Терновый венец эволюции

С тем закончились для обитателей N-кой больницы размеренные тихие дни. Жихарева явилась будто пожар на иссохшее торфяное болото, как уже выскочившая из револьвера пуля — как стихия. Первым символом новизны стал график дежурства, вывешенный в новой приемной. Прыгающие буквы были выведены резко, и нечитаемая жихаревская подпись под ними словно поставила крест на всем былом. Сама Жихарева была всюду. Ее высокая фигура то здесь, то там возникала в преддверии новых свершений и действий. Вот она до ночи сидит над переписью медикаментов и заполняет длинные списки закупок, то срывается с места и бежит принимать у ямщика привезенную из города краску. Ямщик Василий, тот, что привез ее сюда, нередко проезжал мимо. Потому оказалось весьма удобным просить его привезти, что требуется. Василий посматривал на больницу, менявшуюся день ото дня, и отчего-то ухмылялся в седеющие жесткие усы. Когда Трофим оправился от пневмонии и покинул палату, Жихарева тотчас взялась за перестройку. Под строгим ее надзором Тамара Павловна выметала каждый уголок, Дмитрий Иванович занялся переделкой бывшей обеденной под приемную. Сашка разгребал флигель, что на поверку оказалось не столь легким делом. В окно было слышно, как на него норовила упасть старая лестница или бог весть, что позабывшая там доска. Отвлекшись ненадолго от бумажной работы, Жихарева наблюдала в приоткрытую форточку, как Дмитрий Иванович помогал мальчишке тащить тяжелый походный сундук. — За день управишься, говорил? — посмеивалась она, глотая морозный воздух. — Да я почти закончил! — картуз скатывался Сашке на глаза, а куртка явно была с чужого плеча, и рукава ему заметно мешались, — к вечеру флигель, чай, не узнаете! — Дмитрия Ивановича-то за что в работе припряг? — продолжала веселиться без злости Жихарева. И пока Сашка топал сердито ногой, Дмитрий Иванович махал руками: — Да сам он все делает, Кира Алексеевна, ей-богу, сам! Нешто не помочь мальцу сундук вытащить? Жихарева улыбалась, а потом выбегала к ним и помогала тащить злосчастный сундук или, набросив заместо костюма рабочую рваную рубаху, принималась белить начисто двери. Дмитрий Иванович с Тамарой Павловной совершенно без шутки или иронии в голосе вздыхали с того, как доктор самолично пачкается в побелке и утирает взмокший лоб. Жихарева горделиво любовалась больницей и приговаривала: — Больница должна вызывать у людей чувство настоящего удобства, — так она твердила товарищам, — чистота, тепло, понимаете? Чтобы им не думалось, будто идут помирать от лихорадки в душный, темный и грязный угол. Наука и медицина есть свет — так дадим же им этот свет узреть воочию. Пока шел полным ходом ремонт, пациентов Жихарева принимала в своем домике. «Дышать краской, тем более при простуде или отравлении — сущее хулиганство!», твердила она. Тем временем домик ее обставлен был весьма аскетично. Совсем немного вещей, из верхней одежды одно пальто, зато стол был завален медицинскими книгами и инструментами, бумагой и канцеляриями. Отыскать что-то в этом хаосе могла только сама Жихарева, которая видела в своем беспорядке одной ей ведомую структуру и логику. Постель была ей заменена — удобный матрац и чистое свежее белье, и оттого в домике возникал некий особый уют. Но не каждому этот уют был понятен. Крохотная сморщенная старушка, первой пришедшая на прием, с тревогой оглядывала покои нового доктора. Махонькие глазки под обвисшими веками испуганно искали что-то на стенах. Шамкая мягким ртом, где явно не доставало зубов, старушка запричитала: — Ох, икон у вас нет, что ли, матушка? Где же тут красный угол, матушка? — А вам помолиться надобно? — преспокойно вскинула брови Жихарева, сама будто впервые осмотревшись, — от волнения? Красного угла у меня нет, как видите, они все бурым выкрашены… Впрочем, сейчас поищем. Она залезла в шкаф, накопивший до ее приезда множество занимательных вещей в своем дубовом чреве, и выудила оттуда потертый крест. Обмахнула от пыли об рукав, протянула старушке: — Читайте молитвы, какие вам надо, и приступим уже к осмотру. Старушка боязливо перекрестилась, прежде чем решилась подать врачу свою тонкую поврежденную руку. Жихарева ощупала руку, находя пальцами одну только кожу и кости под ней, словно без малейшей прослойки жира или мышц, и хмыкнула под нос. Для первой работы случай был наилегчайший. Вывих. Объяснив, что руку ни в коем случае нельзя теперь напрягать и снабдив старушку жестяной коробочкой с мазью, Жихарева хотела уже отпустить ее. Но, припомнив рассказ на учебе, как крестьянин мазь от незнания не мазал, а съел, остановила старушку в дверях. И распрощалась только когда уверилась, что мазь будет применена по предназначению. Через пару дней мазь сделала свое дело, облегчив боль, и вместе с разговорами старушки в гостях у соседок про Жихареву по деревням пополз двойственный слух. Мол, доктор добрая и лечит хорошо, только уж больно страшная — икон не держит, а пациентам чужой пыльный крест предлагает. Слухи те доползли до Жихаревой вовсе не сразу, но узнай она о них — посмеялась бы. Атеизм свой она прятать не умела. В институте об этом тоже догадывались, случались и споры с другими студентами, один раз дело едва не закончилось потасовкой. Если Жихареву задевали этим вопросом, она не могла сдержаться и принималась отчаянно доказывать, что вера дурачит народ, а сами рассуждения о сути Бога — сущее безделье и глупость. Здесь же дни шли своим чередом. За первую только неделю Жихаревой пришлось насмотреться всякого. Ушибленная старуха? — так, разминка перед долгим кроссом с препятствиями, причем кроссом по совершенно чужой, незнакомой местности. Приходили с гнилыми зубами, надорванными животами, отравлениями, переломанными костями и, так как морозы лишь крепчали, то чаще всего приходили с простудами. Как только свежие, белые и чистые стены просохли, а из палат был выветрен запах краски, больных начали оставлять на ночь и на серьезное лечение. Кухня была окончательно перенесена во флигель, и там Жихарева с товарищами вечерами обсуждала как насущные вопросы, так и курьезы с пациентами. Рискованных операций пока не проводилось, но истории для обсуждения находились. Особенно запомнился им такой случай. Пришел с дальней деревни мужик со сломанной рукой, здоровенный детина — косая сажень в плечах. И принялся упираться, чтобы руку ему вправили сей же час, потому как он должен езжать в лес по дрова. — У, проклятые! — отмахивался он от Дмитрия Ивановича и Тамары Павловны, — не останусь я тут! Мне по дрова, какое лежать? Пустите, чего приходил только… А что доктор, ведите к ней, пусть сама и вправит, коль такая умная!.. — Э, друг, — в приемной словно из воздуха возникла Жихарева со жгутом в руках, — буянить и кричать здесь не позволено, врач тут я, а ты — пациент, и во всем меня должен слушаться. И я совершенно точно говорю, что такой рукой недели две за топор браться нельзя, а лучше месяц подождать. — Месяц?! — взревел тот, хватаясь здоровой рукой за голову, — ироды, да почто ж вам так мучать? Какого черта взялся идти сюда… Дело могло дойти до драки, но Жихарева успела вцепиться в поврежденное запястье мужика — ровно так, чтобы не повредить костей больше, но, чтобы боль при этом отчетливо заколола по всем задетым мышцам: — Будет в десять раз больнее, если не дать кости срастись. Понял? — черные глаза невесело сверкнули, — Дмитрий Иванович, держите-ка вы его покрепче, подсобите на скамью усадить… Руку я к телу жгутом привязываю, ясно? Ты у нас с неделю здесь отсидишься, а то решишь топором помахать, и все старания насмарку. Дрова, говорил, нужны? Эка беда! Сашка, эй, Сашка, где ты там? Слыхал, чего мы тут про дрова говорили? Поймай после обеда Василия, нагрузи ему дров с нашей дровницы, пускай до избы их довезет… Уж без дров не оставим. — А не сбежит ли он? — охнул Дмитрий Иванович, глядя, как Жихарева фиксирует руку мужика жгутом, — они такой народ, вы знаете, назавтра он ваши уговоры и позабудет… Мужик ухмыльнулся. Жихарева пожала плечами: — Раздробленная кость в мясо вопьется, и там гнить все начнет. Пускай бежит, коль желает, взрослый мужик поди, не ребенок, да и я в няньки не нанималась… Только пускай потом меня не винит, когда без руки останется… Знаешь, братец, — наклонилась она к сидевшему на скамье мужику, — Тодося, который тут возле леса живет? Так приходил недавно, у него пальцы криво срослись, потому как не выждал положенного времени. И что думаешь? Ложку хуже малого держит, твердости в пальцах никакой. Хочешь так же — валяй, я за вами по деревням бегать не буду. Мужик отмолчался, но позволил Дмитрию Ивановичу увести его в палату. История с Тодосем была вообще неприятной, потому как отпустили того из больницы явно раньше нужного, и отпустил не абы кто — а сам Дмитрий Иванович, сильно о том теперь сожалеющий. Бормотал неловко, что, мол, сбежал от них бывший начальник больницы, который студент, а он сам-то только фельдшер и всего не разумеет, и разуметь не может. Жихарева вздыхала и думала, сколько еще вот таких — не просто больных, а плохо вылеченных — ей предстоит спасать заново. Курьез со сломанной рукой тотчас ушел в народ, и новый слух прошелся о новом докторе. Теперь говорили, что доктор строгая и спуску никому не дает, да еще и в палате бог весть сколько людей держит. Да только мужик поправился, и к причудливому умелому доктору потянулись пациенты. Иной крестьянин долго мялся в дверях, осторожничал — ну, а как вдруг оставят лечиться? — другой же требовал дать ему таких лекарств, чтобы мигом хворь прошла. Тяжело было объяснять, что не всякая болезнь лечится каплями, а если и лечится, так надо пропить курс и тщательно за ним следить, а если капли помогли, то надобно следить за чистотой в избе и не голодать… Видя рваную грязную одежду у иных подопечных, Жихарева горько покачивала головой. Не по капризу люди голодают и всякую дрянь едят, а с бедности. В очередной раз обедая во флигеле со своими товарищами, Жихарева спросила: — А что, много крестьян продолжают ходить к Анфисе? — Ох, мало вам беспокойств, Кира Алексеевна, — вздохнула Тамара Павловна, — так вы еще и об этом думаете. Много, конечно, много, по разговорам слышно. — Если б они все к нам шли, тут поток приемов к ночи б не заканчивался, — поддакнул Дмитрий Иванович, — смелеет народ потихоньку, до вас были совсем пустые дни. Да только кому до Анфисы добираться ближе, а кому к вам идти слишком боязно. Боятся вас, Кира Алексеевна. — Зачем же им меня бояться? — хохотнула Жихарева, — разве не для того я здесь, чтобы помогать, всяческую помощь им оказывать? Или они станут пожарного, допустим, бояться? Глупости. Взгляните-ка на меня, Дмитрий Иванович, да и вы, Тамара Павловна — взгляните, что такого во мне страшного? — Много чего, — вдруг признался Дмитрий Иванович, а Тамара Павловна смущенно понурила голову. Жихарева безмолвно вскинула правую бровь, требуя объяснений. И подвинула стакан, чтобы Тамара Павловна долила ей чаю. Дмитрий Иванович помялся, но все же заговорил: — Вы со стороны на мужчину очень походите, коли на спину посмотреть, то и не отличить. У нас христиане все, им подобное видеть боязно. Поговаривают, что великий грешник их лечит, так вы еще и в Бога не веруете…да и нрав у вас, Кира Алексеевна, порой не из легких. Вам ли не знать, какие мужики с бабами у нас суеверные. Вы им ангину лечите — а они судят меж собой, не попортит ли им от такого черт душу. Несколько раз Тамара Павловна доливала в стакан чай, и раз за разом Жихарева его опустошала, молча раздумывая. Она не могла сделаться другим человеком, не желала этого и потому оставалось надеяться, что крестьяне при всей суеверности к ней привыкнут. Такой, какая она есть — чудовищная в их глазах безбожница и грешница. — Как бы им донести, что нет во мне никакой бесовщины? — вслух проговорила она, постукивая по столу пальцами. — Ежели б вы платьице какое подыскали или крестик на шею повесили, — почуяв несогласие Жихаревой, Тамара Павловна тотчас пошла на попятную, — да знаю, что не переубедить вас… Вы хороший доктор, только к Анфисе народ бог весть сколько лет ходит, а вы здесь все-таки… — Чужая, — кивнула на ее мысль Жихарева, вновь пододвинув пустой стакан, — ладно, все оно перемелется и поменяется. Верно говорите, много лет ходят, так время и в мою пользу работает, минует год или два — глядишь, я своим человеком сделаюсь. Привыкнут они, сдается мне…образуется…если только, кхм, не выйдет какой-нибудь случай. А случай вскоре вышел. Только, должно быть, вовсе не тот, которого ожидала и опасалась Жихарева.

***

Тогда далеко за спиной осталось Рождество, заканчивался январь. То был морозный вечер, особенно вьюжный и стылый. По стеклам окон вились инеевые вензеля, напоминавшие то весело пляшущих уток, то самые разные цветы, то растекшиеся под микроскопом препараты с бактериями. Жихарева разглядывала их со скуки, прищуривая поочередно глаза, и рисовала на полях отчетного листа всяческие карикатуры. Все равно отчетный лист был только ей нужен. Она дежурила в приемной, но погода разыгралась столь недобрая, что вряд ли какой крестьянин решился бы дойти до больницы без срочной надобности. И так тянулись часы, и Жихарева ждала любого убогого старичка с нездоровой печенью или девицу с кожной болезнью. Надеялась задержать на время непогоды пациента в больнице и разговорами с ним разбавить мучительную скуку. Старики-медики дежурили подле давно заснувших пациентов в палатах. Вся больница погрузилась в спячку, и тишину нарушал только скрип перьевой ручки по листу. Уже не в силах бороться с тянущимися минутами, Жихарева и сама начала засыпать. Убаюкивал даже шорох ручки, и дремота захватывала бодрствующее сознание. Оставалось только ждать Сашку, который еще до темноты ушел в деревню за продуктами. Он появился ровно в то мгновение, когда голова Жихаревой практически коснулась стола, а пальцы были готовы выпустить ручку. Резкий скрип двери разбудил Жихареву, она подскочила с места, а вслед за Сашкой в приемную влетел ледяной ветер. Мальчишка, весь запорошенный снегом, скинул с плеча продуктовую котомку и закричал: — Беда, Кира Алексеевна! — Что такое? — она уже надела пиджак, готовясь действовать. — К Анфисе спешить надо! Очень срочно! С родами совсем все плохо, надо помочь, поедемте! — А отчего ее сюда не привезли? — удивилась Жихарева. — Кого? — не понял Сашка, а потом хлопнул себя рукой по лбу, — да не Анфиса ведь роженица! Это к ней роженицу привели, а там такое началось, что без вашей помощи никак не справиться. Анфиса велела за вами послать. Я сам как увидел, так сердце в пятки ушло… Не стойте, Кира Алексеевна, побежим! — Дмитрий Иванович! — Жихарева уже в спешке собирала саквояж, — оставляю палаты на вас с Тамарой Павловной, а я к Анфисе поеду. Черт, какой дурак додумался везти роженицу к знахарке? Погубят их эти суеверия, погубят, право слово… Изверги, сами через пень-колоду лечатся, и рожениц без должного присмотра оставляют. Дмитрий Иванович поднес ей пальто и обеспокоенно всплеснул руками: — Вы одна отправитесь?.. — С Сашкой, — отвечала она, — а вам здесь нужно остаться, полные палаты больных. — Так Тамара Павловна акушерка же… — Знаю. Только пока все в сани погрузимся, времени много потеряем. Сашка, за мной. На улице встретил их настоящий снежный буран — вьюга только расходилась в полную мощь. Ледяные ошметки горстями летели в лицо и полностью замели дорогу. Сани не двинулись с места, глубоко увязнув в сугробе. Сашка носился вокруг саней, пытаясь откопать полозья и громко ругался самыми бранными словами. Жихарева, при всей любви к крепким словцам, вдруг поморщилась: — Затихни уже, уши вянут от твоих чертыханий. Бросай сани, все равно роженицу в больницу мы не повезем, на месте принимать придется. Выпрягай лошадь, верхом поскачем. — Да как же это? — удивился Сашка, но выпряг лошадь и схватил за уздцы, — пройдет ли она по сугробам в такую метель? — В санях мы и на вершок не двинемся, — Жихарева передала ему саквояж и умело вскочила на лошадь, — давай, садись позади, только инструменты держи, ты за них сейчас головой отвечаешь. Ну, чего мешкаешь? — А откуда вы по-мужски ездить выучились? — пропыхтел Сашка, взобравшись к ней, — я в городе видал, там женщины бочком, свесив ноги катаются. — Где надо было, там и выучилась, — проворчала Жихарева, — одной рукой меня за плечо возьми, чтоб не упасть… Схватился? Все, была не была, едем! Лошадь неслась по сугробам, подстегиваемая громким криком Жихаревой. Снег валил огромными щедрыми горстями, Сашка, щурясь и едва различая вдали черные избы, указывал дорогу. В ночной темноте нельзя было увидеть, как ухватился он за саквояж, как старательно прижимал к груди, и как внутри этой тощей груди должно было колотиться от страха сердце. Он на ухо Жихаревой едва разборчиво рассказывал об измученном лице роженицы и о крови на простынях. Жихарева стискивала зубы от боли в замерзших ушах. Вдруг не успеют? Сашка меж своих перешептываний отчетливо сказал, перекрикивая ветер: — Анфиса говорит, что роженица выживет. — Чего-чего? — Она всегда видит, умрет человек или выживет, помните? Так вот говорит, что роженица живой будет. Справимся мы. Поспешим, а? Можем ведь спасти человека. — Глупости, — мотнула головой Жихарева, снова подстегнув лошадь, — будто если Анфиса скажет, что человек умрет, мы и вовсе могли не ехать? Мы и так роженицу спасем, ты поменьше баек слушай. Если там плод расположен нормально… Что за бездорожье? Эй, Сашка, куда теперь? Где изба-то ее? — Вон, — он ткнул красным от мороза пальцем, — слева, в стороне ото всех, видите? С косой трубой? — Вижу. Ну, все, хватит бояться, — она потянула лошадь влево, — пошла, родимая, недалеко совсем. Они едва ли не на ходу спешились. Жихарева спрыгнула вниз, подхватила саквояж и тотчас побежала к крыльцу, постучала в дверь. Сашка, затормозив лошадь и кое-как подвязав ее к забору, поспешил следом. Им открыли, и оба они оказались в плохо отопленной низенькой избушке. Открывший дверь человек куда-то исчез, и Жихарева, стягивая пальто, увидела только роженицу. У изголовья кровати горела всего пара лучин, озаряя корчившуюся мученицу. Это была совсем тонкая и маленького росту женщина, ее бледная кожа едва ли была темнее простыни, и только нехороший лихорадочный румянец доказывал наличие крови в этом тщедушном теле. В ином случае ее можно было по ошибке посчитать мертвой. Оставшись в рубахе, Жихарева закатала рукава и принялась раскладывать на столике инструменты. До сего дня роды она принимала только в институте — и то там была показательная операция, где каждый жест и шаг под наблюдением десятка профессоров. Там ничего и никогда не могло пойти против плана. И кресло было гинекологическое, и светлый освещенный кабинет. Здесь же была пропахшая пылью и сухой травой изба, едва коптящая печка да подрагивающие лучины. — Печь растопи как следует, — велела она Сашке, — чем хочешь топи, нет дров — хоть стул туда запихай. Воздух прогреть надо, чтобы ее от холода не знобило. — Здравствуйте! — бодрый голос вдруг окликнул их. Жихарева вздрогнула и обернулась. Там, где мгновение назад была лишь тень возле кровати, стояла крепкая молодая женщина равных ей лет. В руках она держала поднос с расставленными на нем склянками, притом ужасно сутулилась и вся казалось какой-то зажатой. Ее позу можно было принять за неловкий поклон. Отсветы свечей плясали на ее светлых кудрях. Короткие и растрепанные во все стороны — Жихарева удивленно моргнула, когда узнала в этих кудрях штрихи резкого отсечения. Так ее собственные лохмы дыбились после стрижки. Женщина казалась плотного сложения, но отчетливые мешки под яркими синими глазами придавали лицу болезненный вид. Мазок сажи на румяной щеке это лишь подчеркивал. — Так ты, значит, Анфиса? — Да, я это, — говорила Анфиса сдержанно, немного грудным тембром, — я и за вами послала, Кира Алексеевна, вы теперь очень надобны. Я никогда в жизни родов не принимала, всегда просила в больницу везти, да и возили же!.. А такого я отродясь не видела… Что делать будем? Сашка возился с печуркой, и постепенно комнатка нагревалась. Роженица вся дрожала, терзаемая схватками, но влагалище не расширялось, и ребенок словно совершенно не собирался появляться на свет. Простынь была перемазана кровью, от усталости бедолага уже не могла кричать и скорее всхлипывала, давясь слезами. Она не узнавала ни Анфису, ни Жихареву, бездумно глядя в потолок и цепляясь пальцами за подушку. Доктор со знахаркой обменялись долгими вдумчивыми взглядами, чувствуя, что их общая лодка заметно кренится на бок: они обе были совершенно неумелы в этом деле. Жихарева все сильнее убеждалась, что роды в институте могли быть спектаклем, где ей позволили исполнить роль. Здесь же человек в любое время мог погибнуть. Она пожалела, что не взяла Тамару Павловну. — Сколько она уже так? — Вот сколько вас ждали, столько и мучается… Ее привезли уже нехорошей, думаю, еще до дороги ко мне с ней это началось. И все никак не может разродиться. Хмурясь, Жихарева пристально взглянула на Анфису. Та ответила ей столько же упрямым взглядом синих глаз. — Кесарево, — обе вполголоса проговорили они. Лучины мигали и всякую секунду могли быть задутыми от общего движения в комнатке. Сашка нетвердыми руками держал роженицу за плечи, прижав к постели, пока Анфиса на удивление отработанным жестом накинула платок, смоченный в хлороформе, на лицо женщины. Быстро промывая спиртом инструменты, Жихарева не могла не удивиться верности действий знахарки. Подняла за подбородок — прижала платок — подержала несколько секунд, пока хлороформ не начал действовать — и аккуратно опустила обратно. — Откуда умеешь? — словно мимоходом поинтересовалась она. — До вас тут студент в больнице работал. На несчастный случай и меня вызвали, и он приехал. Он так же перед операцией сделал, запомнить нетрудно. — И правду говорят, что ты человек сообразительный, — Жихарева подошла к постели и начала распоряжаться, — Анфиса, ты держишь инструменты и подаешь, как только скажу, если отдаю обратно, обливай их снова спиртом для чистоты. Будем надрез делать. Сашка, вынь из саквояжа колбу с карболовой кислотой, ткани обеззаразить надо. Губы подрагивали от страха, руки словно бы делали все сами, совершенно забыв о работе мозга. Жихарева крутила в мыслях картинку из учебника с поперечным надрезом и часто-часто дышала. Она умела делать продольный, но поперечный надрез называли более безопасным и необходимо было рискнуть. Нож разрезал кожу как хорошо подтаявшее масло или жирное сало, и от такого сравнения сделалось тошно. Пошла тотчас кровь, алой сетью разукрасив огромный живот, вены внизу вздулись и слышно было, как шепотом принялся молиться испуганный Сашка. Настало время для дезинфекции. Прозрачная струя хлынула с пузырька на темную плоть, а нож двинулся дальше вглубь. Рассекая стенку брюшной полости и открывая путь к стенке матки, Жихарева не могла расслабить нервно стиснувшиеся челюсти. Загорелая рука Анфисы подтирала кровь, текшую бесконечным ручьем, и от такой помощи становилось чуть легче. Жихарева надавила пальцами, раздвинула складки — и наткнулась на полный мочевой пузырь. И громко, отчетливо выругалась. Она была готова проклинать все на свете, что помешало ей оказаться здесь до начала родов и предусмотреть любые сложности. — Что-то не так? — добрым голосом спросила Анфиса. — Пузырь опорожнить надо было. Мало того, что его теперь задеть можно, так у нее от стресса еще и недержание наверняка случится… Черт, неужели никто не догадался отвести ее в туалет? — Откуда мне было знать? — вдруг шикнула сердито Анфиса, — да и ее мне уже в схватках привезли, вот тех и спрашивайте. Что теперь делать надо? — Оттяни вот здесь пальцами… Сашка, полей из колбы раствором… Так, мне теперь ваши руки нужны, держите ее накрепко, чтобы не вырвалась, я резать начинаю. «Начинаю резать» — никогда эти слова не были еще произнесены тут, в земщине, и никогда еще Жихарева не боялась их столь сильно. После разрезания матки стало совсем нехорошо, ей показалось, что нож совсем искромсал небольшой комочек плоти, и крови становилось лишь больше. Стерев со лба пот, Жихарева прохрипела: — Придется удалить матку полностью. — Неужели никак без этого? — всполошилась Анфиса, — а если кровью истечет совсем? Видите, хлещет без остановки, очнется ли она после такого? Доктор, прошу вас, не дайте убить человека… — Ты сама твердила, что она выживет. Выбора у нас все равно нет, — процедила та, — держи, я буду плодный пузырь вскрывать. Сашка, вынимай нитки с иглой, сразу зашьем. Как же мало времени, как мало… И следующие несколько секунд показались длиннее всей остальной жизни. Жихарева спустя долгие годы могла предельно четко восстановить ту жуткую, очерненную страхом и тревогой картину: нож полосует плодовой пузырь, смуглые пальцы Анфисы выбрасывают куда-то кусок отрезанной матки, мочевой пузырь не выдерживает, простыни тотчас пропитываются терпкой желтоватой жидкостью, перед глазами красно от крови и… Крик. — Держи! — Жихарева онемевшими руками протягивает надрывающегося в плаче ребенка Анфисе, — и обмой его! Я пока дорежу матку и зашью все, Сашка, где, чтоб тебя черти взяли, игла? И когда младенец заревел, встречая чужой неизвестный мир своим невысказанным горем, у Жихаревой отлегло от сердца. Пальцы вмиг стали жестче и увереннее, швы ровной строчкой легли на мясо и кожу, кровь удалось вовремя остановить. Роженица, все еще спавшая глубоким химическим сном без мучений и сознания, глубоко и шумно дышала. Измерения пульса и мерно забившегося сердца успокоили. Подавив все еще гулявшую по телу дрожь, Жихарева упала на низенькую табуретку. — Сашка, — позвала она негромко, — достань ампулу с черной биркой. — А она для чего вам? — Анфиса подошла к ней с уже омытым младенцем на руках. — Кокаин, — ответила та, — как роженица проснется, на нее шквал боли накинется от того, сколько теперь в ней изрезано. Нужно будет уколами эту боль снять. А пока пускай спит, незачем ее нам тревожить. Анфиса явно не имела раньше дел с детьми — вымыть ей удалось, а вот на руках она держала ребенка неуверенно, неловко. Прижимала к себе и гладила по голове весьма осторожно, проверяя каждое свое движение. Младенец плакал, но уже без крика и, завернутый в простынку, теперь казался правдоподобно разукрашенной куклой. — Анфиса, дай ты хоть мне его, — улыбнулась Жихарева, бережно принимая ребенка на руки, — ишь ты, какой тяжелый, да и крупным родился. Мальчик, значит? Ну, не плачь, сейчас мама твоя проснется, так мы тебя по адресу-то вернем, не беспокойся… Скажи, Анфиса, отчего у тебя такая твердость в руке? Ты ведь раньше родов тоже не принимала, и образования у тебя нет, так отчего столько уверенности? — Какой уверенности, у меня едва сердце наружу не выскочило… — Но инструменты ты спиртом обтирала быстро, кровь вовремя стирала, плоть отрезанную из-под ножа убирала… Неужто не в первый раз с такой кровавой историей дело имеешь? У нас в институте, знаешь, парни от такого отворачивались и тошнотой мучались. — Не сказать, чтоб я вовсе ничего не боялась, — улыбнулась Анфиса, почесав затылок, — бывают у меня…впрочем, вам оно неинтересно. — Что бывает? — не дала ей отступить Жихарева, — и отчего мне вдруг будет неинтересно? — Так вы ведь атеистка, говорят, а у меня…видения у меня случаются, может, слышали уже? Видения, от которых я точно знаю, выживет ли человек, как следует действовать. И когда видно, что роженица в живых останется, то лечить проще становится. — Я доктору рассказывал, — шепнул Сашка, случайной тенью вынырнув из угла. До того он не принимал участия в их разговоре, будто исчез для всего остального мира, а мир исчез для него самого. Он сидел у изголовья постели и глядел на спящую женщину. До того он прикрыл ее покрывалом, и с какой-то странной, необъяснимой для Жихаревой грустью смотрел роженице в лицо. Не умея баюкать детей, но зная, как обычно делают другие, Жихарева принялась укачивать младенца. И шепотом усмехнулась: — Значит, не хочешь мне в тайне своего мастерства признаваться… И как растворы от простуд замешиваешь, тоже не скажешь? — Я вам уже ответила, что бывают видения. Только вам какой-то другой ответ от меня хочется услышать, наверное. — Мне очень даже все это интересно, — поспорила Жихарева, — особенно, как атеисту, потому что либо у тебя врожденные способности необыкновенные, либо ты хороший ученик у какого-то доктора, и мне, на самом деле, хотелось бы про то послушать. Но если не хочешь — не неволь себя, лучше давай решим, что дальше делать будем. — Надо бы постель ей сменить, — тотчас отвлеклась Анфиса, — там все кровью измочено, да и сами знаете, чем еще. В больницу бы их отвезти, конечно, отлежалась бы там с такой слабостью. У меня изба маленькая, а если домой отправить, — Анфиса покачала головой, — боюсь, она и дня не отдохнет. — Верно говоришь, — кивнула Жихарева, — Сашку отправим за санями, как буран утихнет. Они с фельдшером откопают и к нам пригонят, так и отвезем нашу мать-героиню… Нет, поистине героиня, мы над ней, можно сказать, эксперимент поставили… — Господи, помилуй, — перекрестилась Анфиса, — правду говорите, но помилуй, боже… Вы ведь раньше не принимали родов, как и я? Но вы же, говорят, в институте учились. — В институте студента в такое положение не поставят. Там все выверено, как на репетиции, и всегда главный доктор с лучшими инструментами под рукой. А мы… Нам очень свезло, что мы все до конца без потерь довели. Могли мать потерять от кровотечения или ребенка от удушения… Они обе взглянули на спящую с отголоском страха в глазах — обе представили, чем могло все обернуться. — А ей и ничего, спит спокойно, труженица. Такую нагрузку не каждый организм вынесет, а она у нас молодчина, справилась и вон какого мальчонку на свет произвела. Надеюсь, желанный ребенок-то был, чтобы все в счастье и покое теперь… Надо будет ей в больнице чаю с сахаром и еще чего вкусного предложить, но это потом, — махнула Жихарева рукой, — потом… Теперь пускай буран стихнет, и пошлем за санями. Осторожно, чтобы не разбудить роженицу, они вытащили из-под нее порченные тряпки, которыми Жихарева даже не разрешила топить, чтобы ничем не пропахло в избе. У Анфисы нашлись какие-то пеленки почище, и на них уложили мать. Ребенок кочевал из рук знахарки в руки доктора, и негромко звучал, отзываясь на любое движение. Когда Анфиса одну из лучин перенесла на обеденный столик, сверкнули разложенные там инструменты. Анфиса присела возле стола, и теперь обе они могли хорошо осмотреть друг друга. Жихарева разглядывала знахарку с немым удивлением, и понимала, что смотрят на нее так же. На Анфисе была потрепанная годами серенькая рубашка, перештопанные штаны и дрянной сюртучок с чужого плеча. Видны были грузные сапоги. И шапка волос на голове походила на большой желтый одуванчик. «Ишь, христиане, смотреть им на мужской костюм боязно, — про себя хмыкнула Жихарева, — на Анфисе, значит, не боязно?» «С другой стороны, — продолжилась ее мысль, — она для них таинствена и почитаема, потому и простили и сюртук, и обрезанные волосы… Свыклись, должно быть, раз продолжают приходить лечиться. А значит, и ко мне привыкнут… Не поволокут на костер осуждения, так сказать… Прививкой им Анфиса была перед моим появлением». В целом же у Анфисы было широкое, немного скуластое, но удивительно располагающее лицо. Глаза смотрели добродушно, в каждом жесте, даже в покачивании ногой, сквозила непосредственность. Не было никакого ореола таинства, Жихарева повстречала не ангельское воздушное дитя и не умудренную старуху. Анфиса открыто улыбалась и щурила васильковые смеющиеся глаза. Должно быть, так изучала каждую черту доктора. Они обе молчали, ребенок на руках Жихаревой сопел, едва подрагивали лучины… Сашку вовсе не было слышно. После изнурительной операции они погрузились в глубокий сон без сна, успокаиваясь внутри и постепенно расслабляясь внешне. Все страшное оставалось позади, и теперь Жихарева ощущала себя и впрямь готовой ко всему, что уготовят ей следующие пациенты. Как будто перенесла самое тяжкое испытание, и остальные уже не взволнуют и не напугают ее. — Анфиса… Анфиса, что же это сделалось? Роженица приподнялась на слабых руках. — Все хорошо, — тотчас подскочила с места Анфиса, — не пугайтесь, вам следует отправиться в больницу отдыхать, и вскоре вы непременно будете здоровы! — Принимайте своего сына, — Жихарева наклонилась, передавая спящего ребенка в руки матери, — и пока постарайтесь бодрствовать, он может в любую минуту проснуться и будет очень голоден, уж поверьте… — С-спасибо, — вдруг на щеках женщины блеснули слезы, — так тяжко было, доктор… Думала, помру, вот и упросила соседа отвезти, куда ближе… Боже милостивый, думала ведь точно, помрем мы с ним оба, так все внутри рвалось… Храни, Господи и вас, и Анфису, — уже еле слышно прошептала она. Роженица принялась что-то лепетать своему спящему младенцу, прижимая к груди и гладя по маленьким ручкам и ножкам, целуя в лоб и нос. Жихарева с Анфисой переглянулись, и каждая, приметив у другой довольную улыбку, улыбнулась еще шире.

***

За санями послать Сашку удалось только ранним утром, когда метель утихла и вместо хмурых туч наконец-то явилось солнце. Все трое посменно дремали, поочередно зорко следя за роженицей и младенцем. Роженицу звали Агафьей, как сумела узнать Жихарева, и на середине срока та осталась вдовой. Пока Анфиса увещевала, что добрые люди ее одну с ребенком не оставят, Жихарева на бумажке записывала огрызком карандаша, чем можно снабдить одинокую мать за больничный счет. Чистая простынь, лекарства, немного запасов впрок — у них убудет не сильно, да и кто за такой женщиной, кроме врачей, присматривать-то будет? Солнце показало первый луч свой, блеснув искрой в свисавшей по ту сторону окошка сосульке. Жихарева потрясла за плечо задремавшего Сашку и велела ему брать лошадь да как можно скорее ворочаться с санями, но потребовала ни фельдшера, ни акушерку с места не дергать. Едва мальчишка скрылся где-то вдалеке, за поворотом к перекрестку, Анфиса с довольной улыбкой предложила: — Может, еще чаю выпьете, Кира Алексеевна? У меня остался. Нет? А ты, Агафья, или, может, хочешь хлеба? — Хлеба было бы хорошо, — отвечала та. Жихарева поддержала: — Да, поешьте обязательно, вам скоро опять ребенка кормить, потому вам совершенно запрещаю голодать. И без того бы не позволила — а тут особенно. Как поедем в больницу, я вам мазь выпишу, чтобы грудь заживала, м-да… И капель с анестезией, от болей. А на той неделе, если все хорошо заживет, то я вам швы сниму. — Какие швы? — не поняла Агафья и с живым любопытством потянулась к Жихаревой, ожидая ответ — Известно какие — пришлось вам сильно живот покромсать и матку вырезать, потом зашить все нитками. Плоть начнет через время срастаться, то есть, снова целостной станет, как раньше, нитки уже и не понадобятся. Мешать будут. Тогда я их уберу, а живот у вас в обычную форму вернется. — А что вы мне вырезали? — дрогнул немного голос Агафьи, — матка… это от которой ребенок есть? — Ну, — Жихарева почесала затылок, пытаясь подобрать самые простые слова, — наверное, и так можно выразиться… К сожалению, выбора у нас не было, и чтобы вы остались живы, надо было убрать матку. Детей вы больше завести не сможете, зато у вас поправится здоровье, и сын ваш один не останется. Агафья некоторое время тревожно молчала. Вряд ли она уловила связь всех слов, но невозможность быть больше беременной ее явно сбила с толку, отчего Жихареву взяла обида. Вот, значит, невеселая логика крестьянской «бабы», как они сами себя называют — нарожать детей, не жалея организма, а после тех самых детей не кормить вовремя грудью и позволять тем расти в непригодных для малышей условиях. Детская смертность охватывала почти каждый дом с большой семьей, на них не хватало ни еды, ни одежды. И со стороны картина рисовалась иррациональная, глупая и жестокая — рожать, стачивая свои силы, чтоб после не иметь сил ребенка выкормить и взрастить. И Агафья — поймет ли она хоть наполовину, что у нее не отняли возможность родить второго, а дали шанс вырастить первого… — Вы сказали, что до той недели меня удержите? Заметив некоторое замешательство в лице Агафьи от озвученных сроков, Жихарева сказала на опережение: — Вам никак теперь нельзя работать, напрягаться и таскать тяжелое. Следует побольше спать и никаких нервов, понимаете? Поэтому я вас оставлю в больнице, если есть друзья какие или знакомые — пущу, но вы пролежите до полного восстановления. Ничего не бойтесь, все самое худшее позади, а кормить мы вас за казенный счет будем, никаких долгов. От этих слов Агафья сменила растерянность на спокойствие. Она словно позабыла разговор о матке. И принялась ломать краюху хлеба на маленькие кусочки, и неспешно есть. Анфиса сидела у окошка, вся обласканная светом, и солнце играло с ее золотистыми кудрями. Жихарева, видя, что у Агафьи все в порядке, и присмотр пока не требуется, накинула на плечи пальто. Она не успела дойти до двери, как Анфиса спросила: — Куда вы это, Кира Алексеевна? — На воздух. — Я с вами ненадолго, позволите? Тоже подышать очень хочется, но я мигом к Агафье вернусь, можно? Они вышли на крыльцо. Снег слепил глаза миллиардом сверкающих бликов на звонком насте, небо было безоблачное и синее, ветерок дул совершенно мирный и приятный. Отсюда в окошко отлично было видно Агафью, которая уже принялась кормить грудью проснувшегося сына. Доктор и знахарка стояли, вдыхая свежий, без привкуса крови и пыли, воздух. Жихарева прохлопала себя по карманам и недовольно цыкнула. — Чего вы это? — Курить хочу. А сигареты все там оставила. Эх, придется стерпеть до возвращения. — Нехорошо это, — ответила Анфиса, — я слыхала, в той деревне мужик с табаку кашлять сильно начал, а потом зубы сгнили, и помер он. Вы бы не губили себя, Кира Алексеевна, как же без вас больница будет? Вдруг помрете? — Ай, — отмахнулась Жихарева, — хоть ты про это не поминай… А чего без шапки вышла? — Так вы сами с непокрытой головой. — Мне привычно, сейчас мороз не силен… Ты тоже холод хорошо терпишь? — Да не сказать бы… Нету у меня шапки, вот, шубейку к этой осени подарили, в благодарность. А шапки нету, видать, к новой зиме ожидать следует. — Бедно ты для известной знахарки живешь, Анфиса. — А кто не бедно? Сашка рассказывал, будто ваш фельдшер жаловался, мол, плоховатое жалование вам платят, а вы его все на перестройку больницы истратили… Из казенных денег на лекарства вам тоже взять нечего. И, как я погляжу, вы всегда в одном костюме ходите — вас пациенты всегда одинаково описывали. Еще Сашка сказывал, что вы ремонт в старой рваной рубахе проводили… Так разве вы богато живете? Разве в блеске и роскоши здесь, Кира Алексеевна? Отчего-то последние слова разбередили в Жихаревой нехорошие, свежие еще воспоминания из столицы. Она согласно вздохнула: — Верно говоришь. Это мне еще немного выплачивают, иные земские врачи, как мне передавали, на голой идее работают. За спасибо. Скажи, когда это Сашка успевает тебе все сплетни таскать, м? — Он мне травы в теплое время собирает, — пожала плечами Анфиса, — и правда, он как сорока, у которой на хвосте все новости. Иной раз слова не вытащить, а то начнет рассказывать — и все как на духу выпалит. — Так тебе, выходит, деньги без надобности, — сменила Жихарева тему, — я-то знала, что жалованья высокого ждать не придется… А ты как полагаешь? — А я не могу, — ответила Анфиса, — не трудиться. Как в отрочестве мне видения открылись, так я их на одно только и пользую. Вот, лечу людей. Нет у меня ни знаний, как у вас, ни аттестата, а разве можно большие деньги брать за то, что по чужой указке делаешь? Жихарева скрестила руки на груди и нахмурилась: — По чьей такой указке? Ничего Анфиса ей не ответила. Только оглядела простиравшийся далеко горизонт и сказала: — Что-то долго Сашка не едет. А видели вы, как он на Агафью глядел, какие у него глаза были грустные? — Видела. Будто… тоска у него на сердце какая-то от нее сделалась, — с несвойственной сентиментальностью сказала Жихарева. — Он сирота у нас, Сашка, — объяснила Анфиса, — мать при родах померла, и отец потом в лесу сгинул, медведь поломал. Так он, думаю я, от родов, от этой тайны рождения, тоску свою и словил. У него ведь тайна жизни на тайну смерти выменялась, он в мир пришел — а мать взамен тому ушла. — Ну, это все временно, — сказала уверенно Жихарева, — мы будем больше учиться и науку вперед двигать. А там станет так, что никто при родах умирать больше не будет, и никакой тайны смерти не будет. — Как же так? — возмутилась Анфиса, — тайна смерти против тайны жизни создана, нельзя одному без другого. Да и не случится так, чтобы при родах никто не умирал, сколько науку не двигай — а то смерть сама решает, кого ей забрать. Здесь Жихарева громко расхохоталась, ударив по колену: — Эх ты, горе от ума! Да ты ведь сама лечишь, разве не для того доктора, чтобы тайну смерти совсем изничтожить? Нет в смерти никакой тайны, и в жизни нет — просто мы еще мало все это изучили. А как изучим, как вскроем, словно мы ночью плоть вскрыли — когда мы так человека, саму его сущность вскроем, то все сразу ясным станет. И никому, слышишь, никому уже не придется умирать. Анфиса на этих словах помрачнела. — Я, пожалуй, пойду за Агафьей присматривать. Верно говорят, Кира Алексеевна, нет в вас ничего божеского. — Как по мне, так ни в ком нет ничего божеского, и бога нет, — спокойно ответила Жихарева, — так что я не хуже других, получается. Зря ты в избу торопишься, глянь, какой день пригожий да солнечный… Январское лето, честное слово. И мы так славно спорим с тобой! — Вы — безобразнейшая атеистка. Не хочу больше с вами говорить, у меня нет интереса к вашим страшным идеям. Скрипнула дверь — Анфиса пошла внутрь, бормоча под нос что-то наподобие молитвы от бесов. Но вдруг вернулась и ворчливо буркнула: — Только вы все же бросайте курить, доктор.

Эмоции, мутации — и никто не хочет жертвой остаться.

И чтоб защитить от людей свое сердце — мы начали отращивать панцири