация. Тигнари получает пропуск. Ту самую карту, серебристую с зелеными узорами. Долго смотрит на нее и зачем-то сглатывает прямо перед входом в архив. Идентификатор горит красной полосой, рука с картой уверенно тянется к нему, но ощущение такое, словно она дрожит. Неуютное чувство поселилось прямо в горле и лишь сильнее надавило, когда полоса загорелась зеленым. Тигнари здесь всего лишь хочет найти записи ученого о возможной интоксикации мутированных плесенников и ее влиянии на другие живые организмы. Только и всего. Это ведь тема средней сложности, да? Атмосфера архива застывает в носу затхлым слоем, перебитым холодным металлом закрытого отсека с древними книгами и записями, хранящимися в условиях недопущения разложения. Тигнари обводит взглядом железную дверь с аналогичным идентификатором, горящим красной полосой. У него нет нужды лезть в старые записи, исследования мутировавших плесенников начались не так давно, чтобы граничить с древними дневниками разных эпох на одной полке. Но взгляд так и застывает на красной полоске, а запястья с ногами будто припечатало кандалами прямо в воздухе. Хвост нервно застыл за спиной. Даже дыхание становится редким и бесшумным. Тигнари начинает душить тревога от мысли, что его видят. Студента с перспективами в будущем среди запретных смертными грехами знаниями, покушающийся на доисторические тайны и проклятия Архонтов. Он будто под прицелом. Шаг влево, шаг вправо. Ладони ощутимо потеют, Тигнари собирается с мыслями и оправдывает свои действия самыми банальными средствами. Он тут ради научной работы, он получил пропуск законно, вроде как, он не преступник, его не отправят на казнь, как только он покинет архив. Но его продолжает душить под завесой запаха смерти от книг, создателей которых матры ловили наравне с убийцами, вменяя им такое же жестокое наказание. — Страх — это глупость. Он бессмысленный. Тигнари моргает. Оборачивается. Спокойного тембра, но серьезного характера голос из ниоткуда будто сбивает с ног накалившиеся ощущения и чувства скованности по рукам и ногам. Тигнари теряется. Любой его шорох отдается эхом в голове. В архиве никого нет. Напряжение и чувство слежки не покидает до самого конца. Тигнари находит отсек с дисквалифицированными статьями и научными работами касаемо изменений леса, водит пальцами по сшитым углам, читает названия на первых страницах и оставляет в руках три статьи, не связанных ни авторами, ни объектом исследования. Пары слов об интоксикации и мутации в содержании хватает, чтобы отделить их от прочих ботанических работ. Тигнари заранее знал, что выносить что-либо из архива запрещено, и положил в сумку несколько листов и чернильную ручку. Такой подход тоже запрещен, но иначе Тигнари поступить не может. Он обещает себе записать только тезисы и ключевые слова, у него нет желания даже думать о том, что он перейдет черту, нарушит табу. Не собирается переписывать статьи, всего-то пару строк. Пару строк запретных знаний, за которые могут отправить в суд преступником и вынести приговор. У Тигнари есть оправдание. Он студент, ему дали пропуск для научной работы. Тревога не покидает и начинает перерастать в злость, когда ручка скользит в потных пальцах по коленке, норовя выскользнуть и мазнуть по всему листу отвратной кляксой. Тигнари старается много дышать, но будто сам воздух начинает давить на стенки легких, стараясь задержаться там липким грузом. Тигнари уходит домой поздно ночью, и лишь кристальные бабочки становятся свидетелями постыдных слез от первобытного страха.

\\\\

Тигнари замечает взгляды. Слишком много взглядов, оценивающих и злых, завидующих и будто бы влюбленных. На первом курсе внимание студентов в основном привлекали пушистый хвост и длинные уши, прибавляющие Тигнари роста на голову. Но как-то свыклись. Да и к четвертому курсу пора бы привыкнуть, но взгляды уже не такие заинтересованно изучающие и любопытные. Разнообразнее. И Тигнари не глупец, чтобы не понять, в чем дело, но излишнее внимание откровенно бесит и не дает покоя ни в одном, даже самом тихом и скрытном уголке Академии. Тигнари резко начали замечать не только профессора, но и ученые. И самое раздражающее — студенты. Когда о тебе начинают говорить ученые — это замечают все, особенно первокурсники, которые выслушивают нравоучения и наставления с примером-стрелочкой на уже выпустившихся студентов, ставших такими же профессорами и учеными. Но Тигнари еще студент, да, на завершающем курсе, но консерваторские мнения старших зачастую находили своей целью примера подражания себе подобных, — никак не девятнадцатилетнего без года выпускника Академии с научными работами, в одной из которых, на секундочку, плод запретных знаний, стыренных из закрытого архива. Именно эта работа стала самой обсуждаемой даршаном Амурта. Как оказалось, обсуждение дошло и до других даршанов. — Ты ушастая популярность, в курсе? — Хейдзо плюхается с книжкой детективом на кровать животом, пружиня и весело ухмыляясь. — В курсе. Весь даршан уже на моих ушах стоит, — Тигнари отвечает немного нервно, вспоминая прожигающие сквозь все его тело чужие глаза, и развешивает чистое, мокрое белье на импровизированной веревке, которую они с соседом натягивают после каждой стирки. — И не только твой. Я сегодня впервые за две недели решил сходить на лекцию, и она по чтению рун, — из-под вишневой челки выглядывают наигранно досадные блестящие глазки, и голос звучит издевкой, — Но из всей лекции я понял только то, что один хвостатый мальчик с Амурта явно станет наставником в Академии после выпуска! Всем бы такого рвения в учебе и познаниях, как этому молодому юноше! У Тигнари уши и хвост встают дыбом, а лицо и вовсе как-то мрачнеет от абсурда, брови собираются домиком, верхняя губа непроизвольно поднимается, когда голова поворачивается. Весь его вид будто бы говорит «что за чушь ты несешь, гребанный человек, умереть захотел?». У Хейдзо от этого выражения лица детектив выпадает из рук, а живот сокращается под громким выплеском смеха. — У меня аж слезы выступили, сделай рожу попроще, — нерадивый студент вытирает те самые слезки и садится прямо, у Тигнари от последней фразы аж вена на лице вылезает угрожающим жестом, и рука сжимается в кулак. — Я даже не знаю, кого мне хочется расстрелять больше — тебя или стариков Академии, — в момент уши забавно дергаются, а губы растягиваются в коварном оскале, лицо выпрямляется, но оттого менее мрачным не становится. Недобрый знак, — Но раз ты ближе, на тебя проклятие кармы обрушится первым. Тигнари подлетает к кровати в два шага, Хейдзо не успевает тактично ретироваться, как его ногу придавливает к матрасу, а сверху наваливается подушка с чужим телом, пытаясь придушить его как следует. Но Хейдзо в боях без правил, увы, всегда на несколько шагов впереди, поэтому спустя несколько точно продуманных движений — оба тела падают на пол, Тигнари больно ударяется затылком об пол и шипит. — Ха! Видал? Я уделал тебя прямо как Нала уделала Симбу, смекаешь? Тигнари воет в голос так, будто в него вонзают заточенные кинжалы похитителей сокровищ тысячами один за другим. А Хейдзо продолжает смеяться и раздражающе высовывать язык, как каждый гребаный раз, когда побеждает Тигнари в его попытке нанести ему хоть малейший урон. — Кстати, — Хейдзо складывает руки на подушке и пристраивается на них подбородком, продолжая сидеть на чужом торсе. И снова это «кстати». — Ты, между прочим, не единственная ушастая популярность в Академии. Хотя, ты все-таки популярнее, — прикрывает глаз и поднимает кончик пальца вверх, раздумывая, — но по критерию серьезности в положении ты уступаешь. — Ты о чем, — Тигнари не особо заинтересован сейчас в чем-то, кроме как удалить со своего тела инородную опухоль в виде соседа по комнате. — Одного студента с Вахумана взяли на должность матры типа досрочно. Он был на третьем курсе, — вишневые волосы игриво покачиваются в сторону, когда Хейдзо складывает лицо в ладони и наклоняется вбок, — Говорят, что его могут повысить до должности генерала махаматра. Как же его звали? Уши медленно выпрямляются, как и сам Тигнари на локтях. Смотрит на Хейдзо озадаченно и ищет подвох в чертах его лица, но эта ухмылка, оживленная азартом, хоть и водит за нос, но всегда приводит к напрашиваемому предположению. Будь у вишневого мальчика хвост, он бы активно метался в разные стороны, искренне наслаждаясь животрепещущей интригой и замешательством в глазах своей жертвы. Как екай, питающийся страхом или чужими снами. У Тигнари непроизвольно дергается хвост, он будто мышь, с которой играется ненасытный кот. — Ты уже понял? — Думаю, дошло. Только один вопрос — как? — Я ждал, когда ты спросишь! — Хейдзо щелкает пальцами и, о Архонты, соскальзывает с Тигнари на пол рядом с ним, — Руководствовался теми же средствами, что и ты. — Научная работа? — Бинго!, — снова щелк и палец в сторону, — Не хочешь пойти со мной в детективное бюро после выпуска? — Упаси меня Архонт встретиться с тобой после выпуска, — хвост между их телами недовольно ударяет по руке. — Ты такой жестокий, еще и зануда, — Хейдзо театрально дует губу, Тигнари не театрально злобно смотрит, обнажив зубы, — В общем, там такая научка, что ее копию даже в библиотеке не оставили. Насто-олько она пришлась нынешнему генералу ценной, что они решили ее скрыть. — Не знал, что матры интересуются студенческими работами в Академии. — А ты наивный, Нари. Вы с ним своими работами так нашумели, что весь Сумеру уже знает о двух ушастых и хвостатых выдающихся студентишках. Хотя хвостатый из вас только ты, но сумеренцам легче разносить весть о двух валука шуна в Академии, чем вдаваться в подробности. — А. У него же уши на капюшоне. Вот почему его приняли за ушастого. — Ага, прибрал к рукам твою фишку. Засранец? — Засранец. Двое лежащих на полу смотрели в потолок, как в звездное небо. Один уставший и угрюмый, смотрящий сквозь, а второй задорный и рисующий созвездия из трещинок.