Терновый венец эволюции

Ректор — мужчина грузный, широкоплечий и давно уж прикрывавший седыми волосами лысину — поднялся во главе стола. Собрание тотчас притихло, выжидая его конечного слова. За окнами, на декабрьском морозном дворе института, продолжали кричать студенты, их голоса волнами бились о дребезжащие стекла ректорского кабинета. Насуплено глянув туда, где возмущалось с самого утра сегодня студенчество, ректор покряхтел, оперся кулаками на стол: — Ваших рук дело, Жихарева. Напротив него, у другого конца стола, высилась худая остроугольная фигура студентки. Она с силой прятала руки за спиной и поджимала бескровные губы, будто стараясь сдержать в себе любое проявление чувства. Глаза ее смотрели на ректора злобно, но злоба та была отчаявшейся, безнадежной. Коротко стриженные волосы лохматой шапкой обрамляли вытянутое лицо, мужской костюм был великоват студентке в плечах и коленях. Цыкнув, ректор покивал головой, намекая, что спорить с ним будет бессмысленной затеей. — Закрытый совет педагогов нашего института вынес решение по данной ситуации, Жихарева. Ваши успехи в обучении невозможно не отметить и не оценить, как весьма достойные. Но мы так же не можем отрицать пагубного, если не сказать…кхм, развращающего влияния на обучающихся в наших стенах юношей. Равно как не можем отрицать того факта, что для иных девиц вашего возраста такой пример нельзя считать благонравным. Посему вердикт вынесен следующий. Вы сдадите выпускные экзамены в Петербургском женском институте Его Императорского Величества, вследствие чего вам будет выдан диплом земского врача. — Но практика… — шепнул кто-то из профессоров. Ректор медленно, даже с ленцою, махнул ладонью: — От исследовательской практики отстраняетесь. И тотчас по выпуску вы будете направлены в земщину, Жихарева. Как вам и было положено с самого начала. Совет был закончен.

***

Очнулась Жихарева посреди пугающего нигде и в еще более страшном никогда. Петербург к этому времени остался далеко позади, исчез в буйствовавшей по полям вьюге, скрылся за сотней проскоченных верст. Маленькая больничка на перекрестке меж пятью, а то и более, деревень, куда ее направили, казалась отсюда призраком. Сказкой, что Жихарева выдумала ради собственного успокоения. Ехать пришлось на перекладных. Засыпая меж свертков с почтой под стук рессор, она представляла тепло и запах прогретой печки, и не могла избавиться от мыслей о том, как встретит ее персонал. Шарахнутся ли прочь, стоит ей снять пальто и показать мужской сюртук? Окличут ли ведьмой, крестясь и шепча судорожно молитвы? В столице она надеялась, что ученые и профессора должны справиться с предрассудками — только из столицы ее отослали прочь, будто каторжника. Насколько хуже может оказаться ее жизнь в глухой деревне Севера? Сибирский тракт — широкая объезженная дорога, вившаяся до самого горизонта — стал для нее одной смазанной картиной. Когда сон начинал претить, Жихарева сидела в нутре тарантаса, прижимала к себе чемодан цепкими паучьими пальцами, и безмолвно глядела на спину ямщика. Ямщики менялись — но она не запоминала ни одного из них, потому как большую часть пути оба они молчали. Куда чаще ей приходилось выталкивать вместе с ямщиком тарантас, увязший в мокром снегу или нервной выбоине дороги. Да и разговоры вести ей было не о чем. Она сидела, покачиваясь вслед дерганному тарантасу, и думала. Думала, что ей может свезти — и тогда в деревне, со всеми трудностями, никто не станет заговаривать о женской доле. В институте ей сполна пришло наглотаться горьких слов о том, что становиться хирургом — не женского ума дело. Работа земского врача была не самым плохим приговором, что мог вынести совет. Больше всего Жихарева боялась, что ей не доверят практику вовсе, не только исследовательскую, но и ту врачебную, что полагалась по диплому. Боялась она и унизительной должности акушерки, медсестры подле главного хирурга. Не сказать, будто она питала к акушеркам личную неприязнь. Только покорно подавать инструмент, когда пять лет постигала искусство владения сим инструментом… Трагикомедия. И, задумываясь о худших вариантах своей судьбы, Жихарева ощущала внутри тоскливую радость. «Я — ссыльный» — посмеивалась она в голове. «Как декабрист. Только никакая княгиня Волконская не бросится за мной наперекор несчастьям, так что я сама себе и декабрист, и верная жена его… И никто не станет меня искать». По приезде на последнее место, где предполагалось сменить тарантас до прибытия в больницу, вьюга немного утихомирилась. Пока прежний ямщик пошел выпить, а нового еще следовало дождаться, Жихарева расхаживала внутри почтовой станции. Разминала ноги от скучного сидения. Ее дважды окрикивал дежурный, спрашивая, не желает ли господин студент выпить чаю или отобедать. Жихарева усмехалась и качала головой. Длинное пальто с множеством поблекших от времени пуговиц представляло всем выпускника института, только по лицу редко в Жихаревой признавали женщину. Виной тому были то ли резкие вороньи черты, то ли общепринятые соображения, будто девица в студентах — явление совсем невозможное. За окнами станции видно было частокол черного леса и заметенные холмы. Минули долгие часы, за которые успелось и обойти станцию сотню раз, и отобедать, и прогуляться снаружи до лошадей. Как спустился вечер, такой же маетный вечер, как все прочие в пути, объявился новый ямщик. Он, выцепив в небольшой толпе ждущих Жихареву, быстро подошел к ней. И, вовсе не церемонясь, похлопал по плечу: — Это вы господин студент, что в N-скую больницу послан? Быстро я сыскал вас, как долго дожидаетесь? А впрочем, чего об этом, пойдемте уже скорее, нам ехать немного осталось. До ночи домчимся, будьте спокойны. Жихарева протянула ему прогон, желая рассчитаться сразу, тот же сделал круглые глаза: — Батюшки, неужто у вас перчаток каких не нашлось? Совсем студенты обеднели, чай, с такими красными пальцами вы и кружку не удержите, а вам еще лечить! Ну-ка, давайте прогон, бог с ним, а держите сами мои рукавицы-то… Натяните покрепче, оть-так, и за пазуху хоть одну запихайте… Ох, это у вас в столице теплее, небось, а у нас неодетым нельзя. Померзнете сразу. Ну, садитесь. Жихарева, благодарно кивая, затащила нехитрые пожитки в сани. Опустилась на низенькую скамеечку, тонкие длинные ноги согнулись ей едва ли не до груди. Уродливые рукавицы были огромны для ее ладоней, но грели отлично. Ямщик вскочил на козлы, представился Василием, позабыл — или не решился — спросить ее имя, и направился мимо леса по свежей колее. Жихарева старательно отогревала озябшие пальцы. До того она грела их подмышками, обворачивала платком и постоянно забиралась поглубже в тарантас. Не сказать, что в Петербурге было тепло — хоть и теплее здешнего — да только ни лишних рублей, ни лишних копеек у нее давно не водилось. Все, что удавалось подзаработать, она тратила на пособия. В институте же она числилась неимущим студентом, за что получала стипендию и тоже тратила всю на книги, справочники и инструменты. Не до рукавиц. Кони легко несли их вперед, потому как вьюга прекратилась, и заметать колею было некому. Жихарева впервые за весь путь не хотела спать, ее не тянуло в сон вовсе — пока еще можно было разглядеть хоть что-то кругом, она жадно осматривала полотно поля. Далеко можно было различить дымящиеся трубы изб, а может, они мерещились ей в вечерней дымке. Ветер кусал скулы, но так славно бодрил, что Жихарева не отворачивалась от него. Больница выскочила из полутьмы резко, будто лесной зверь с вереницей желтых глаз. То были окошки, они светились такой доброй домашней желтизной, что волнение немного отлегло от сердца Жихаревой. Как бы ее ни приняли, должны же они накормить ее и дать выспаться. Скоро удалось увидеть людей на крыльце домика — персонал вышел встречать их. Василий, замахав рукой, крикнул: — Доктора вам везу! Прислали доктора-то, а! — и затормозил возле дверей. Жихарева сразу выскочила из саней, рукавицы были возвращены ямщику, пальцы вцепились в чемодан. Она обернулась, на прощание покивала ямщику. — Доброго вам здоровья, — тот снял шапку и надел снова, — Дмитрий Иваныч, принимайте важного гостя, а у меня и без вас дел невпроворот. Заскрипели полозья саней, а Жихарева повернулась к встречающим ее людям. Это были трое — низенький сухощавый старик, полная женщина с круглым лицом и лопоухий рыжий мальчишка. Наверху, под навесом, покачивался фонарь. Жихарева поднялась на ступень, протягивая из-за пазухи документы — направление и даже слегка измявшийся диплом. Старик, блеснув линзами очков, склонился над бумагами. Женщина и мальчишка вместе с ним рассматривали документы. — Вы, получается, доктор? — старик прищурился, — Кирилл…опечатка, что ли? Кирилл Жихаре…ва?.. Кирилла Жихарева? — стариковские глаза вспыхнули удивлением. — Кира Жихарева, — поправила она, — хирург, прислана из столицы, буду теперь работать у вас. — Кира Алексеевна, — вдруг улыбнулся старик, — а мы вас ждали! Чего ж вы на улице все стоите, проходите внутрь, в тепло с дороги нужно. Растерявшись, Жихарева поднялась вслед за своими новыми коллегами, переступила порожек, с которого пооблезла побелка. Тут же в лицо дыхнуло ей жарко натопленной печью, лекарственной химией и особенно водкой. Она сморщилась. Глаза, привыкшие к темноте, окунулись в желтый свет ламп. Поставив чемодан и принявшись снимать пальто, она не могла расслабить ни единой мышцы — все еще ждала, чем обернется встреча. Старик скинул шубейку и всплеснул руками: — Задержали у порога мы вас с этими бумажками, а только как не задержишь — разве чужого на порог пустишь? Мало ли, кто теперь по дорогам шатается, у нас бывают полные палаты больных, нельзя нам не проверять документов. Так вы, видать, из самой столицы прибыли? — Верно, — Жихарева протянула старику руку, — вас ямщик ведь Дмитрием Ивановичем назвал? — Да, да, я это, — старик хотел было поцеловать костлявое запястье, но сконфузился, понял намек и пожал ей руку, — фельдшер тут, а вот это Тамара Павловна, акушерка наша, очень хорошо свою работу знает. Акушерка чуть улыбнулась, отчего в уголках пухлых губ возникли ямочки. Бесцветные глаза с неяркими ресницами, такие же бледные брови и слегка округлый маленький нос — лицо ее было простым, но от него веяло добродушием и такой же приветливостью, как и от фельдшера. Жихарева не могла понять, отчего эти крестьянские врачи смотрели на нее столь приветливо, вовсе не замечая будто ни костюма, ни…всего того, что в столице вынуждало людей отводить взгляды прочь. Они еще раз сверили ее лицо с плохо пропечатанной фотографией и вернули бумаги обратно. — А чего вы волосы остригли и в штанах ходите? — раздался вдруг звонкий голос. «Заметили, наконец» — подумала Жихарева. Она окинула взглядом рыжего мальчишку, уперла кулаки в худые бока, и весело ответила: — Волосы мешаются на операции, их под платок замучаешься убирать, а в платье и вовсе попробуй, пробегись на вызов. Врачу ничего не должно быть помехой, понимаешь? Ты-то за кого в больнице считаешься, малец? — Медбрат, — серьезно сказал мальчишка. — И какие же обязанности у такого юнца-медбрата? — хохотнула Жихарева. — Ой, вы его больше слушайте, Кира Алексеевна, — охнул Дмитрий Иванович, — это Сашка, он сиротой остался, отдать его некому, у всякого в деревнях своих ребятишек полон дом. Так мы с Тамарой Павловной решили, чем его по людям из семьи в семью водить, оставим лучше в больнице под присмотром. Он и приберет, и умного чего послушает, только ерунду молоть любит. Сашка на такие слова о себе обиженно скривил губы и отошел в сторону. Жихарева же ощутила прилив сил впервые за много дней. Черт разберет, какое случилось чудо, и отчего с ней были столь добры, только ей сделалось гораздо спокойнее. — Разрешите мне сразу осмотреть больницу, инструментарий, собрание лекарств и остальное? — перешла она к делу, — медлить совершенно нельзя, тем более, вы говорите, что случаются полные палаты пациентов. Скажите, Дмитрий Иванович, на скольких человек рассчитана больница? — Тридцать должны уместиться, — не без гордости отвечал тот, на что Жихареву потянуло грустно усмехнуться. Ранее самой скромной клиникой ей казалась та, в коей помещалось сорок душ. — Ладно, чем богаты, тем и рады, — она вертела головой по сторонам, — но, как я погляжу, порядок ваш никуда не годится. Верно я понимаю, что здесь у вас эдакие сени, только вы тут… Она указала на маленький стол, явно накрытый к ужину, после чего недовольно сложила руки на груди. Дмитрий Иванович виновато сгорбил плечи, Тамара Павловна же смотрела прямо, вовсе не понимая причин недовольства. Жихарева почесала в затылке, подбирая нужные слова, и принялась разъяснять: — Вы еду прямо в сенях держите, а где еда, коллеги, там и крысы, тараканы — тиф, в конце концов! — подняла она палец вверх, — слышите? Нет, обедней здесь устраивать не позволю, будем думать, где персоналу питаться, а тут сделаем приемную. Стол станет письменным, чтобы сразу отмечать, кто на прием прибыл и с какими жалобами. Учетов, небось, не вели прежде? Есть записи о пациентах? — Б-были, — неловко сказала Тамара Павловна, — наверное… Студентик тут до вас работал, да скоро уехал… Больница недавно стоит, Кира Алексеевна, ничего еще наладить не успели, а не работать тоже нельзя… — Из углов сор весь вымести, — едва слушая ее и потирая руки, продолжала Жихарева, — чтоб половицы от чистоты сверкали, ясно? Сашка, твоя работа в первую очередь, коли хочешь и дальше здесь квартироваться — будь добр блюсти порядок… А то развели полную антисанитарию… Она прохаживалась по сеням, звякающим голосом ворчала на все кругом, персонал же тем временем едва перешептывался. — Вот, значит, настоящий врач, — с виноватым выражением лица сказала Тамара Павловна, — все ей не нравится, не по-ихнему, не по-докторски, ругается… Это ж, выходит, Дмитрий Иванович, в столице теперь и женщине диплом дают?.. У нее диплом ведь? — Беснуется столица, — хмыкнул тот, — да только диплом настоящий, из института Его Величества… Ученая, значит, не нам ей перечить. Она-то уж посурьезней студента будет, вишь, какая сердитая? Строгая значит, а оно и к лучшему. Жихарева тем временем продолжила свой странный променад по больнице, изучая каждый закуток и внося поправки на любой неверно, как считала она, стоящий предмет. Вслух она проговаривала все изменения, которые намеревалась здесь совершить, при том говорила без издевки в голосе — скорее с долей шутки констатировала факты. Если бы персонал больницы знал Жихареву ближе, то они могли бы заметить, как волнение кроется в ее чертах. Как порой бегают неуверенно черные глаза, как гуляют на шее желваки. Напирая и командуя, она пыталась прежде всего взять саму себя в руки. Пускай первая встреча с коллегами проходила хорошо, пускай на ворчание они кивали и едва ли не клялись все поправить на новый лад, Жихарева не знала — ответят ли ей тем же суеверные крестьяне? Выйдет ли добиться их уважения, отыскать общий язык и приучить ходить в больницу вместо занятий самолечением? Потому она хотела определить себя на место главного с первого дня. Помимо прочего, она была довольно молода — двадцать пять лет, за которые она ни разу не покидала большого города — и уже предчуяла неопытность во многих вещах. И со всей силы пыталась стиснуть в пальцах вожжи этой дряхлой неспешной таратайки. Пока Жихарева темной тенью следует к кладовой мимо сифилитического отделения будто призрак, сливаясь в единую черноту с мраком углов, мы парой мазков закончим ее портрет, уже очерченный в начале истории. Росту она была почти высокого, для врача довольно болезненна, а теперь, после позорного отчисления — ах, простите, перевода — из института казалась вовсе истощенной. Русые волосы были отрезаны совсем неаккуратно, вздымаясь во все стороны. Узкий подбородок выдавался вперед. Если она размышляла, то бескровные губы сжимались в тонкую линию. Лицо Жихаревой из-за этого казалось хмурым и сердитым. И только легкие морщины возле глаз, «гусиные лапки», выдавали в ней умение улыбаться. — Где мне предполагается жить? — осмотрев очередную пустовавшую палату, спросила она. — Есть домик для врача во дворе, — охотливо отвечал Дмитрий Иванович. — Это отлично, добежать сподручно. — Во дворе еще флигель есть, — словно ни к тому, ни к сему, ляпнул вновь возникший под ногами Сашка. Жихарева же взбодрилась: — Флигель? А печка там имеется? — Господи милосердный, — ахнула Тамара Павловна, — есть, только флигель не дом, не собираетесь же вы туда селиться, Кира Алексеевна? От домика всего на десяток шагов дальше идти, какой флигель?! — А такой, — черные глаза весело заискрились, — что мы там кухню оборудуем. И в приемной чистоту не повредим, и готовить будет где. Оттуда и пациентам можно обеды носить, если кто дольше дня у нас останется, верно говорю? Сколько флигель разгребать, Сашка? Долго? — За день, чай, управлюсь, — он утер курносый нос, — а полати там можно сделать? Чтоб летом сидеть? — Нам до лета еще ого-го сколько сделать надо, — усмехнулась Жихарева, но после благосклонно кивнула, — да мастери, коль сумеешь, мне оно не помешает. Так-с, я теперь инструментарий изучу, какие лекарства есть, какие пополнить… Она тщательно отсмотрела все пакетики и пузырьки, лишь раз недовольно покачав головой на неподписанную пачку, но в целом осталась довольна и даже похвалила коллег: — Инструментарий хорош, признаюсь, я ждала куда более скудного… — Пациенты не жалуются, — ответила Тамара Павловна, но, заметив реакцию Жихаревой, поняла, что поторопилась хвастаться. — Ясное дело, что не жалуются. Ничего другого и не видели, на что им жаловаться? Ладно, порошков прикупить придется, многого не хватает. Это я на той неделе в город съезжу, все выпишу. Надобно лекарств впрок сразу брать, а то по вашей дороге за одним граммом хинина не накатаешься… но работать можно, управимся потихоньку. — Вы закончили осмотр? — вмешался Дмитрий Иванович. — А что? — Тогда вы бы пошли поужинать, напоследок в сенях, не станем сегодня уж во флигель перетаскивать, он нетопленый… Тамара Павловна вам каши с чаем горячим поставит, хотите? — Я вот, чего хочу, — мотнула головой Жихарева, — уточнить — сегодня пустует больница? — Никак нет, — ответил Дмитрий Иванович, — один пациент есть, но он отсыпается. Нахмурив брови, Жихарева опустила руки в карманы, перекатилась с пяток на носки: — Дайте-ка я его осмотрю.

***

В одной из двух палат лежал человек. Коренастый мужик средних лет спал, как могло показаться, спокойным сном, но Жихареву смутили влажные хрипы. Тихо метнувшись к койке, она нахмурилась вдвое сильнее: резко очерченный складками носогубный треугольник посинел. — Давно он здесь? — Со вчера, — ответил притихший у дверей Дмитрий Иванович, — как температура сошла, он спит, а тревожить больного не следует… — Эх, вы, ученые! — шепотом сквозь зубы процедила Жихарева, и руки стиснулись в кулаки, — у него тяжелая пневмония, а вы его без присмотра оставили! Быстро готовьте компресс, времени терять нельзя. И камфорную инъекцию! Пока персонал встревоженной волной исчез в коридорчике, Жихарева измерила пульс на широком, осыпанном рябью, запястье больного. Скинув мешавшийся пиджак и закатав рукава по локти, она с усилием перевернула мужика на живот, так, чтобы курчавая голова свисала с койки, и принялась стучать по спине. Когда Тамара Павловна вбежала в палату с тазиком и компрессом, Жихарева схватила намоченное холодное полотенце, обернула им голову мужика, а пустой теперь тазик поставила на пол. Мужик дергался, но никак не мог проснуться из-за мучившего его жара. Несильные удары ребром ладоней отбивали мокроту, и, выскочив из нездорового сна в недолгое бодрствование, мужик заклокотал. Забулькал, и скоро схаркнул на ободок таза полный рот ржавой мокроты. Полотенце вмиг нагрелось о горячий лоб. Жихарева стянула его с головы мужика и подала знак рукой, чтобы Тамара Павловна несла новое. Повернув больного снова на спину и обмотав теплым полотенцем ладонь, она принялась вычищать пальцами остатки мокроты из раззявленного его рта. Подоспевший с камфорным маслом Дмитрий Иванович протянул на железном подносе шприц. Мужик все еще не пришел в сознание полностью, потому глядел на нее смутно, пьяно — и вряд ли вспомнит хоть что-то, если очнется. «Когда очнется» — попыталась ободрить себя Жихарева.

***

Время давно перешагнуло за ночь, когда жар ослаб, и больной снова уснул — но на сей раз действительно спокойно. Сашка убирался на полу, пока трое врачей наблюдали за пациентом из коридора, нараспашку открыв дверь. — Он бы у вас заживо сгорел, — хрипло сказала Жихарева, обхватывая себя руками за предплечья, будто растирая от зябкости, — вам бы инструмент подавать да морфий перед операцией смешивать, какой же тут врач раньше был, что вас одних оставил? Эх, братцы, ни черта вы пока в медицинском деле не разбираетесь… Человека с такой температурой бросили. — Так в порядке же сейчас все, Кира Алексеевна, — не столько споря, сколько пытаясь успокоить, сказал Дмитрий Иванович, — вы чрезмерно нервничаете. — Не бывает «чрезмерного» в нашем деле, — у нее плохо вышло подавить раздражение, — нет, перестановки и уборки тут мало, когда в головах такой беспорядок…вам скрупулезнейшее просвещение нужно. Начну с простого. Когда у человека хрипло вот здесь, надо снова и снова мерить температуру, чтобы пневмонию вовсе не допустить. Она опустила ладонь посреди своей узкой груди, показывая место хрипов. — Ох, нельзя на себе показывать… — перекрестилась Тамара Павловна. — Вот в этом вы отлично разбираетесь, — горько усмехнулась Жихарева, — а я вам про теорию, про научность действий… Одного его оставлять нельзя, пока спит — хорошо, но дежурить будем всю ночь посменно. Горчичники нужны, бутыль с водой на грудь класть, камфорное масло втирать в спину… Впрочем, вы пока ступайте, наверное, ночевать, я первую смену возле него отдежурю. — Как? — всполошился Дмитрий Иванович, стараясь не повышать голоса, — а ужинать? — Не хочу. Мое место сейчас здесь. — Выспаться с дороги?.. — Я не в гости приехала, а работать, — отмахнулась Жихарева, — ступайте, мне все равно покоя не будет, пока он окончательно не окажется в безопасности…как мужика звать-то? — Трофим он, — ответил Дмитрий Иванович, — мы вам вовсе не можем ни в чем быть сейчас полезны, Кира Алексеевна? Несколько секунд Жихарева молчала, не поведя бровью, словно позабыв обо всем. Потом как-то очнулась, пожала плечами: — Чаю, наверное. И, если позволите, сигарету.

***

Волнение и скованность не покидали ее. Пока Трофим спал, дыша куда более размеренно и мягче прежнего, она бродила в полутьме коридорчика взад и вперед, заложив руки за спину. Стакан с чаем оставила на маленьком подоконнике остужаться, вертела сигарету меж бледных пальцев. Дмитрий Иванович ушел спать, Тамара Павловна дремала в сенях, ожидая свой смены на дежурстве. Жихарева, чтобы успокоиться и обнадежить себя, вспоминала книгу, которую в последний раз читала в тарантасе под стук рессор. «Общая идея революции XIX века» Прудона. Книга была потрепанная и пахла совсем уж позабытыми, задвинутыми в дальний ящик воспоминаниями — тем же, чем пахли цветы на столе гостиной, надушенный платок матери, приготовленная к встрече гостей обеденная зала и старый платяной шкаф. Шкаф, в котором они с братом, забравшись туда вечерами, читали эту книгу — и много какие еще. При прочтении ее обуревала сладкая мечта, которую особо разогревали строки о необходимости передачи железных дорог рабочим. Рисовалась отчего-то томительная картина, где мужики в заношенных картузах и старых сапогах ликующе кричат «Ура!», и сияющий в лучах солнца черный паровоз на флагах-парусах пускается в новый путь… И будет земля отдана крестьянам, и будет дозволен женщинам вход в науку — да что там, женщины сами возьмут свое право и слово, как знамя победы в нелегкой борьбе… Жихарева одернула рукава пиджака. Она припрятала на дне чемодана одно старое платье. На самый последний и крайний случай. Но теперь понимала, что руки не поднялись бы снять костюм, который стал словно символом битвы за право учиться в институте. И пускай битва закончилась ее поражением… Жихарева усмехнулась. Этим крестьянским врачам, ее новым коллегам, диплом врача показался ценным и важным, она видела, с каким трепетом те изучали его. Для нее он — оскорбление, тычок в лицо тем, что не видать ей исследовательской практики при нынешних профессорах, а для них… Для них он — закон, государственная бумага, вручившая власть над больницей в руки Жихаревой. «Надобно быть, а не казаться, если я им только по первой встрече покажусь хорошим доктором, а на деле им не окажусь — много ли чести в моей институтской борьбе?» Раздумывая, она отпила остывший чай. В картине революции она редко задумывалась над тем, где же будет ее место. Наверное, продолжать стоять в операционной — резать и сшивать. Оказывать помощь всем, как велела принесенная перед выпуском клятва Гиппократа. Право слово, ее дело — прямое как палка, потому как попавший на операционный стол человек тотчас перестает быть либералом, демократом, или славянофилом — он становится пациентом. Какие идеи не бродили бы в ее голове, что не начиналось бы в далекой столице, Жихарева будет лечить всех… Она лечит не кружки и не партии. Она лечит людей. Жихарева вынула из нагрудного кармана сигарету, которую ей с недовольным бормотанием отыскал Дмитрий Иванович. Курить в коридорчике, откуда воздух непременно поступит к Трофиму, нельзя. Благо вскоре к ней вышла Тамара Павловна, молча кивнула, мол, теперь я подежурю, и Жихарева смогла ненадолго выйти на крыльцо больницы. Ничего не вышло бы рассмотреть дальше добротно сколоченных ступенечек. Фонарь покачивался на слабом ветру, пока Жихарева искала по карманам спички. Как вдруг из темноты мышкой выскочил невесть откуда взявшийся Сашка — и тотчас на него обрушился сердитый шепот: — Ночь на дворе, ты чего не спишь? — А разве доктору положено курить? Жихарева замерла на мгновение, прервав попытку зажечь сигарету. Желтые отсветы фонаря дали ей разглядеть лицо мальчишки получше. Он был худенький, но подвижный, живость кипела в каждом его движении, не исчезала даже когда он стоял смирно. Зеленые глаза, яркие, как у кошки, глядели на нее весело и все с какой-то подковыркой, с беззлобным ехидством. — Дурная привычка, за которую я вовсе себя не уважаю, — отчего-то честно призналась она, — вышла, знаешь, оказия в экзамены…волновалась, что никакой практики не доверят, страшно было. Думала, что на вопросах нарочно завалят или медсестрой пристроят, от такой тревоги и пристрастилась к табаку… А ты на меня не смотри, идиотским вещам не учись. — А я и не буду, — вскинул голову Сашка, — вы худая и бледнее сугроба. Да и зачем вам здесь курить, вы не в столице, чай, больше, зачем вам бояться? Вас никто отсюда не пустит, так и знайте. Старикам вы хорошим доктором кажетесь… — Вот именно, пока — кажусь, — повторила свои старые мысли Жихарева, — а нынче надобно не казаться, а делать… Впрочем, ни вы, ни я неплохи, мы столько еще с вами сделаем, о, сколько сделаем, Сашка! Я пособий из города обязательно выпишу, чтобы коллеги читали и учились всему, наладим порядок, практики будет с лихвой… Она крепко затянулась. Сашка счистил валенком снег со ступеньки, сел, задрал голову и принялся глядеть на проступившие во мраке небосвода звезды. — Ты мне, Сашка, вот, чего скажи. Коли старики, как ты их зовешь, так больного упустили и не доглядели… Как же больница справлялась все это время? Не могли же они каждого пациента без присмотра оставлять? Эдак все крестьяне померли бы. — Дал Бог помощь, — серьезно ответил тот, — знахарка в ближней деревне живет, Анфисой звать. Говорят, руки у нее золотые, многих на ноги ставит, такие там отвары лечебные варит, ух… — Травница, значит? — Талант с рождения, сказывают, — задумчиво продолжал свой рассказ Сашка, — а только она на ведьму похожа. Жихарева расхохоталась неслышно, давя смех и боясь разбудить спящих. Сашка нахмурил реденькие рыжие брови и прошипел обиженно, но с гонором: — Да я правду говорю, Кира Алексеевна! Она как глянет на больного, — он вытаращил глаза, изображая, — так тотчас скажет, по первому взгляду, можно больного вылечить али тот помрет все равно. И уж если можно вылечить, то она растворов, мазей всяких намешает и лечит. Все у нее поправляются. От простуд, от вывихов лечит… — Даровитый, выходит, человек? — Ох, Кира Алексеевна, уж даровитый! — закивал Сашка, — и люди с деревень не всегда в больницу-то пойдут, к Анфисе им попривычнее… Вы не будете ее за это прогонять, Кира Алексеевна? Слыхал я, доктора страсть как знахарей не любят… Не успела Жихарева и слова сказать, как он загорелся: — А вы ее устроили бы в больницу работать, люди сами б к вам в очередь встали! — Нет, — отрезала Жихарева строго, — и так стариков переучивать, еще одного необразованного человека не возьму, мне это не в помощь, а в лишний труд сейчас будет… Потом, может, договоримся с ней, если она в травах толк знает, пусть практикует… Не теперь. Одно дело — мази замешивать, другое — ножом резать. А что до того, как народ ее уважает, так и мне уважение заслужить надобно. Анфиса в ее мыслях рисовалась то девочкой-веточкой, как ангелок с церковных картинок, то морщинистой и сгорбленной под тяжестью прожитых лет умудрённой старицей. Докурив сигарету и затушив ее об снежную шубку на периле крыльца, Жихарева шикнула: — Спать давай быстро, нечего такому мальцу полуночничать. Иди-иди, я тоже скоро внутрь вернусь. Сашка поднялся, оттряхнул с коленок налетевший снег. И у самой двери шепнул: — А все же вы забавная женщина. Странная, что ли… но серьезная, с вами пациенту будто и умереть нельзя. — Эх, если бы, — вздохнула Жихарева, — если б, малой… На сердце было тревожно за Трофима. Сашка протиснулся в щель меж едва приоткрытой дверью и стеной. Еще некоторое время Жихарева простояла на улице, пока пальцы бездумно теребили сотлевший, стылый окурок. Пока был только крепкий мороз, качающийся фонарь, слабо кружащиеся снежные хлопья да ссыльный каторжник с дипломом на крыльце своего нового пристанища. Ночь, благодатная звездная ночь расстилалась на перекрестке между пятью, а то и более, деревень.