Терновницы

Разрежь мою грудь, посмотри мне внутрь,

Ты увидишь — там все горит огнем.

Через день будет поздно, через час будет поздно,

Через миг будет уже не встать.

Рвано дыша, Жихарева стерла со лба пот и потянулась за стаканом. Жар вернулся — в этот раз ненадолго, но этого было более чем достаточно для очередного бреда. Выпив отвара и спокойнее осмотревшись по сторонам, она нахмурилась. Был вечер, еще не поздний, но за окном моросил мелкий дождь, и тучи полностью спрятали угасающее солнце. Из приоткрытого окна капли падали на пол, и залетал с улицы свежий холодный ветер. Жихарева ущипнула себя за руку и тотчас обругала за такую глупость — сон закончился. Она еще не выходила во двор и даже не подымалась с постели. Но здесь, в ее настоящей комнате, точно так же, как и в бреду, не было Анфисы. Внутри стало тревожно, впервые так боязно и нехорошо, будто все то, что привиделось воспаленному мозгу, могло еще случиться. Жихарева подскочила с кровати, подбежала к шкафу, распахнула его — но одежды там не было. Вспомнив, что Анфиса говорила про сушку, она заглянула в закуток с умывальником — пиджак и штаны с рубашкой действительно висели там, где Анфиса их оставила. Наспех одевшись и прихватив саквояж, Жихарева на мгновение замешкалась у порога. Хотелось еще раз удостовериться, что это все уже не сон и совершенно взаправду. Она обернулась. На столе вместо картошки с салом стояла тарелка кислой капусты. С небольшим облегчением выдохнув, она вышла в сени, где тотчас нос к носу столкнулась с Сашкой. — Матушка! — сразу же заговорил он. — Как хорошо, что вы проснулись. Анфиса отчего-то решила к себе на ночь уйти, и я так и не смог допытаться, зачем это она. И слишком уж спокойна была. Словно блажь в голову нашла, я вообще ничего не понимаю. Вы не поругались с ней часом? — Не ругались. Василий не уехал еще? — Да давно уехал, — махнул Сашка рукой. — Мы сейчас к ней, да? Мне Вислоушку выводить? — Выводи, — ответила Жихарева, и они оба поспешили к конюшне. — Но я поеду одна, ясно? Ты оставайся здесь и скажи нашим старикам, что мы скоро вернемся. Мало ли кто в больницу придет в мое отсутствие, за главного остаешься. Едва Вислоушка была выведена из стойла, Жихарева вспрыгнула в седло, стиснув зубы от резкой боли в ноге. Трость она забыла у кровати, но от нее сейчас не было никакого толка. Крепко прижав к себе саквояж и махнув Сашке, она подстегнула лошадь и быстрым ходом выехала со двора. — Ох ты, господи, — раздался в спину встревоженный голос Тамары Павловны, — вы чего же это после болезни верхом? — Заболел, что ли, кто? — окрикнул Дмитрий Иванович. Жихарева молча взглянула на них, не сумев подобрать подходящих слов. И только Сашкины глаза будто бы обожгли ее странным, внимательным пониманием — он смотрел на нее точно так же, как Сашка во сне. Словно бы зная и предчувствуя на толику больше положенного. Вцепившись в поводья, она стегнула ими, подгоняя Вислоушку, и понеслась от перекрестка к лесу. Дождь расходился и вскоре из мелкой мороси перешел в полноценный холодный ливень. Сердце больно и тяжело билось под ребрами, виски гудели от еще не сошедшего жара и бредового осадка. Одежда враз вымокла до нитки, ногу сводило всякий раз, когда приходилось напрягать мышцы. Тучи совершенно почернели, так, что впереди едва-едва можно было различить кромку леса. Избу же отсюда и вовсе не было видно. Свеча послужила бы хорошим маяком в подступающей буре, но Жихаревой страшно было увидеть свет в окне. Загрохотало, и спустя мгновение через все небо блеснула молния. Вислоушка неслась вдоль пустой улицы, и только испуганный лай собак вторил раскатам грома. Впервые в жизни Жихаревой было настолько не по себе, настолько все вокруг было одновременно в ее руках и совсем не подвластно ей. Необходимо было успеть, приехать, пока еще можно исправить, вытащить Анфису из болота губительных идей, сказать то самое верное и правильное слово… «Какое слово? — возникла тоскливая мысль. — Ты достаточно наговорила ей, чтобы она уверилась в полной твоей несерьезности. Как, как можно было не придать значения этому страху, этому преклонению, ведущему прямиком в могилу? Тебе казалось любопытным изучать ее расстройство, как бабочку под микроскопом… Верно говорят, доктор — он доктор и есть. Словно бы Анфиса — инструмент, который положено чистить и обеззараживать…» — Да не инструмент она, — прошипела Жихарева самой себе, всматриваясь в чуть заметные очертания ветхой избушки. — Если еще можно успеть… Ни на шаг не отойду, никогда об этом шутить не посмею. Черт, черт, черт, пускай я еще смогу. Пусть не будет поздно, пусть не будет… В избе было темно. Спешившись и в потемках привязав лошадь к заборному столбу, она побежала к крыльцу. По ту сторону было так же тихо, как ей помнилось, а еще темно — и собственные руки не вышло бы разглядеть. Взойдя на первую ступень, Жихарева вдруг осознала, что теперь понять, успела ли она, выйдет лишь по дыханию среди полной черноты вокруг. Крыльцо было шатким, перила иссохшими, но все это казалось таким уже знакомым и понятным. Вновь громыхнуло где-то меж туч, гаркнул пролетевший мимо ворон. Глубоко вздохнув и поудобнее перехватив саквояж, Жихарева толкнула дверь. Та легко отворилась. Глазам сделалось больно от беспросветного мрака. Тишина, тяжелая нерушимая тишина царила здесь, и Жихарева замерла у порога, придержав дыхание. Она вслушивалась, все более погружаясь в окружающую ее пустоту. Могло ли здесь не быть вообще никого? Но куда тогда сейчас скакать, где искать, как… Стараясь не скрипеть половицами, она медленно двинулась вперед, чуть вытянув перед собой руки. Пахло пылью и сухой травой, под ноги попалось что-то из вещей, о которые она чуть не споткнулась, но ощутила заметное облегчение. Значит, судорожного порядка здесь не наводили. — Анфиса? — негромко позвала Жихарева. Никто не ответил. Но посреди тишины привыкший слух смог различить тихий вдох. И спустя долю секунды — выдох. Дойдя по постели, Жихарева освободила руки от саквояжа и осторожно провела пальцами по покрывалу, ища. Вскоре пальцы коснулись теплого — вслепую она смогла догадаться, что Анфиса сидит на кровати и все это время находилась лицом к двери, но словно бы ничего не замечала. Пульс на шее был, вблизи дыхание отчетливо было слышно, немного сбитое и неровное. Жихарева села рядом, взяв Анфису за плечи, и вновь позвала: — Ты меня слышишь? Это я, все хорошо. Что с тобой? — Мне страшно, — вдруг поникшим голосом проговорила Анфиса. — Я жду ее, а она не появляется. И я боюсь… что она все же придет. Не хочу, Кира Алексеевна, не хочу умирать, весь вечер твержу себе, что так и должно быть, но не могу… Я не могу сейчас умереть, понимаете? Говорила она отрешенным, бесчувственным тоном, но в голосе ее различалась дрожь. Такой простой и понятный страх, как высохшие слезы и морщинка между бровей. Жихарева осторожно ощупала одежду — никакой праздничной рубахи, обычная дрянная косоворотка, которую она запомнила с их первой встречи. Вся в заплатах и швах, пропахшая сеном и лекарственной химией. Все еще не умея подобрать нужных слов, Жихарева прижала Анфису к себе, крепко, близко, будто ребенка уложив головой себе на плечо. — Я здесь, с тобой, чувствуешь? Приехала за тобой, чтобы не пришлось оставаться одной, понимаешь? Нельзя больше здесь оставаться, у тебя не изба — склеп самый настоящий. Поедем в больницу, а? В мой дом? Там просторнее, светлее, там… — Хорошо, — потерянно произнесла Анфиса, — там и умереть было бы не страшно. Нет, вру я, Кира Алексеевна, везде страшно. Как же мне плохо, господи, как же мне тревожно и боязно. Она вся задрожала, и Жихарева, не на шутку испугавшись за ее рассудок, рывком подскочила с кровати, подхватив под локти Анфису. Подняла саквояж, стащила с себя чуть подсохший пиджак, набросила на плечи Анфисе и потянула ее за собой: — Немедленно поехали! Слышишь, гроза успокаивается? Как раз мигом доскачем, нельзя здесь тебе больше быть, нельзя! Она повела ее за собой, совершенно несопротивляющуюся и словно бы заблудившуюся среди собственных мыслей. Чудовищная апатия, походящая на забытье, овладевала Анфисиным рассудком. Необходимо было как можно скорее убираться из убогой избушки, насквозь пропитанной преклонением перед смертью, ожиданием неминуемой кары и беспрестанным чувством вины. Оказаться как можно дальше, чтобы выдернуть Анфису из поглощающего тумана. Успеть до того, как не выдерживающий страха разум померкнет окончательно. Жихарева крепко взяла ее за руку, и дверь за ними захлопнулась. Дождь еще накрапывал, от грозы всюду были лужи и мокрая грязь. Лошадь пришлось вытягивать на более сухую тропку. Анфиса, бессловесно повинуясь указаниям, забралась в седло. Жихарева вскочила следом, сунула ей в руки саквояж, как можно увереннее обхватила ее за пояс и подхлестнула лошадь. Они вновь галопом понеслись по предлесному лужку и затем вдоль улицы, насколько то позволяла смешавшаяся в черт знает что дорога. Подымались мерзкие холодные брызги, тучи еще не разошлись, и приходилось ехать все так же наугад, по памяти сворачивая между изб. Жуткий лес, увязший верхушками елей и сосен в черном небе, оставался позади вместе с гробом-избушкой. Анфиса не произнесла ни слова, словно погрузившись в бесконечный сон. Но она послушно держала саквояж и будто бы даже тянулась спиной назад, пытаясь прижаться к груди Жихаревой и ощутить хоть немного чужого тепла. Несмотря на сильную, не стихающую боязнь за ее рассудок, Жихарева чувствовала себя гораздо увереннее прежнего. Теперь в ее руках было гораздо больше власти над положением: она успела забрать Анфису до того, как ее сердце могло остановиться по невесть какой причине. Она не позволила Анфисе остановить его самостоятельно. Впереди загорелись желтой цепью огни больницы. Но в само больничное здание Жихарева не собиралась. Общие гомон и шум вряд ли повлияли бы в лучшую сторону. Оставив лошадь у въездных ворот и наспех привязав ее, Жихарева вновь взяла спустившуюся Анфису за руку и повела к своему дому. Остаться в полном покое, но покое живом и мирном, подле вечно кипящей всяческими делами больницы, а не возле леса, вдали от всех людей. На терраске их дожидался Сашка. — Отведи лошадь в конюшню, будь добр, — на ходу сказала ему Жихарева, ведя Анфису в сени, — и прости меня за трость, я бы никогда в тебя ее не кинула. — Отчего мне кажется, будто мы уже насчет того примирились? — вскинул Сашка бровь, и от этого вопроса, от его взгляда в отблесках выползшего из-за туч месяца стало не по себе. Он нахлобучил шапку и направился к выходу. Там уже обернулся и совсем тихо сказал Жихаревой: — Спасибо, что ее спасаете, матушка. Оказавшись в домике, первым делом она потащила Анфису к умывальнику. В нагрудном кармане жилета всегда был маленький флакончик нашатыря, но для начала Жихарева решила обойтись малой мерой. Схватив черпак, она загребла полную пригоршню ледяной воды из лохани и прыснула Анфисе в лицо. Та вздрогнула всем телом, и от слабого лунного света видно было, как вытаращились огромные синие глаза. Она заозиралась, завертела головой по сторонам, впервые осознав происходящее. Все еще пытаясь понять, где теперь находится, Анфиса с ужасом уставилась на Жихареву с черпаком воды в руках. — Не спешите меня омывать! — выкрикнула она, рукавом вытерев мокрый лоб и щеки. — Я еще не покойник. — Да угомонись ты, — проворчала Жихарева, отбросив черпак в лохань и вздохнув уже с полным облегчением. — Тебя в сознание вернуть было нужно, ты в полном беспамятстве меня встретила. Помнишь, как мы сюда ехали? Что в избе было? — Смутно, — призналась Анфиса, нахмурившись, — помню, что пыталась не думать о смерти. Хоть немного уснуть. Какая разница, когда она придет — во сне или бодрствовании? И не вышло, так и села ждать, а зачем ждать, для чего ждать, не знаю. Лежать боязно сделалось, понимаете? Вдруг открою глаза — а она в ногах стоит. А когда сидишь, то вроде бы уже и неважно. — Держи, — Жихарева протянула ей подысканную рубаху и штаны, — у меня немного сменной одежды есть, я-то вся насквозь вымокла, как к тебе ехала, а твоя уже заношена донельзя. Как переоденешься, вернемся в комнату. Анфиса теперь была совсем иной, нежели ранее. То есть — точно такой же, как во все обычные дни. Ее напряжение и нехорошие тягостные мысли все же сквозили в каждом движении и в выражении лица, но жуткая апатия и почти полная умалишенность испарились. Быть может, она своими силами вогнала себя в то состояние, и обыкновенно оно было ей совсем несвойственно. В комнате было достаточно светло от месяца, из-за оставленного открытым окна стало совсем свежо и приятно пахло мокрой травой. Жихарева прикрыла створку и взглянула на Анфису. Та стояла подле кровати, держала в руках пустой стакан и, посмотрев в ответ прямым добрыми взглядом, спросила: — У вас опять жар был, Кира Алексеевна? Кошмары, наверное? — Да уж, не приведи господь еще раз такое увидеть, — усмехнувшись, вздохнула та, — слушай, а отчего ты так уверена, что смерть сегодня должна прийти? Может, она завтра явится? Или напрочь о тебе забудет? Откуда тебе знать наверняка? — Как и про все, что с ней связано, — пожала Анфиса плечами. — Оно в голове четким знанием появляется, будто она мне в мысли подсказывает. Когда девочку вылечили, я той же ночью поняла, что получила поблажку. Простила-то она меня на первый раз, но строго наказала больше уговора не нарушать. А потом вы с лихорадкой свалились. И как только бред ваш сошел, точно такое же знание в голове возникло. Второй раз не прощается, сегодня же и будет все кончено. С этими словами она поставила стакан обратно на стол и опустилась на постель. Подняла голову, поглядела на стены. — Жаль, что у вас икон не водится. Мне бы помолиться, я перед тем, как в забытье уйти, около часу исповедь говорила… сейчас опять для спокойствия хочется. Может, в больнице хоть одна иконка висит, а? — Давай серьезно поговорим, — Жихарева села рядом и уже привычным жестом взяла Анфису за плечи, — помолиться всегда успеется. А скажу вот что: я не просто так тебя забрала, чтобы заранее в гроб укладывать и к поминкам готовиться. Мы с тобой бессчетное количество раз смерть побороли — и ради Сашки, и ради той девочки, ради меня, наконец. Так неужели ради тебя не справимся, неужели в твоем случае нужно сдаться? — А что делать, Кира Алексеевна? Вы все с ней так прочно не связаны, а я ей с рождения определена была, как можно… — Можно, — выдохнула Жихарева. — Хочешь, чем угодно поклянусь, что сегодня ничего с тобой не случится? Чем мне поклясться, Анфисушка, чтобы ты мне поверила и перестала бояться? Не может без болезни, без травмы сердце взять да остановиться. Вот возьми и положи руку на сердце. Анфиса послушно выполнила. — Чувствуешь — бьется? Она кивнула. — И будет биться. Я могу всю ночь следить, чтобы оно не остановилось, а если смерть и явится — так я тебя ей не отдам. Сашку не отдала — и тебя не отдам. Пускай ты в свои силы никак поверить не можешь, но в мои-то веришь? Что эта нечисть сделает хирургу, который столько операций сделал? Больше того, Анфиса, — я, считай, у нее уже была, и вырваться удалось, так мне ли ее бояться? — Да это я вашу жизнь на свою выменяла, — прошептала Анфиса, придвинувшись к Жихаревой. — Вам жить надобно, потому что в ваши силы я верю. Вы еще многих и без меня спасете, а что я без вас? Вы — мозг, а я — инструмент в руках ваших; так всякому инструменту срок выходит… — Глупости! — Жихарева сильно обняла Анфису. — Никогда не быть тебе инструментом! Ты — не вещь, ты — врач и истинный самородок. И я тебя у смерти хоть прямо из лап вырву! Если не могу убедить словами, клянусь твоим Богом — ты не умрешь сегодня. И завтра не умрешь, и через месяц, слышишь? Анфиса поплывшим взглядом смотрела в ответ и резко, неровно дышала. Она обнимала Жихареву за плечи, будто всеми силами стараясь за нее удержаться. — Я буду рядом и ничего с тобой не случится. Ты чувствуешь, что я здесь? Ты не одна, понимаешь? Эта ночь пройдет, и следующая, сколько угодно пройдет, черт ногу сломит считать — но ты будешь жить! — Говорите, — прошептала Анфиса. — Пока я вам так яростно верю, пока я впервые так страшусь смерти и пока так отчаянно хочется жить. Будьте рядом, Кира Алексеевна, позвольте мне поверить… Не отдавайте меня ей, пожалуйста! Я не просила крестить меня у смерти, я не просила, не просила! Я не хотела, чтобы мать умерла из-за меня, я правда не хотела, я... — Верю, — Жихарева погладила ее по голове. — И ты ни в чем не виновата, она скончалась вовсе не из-за тебя. При родах так много смертности, Анфисушка, твоя мать не первая и, боюсь, не последняя, и ребенок в этом никогда не виновен. И нет на тебе вины, за которую тебя до́лжно отдать смерти. Ты жизни заслуживаешь, как каждый, как все. Анфиса понемногу успокаивалась. Дыхание ее выравнивалось, и тело вдруг сделалось словно тяжелее — она отпустила напряженные мышцы, тотчас ощущая всю накопившуюся усталость. Жихарева осторожно уложила ее на постель. — Спи, если сможешь сейчас уснуть. Я никуда не уйду, проснешься — буду рядом, хорошо? — Да, останьтесь, Кира Алексеевна, — проговорила Анфиса, — говорите со мной о чем-нибудь, мне так спокойно рядом с вами и ничего не страшно. Никогда не верится, что это я сама людей лечить могу, а при вас во все верю и словно бы даже не сомневаюсь. Знаете, у меня дома есть книги, разные такие… пособия про врачевание. И мне смешно бывает, что пишу-то я хуже некуда, а оттуда все слова помню. — И «Ухаживание за больным после аппендицита» есть? — Ваша правда, — с удивлением ответила она, — а вам откуда знать? Хах, бог с ним, но угадали. И когда я младше была, мне очень тяжело разделы про смерть давались. Там всегда писали, что несчастный случай был… Или потеря крови вышла, или кость в орган воткнулась. И никогда никто не знал, что смерть может просто… Ну, понимаете — решить забрать человека. Анфиса вдруг сказала гораздо более серьезно: — Интересно, а для чего ей забирать людей? Видите, какая блажь во мне при вас загорается? Никогда бы ей не решилась такой вопрос задать. На ум бы он не пришел, понимаете? А сейчас спрашиваю, словно мелочь какую… А и правда, зачем? — Кто его знает, — хмыкнула Жихарева. — Человеческое тело ведь рано или поздно все равно изнашивается. И пока не научимся мы тело прочным, как сталь, делать, люди будут умирать при всяческой медицине. Трудные это вопросы, но наш с тобой удел — спасать всех, кто придет, так ведь? — Выходит, так. — Анфиса, судя по тону, впервые улыбнулась. — Кстати, я ж все спросить хотела… Вы ведь курить бросили? — Стало быть, бросила. Странное дело. Нервы каждый день, чай, треплют, а все не до курева. Эдак, получается, я и впрямь от этого занятия совсем отвыкну. — Хорошо же! — Анфиса заметно ободрилась. — Я и не пью, — ответила Жихарева. — Знаешь, когда меня из моего института в женский перевели, я с горя и отчаяния такую пьянку со студентами устроила… Потом сутки целые страдала, и терять контроль над собой — страшная вещь… Помнится мне, что на спор я с одним студентом поцеловалась, прямо при всех. Мне тогда все назло и наперекор делать хотелось. Да черт с ним, когда это было-то? — И то верно. Даже странно, как быстро все это прошло. Мы ведь совсем недавно друг о друге знать ничего не знали, а теперь… Такое чувство, надо признаться, будто без вас, Кира Алексеевна, моя жизнь совсем пустой сделалась бы. Бывало у вас такое? — Бывало, — сдержав непрошеные чувства, ответила ей Жихарева. — И моя жизнь без тебя совсем пустой сделалась… бы. Примостившись на краю постели и приткнувшись головой в стальную решетку кровати, она усмехнулась: — Спи. Я здесь посижу, послежу, чтобы сердце твое исправно билось. Услышав спустя несколько минут сонное сопение, Жихарева сама прикрыла глаза, наконец-то позволив себе улыбнуться. Сквозь мирную дрему она будто продолжала слышать размеренные толчки крови через сердце. Разум постепенно отрешился, потеряв серьезную сосредоточенность, и голову наполнили разные обрывочные мысли. Думалось как будто обо всем сразу и одномоментно ни о чем конкретном. И вот в этой пустоте мыслей, в бессвязном случайном потоке возникло нечто незнакомое. Инородное. Будто бы прошептанное прямо в ухо, но никто не шептал — фраза свежим, чужим знанием появилась в мозгу. Безмолвно сказанная откуда-то извне. «Ты очень упрямая, поразительная настойчивость для человека. Можно даже назвать это полным безрассудством». — Не буду даже спрашивать, кто ты. — Жихарева опустила руки в карманы брюк — точнее, представила, как бы могла это сделать. «Есть некая приятная ирония в том случае, когда заносчивый упрямец продолжает бороться с тем, что неспособен полностью познать. И куда более приятна ирония, если он в конце побеждает, — просто потому, что это такой любопытный абсурд. Человек слишком настырен, чтобы сдаться без боя». — В тебе нет никакой логики, — заговорила Жихарева таким тоном, словно намеревалась зачитать подготовленную диссертацию перед научным собранием. — Ты появляешься по странной прихоти, и, если я укажу на это Анфисе, она примет твое отсутствие. В тебе нет последовательности, значит, и тебя — нет. Ты — метафора. Идея. «Разве идеи недостаточно, чтобы убить человека? Ведь все, что убивает, — есть смерть. И если я — губительная для разума идея, не значит ли это, что я — смерть в самом прямом значении? Или тебе недостаточно было одного странствия по той реальности, где твоих сил оказалось мало? Какая разница, заберу я жизнь телесную или духовную у Анфисы? Что без тела, что без рассудка — она перестанет жить». — Я знаю, — огрызнулась Жихарева, стиснув руки в кулаки, — и чего тогда ты от меня хочешь? Я понимаю, что, если тебя нет, ты все равно есть, пока существуешь в ее разуме, я… Как мне вытравить эту опухоль? Каким средством? Что тебе нужно? «Уверенность. Мое наличие для Анфисы — оплот, щит в борьбе с множеством страхов, богово всепрощение за неискупленную вину. Мне нужна уверенность, что ей больше не нужен щит в голове, потому что она сможет принять картину иного мира. Того, который всегда существовал вокруг нее. Мир, который не крутится вокруг смерти ее матери». — Она поймет, что никакой этой чертовой неискупленной вины нет. И тогда все будет в порядке и ни в каких суеверных выдумках не останется нужды. Теперь, когда она рядом со мной и доверяет мне, я сумею убедить ее лечиться и… И мы забудем все это, забудем и бред, и слезы — все! Мне хватило того сна, и больше я ее не потеряю… не дам ей потеряться. Ай, что с тобой говорить! Какой от тебя все это время был прок? Ты лишь способствуешь расстройству. Зачем ты не появилась возле Сашки на операции? В этом для тебя никакой логики. «Мне было необходимо увидеть, как быстро Анфиса рухнет, если та самая веревка исчезнет. Одно испытание — изучение ее реакции, разве ты сама не всматриваешься в чужие страдания, как в эксперимент? Но результат оказался неожиданно благополучен. Она сумела быть твоим ассистентом и, пускай это ты боролась со мной и вытащила мальчишку, Анфиса смогла находиться рядом. Удивительный исход, верно?» — Я все равно не понимаю, почему ты продолжаешь говорить со мной. Уверилась, в чем хотела? Никакие вещи не убедят меня в том, что ты — существо. Я спала, когда видела труп Анфисы, и сплю теперь, я все еще чувствую биение ее сердца под пальцами. Тебя нет. И никогда не было в мистическом смысле, ты — не личность. Не сознание. «Не забывай, я стояла у тебя в ногах». Жихаревой почудилось, словно нечто прошлось по комнате и встало прямо перед ней — незримое и неосязаемое. «И теперь буду стоять в голове. Хвори твои поправятся». — Раз ты можешь вот так решить не трогать человека, — ядовитый вопрос рвался наружу, — то, стало быть, ты способна не тронуть Савву? «Брат твой сейчас там, где меня слишком много». Жихарева закрыла глаза, зная, что не могла услышать ничего иного. По крайней мере, пока он еще жив. Возможно. Ей придется смириться с тем, что ответа она уже не получит. «Ты сейчас нужна Анфисе, потому что никто до твоего приезда не сумел спасти ее от одиночества. Ни Дмитрий Иванович с его психологическими попытками, ни добродушная Тамара Павловна… ни любящий, но слишком юный Сашка… Ни Тихон, который поклоняется одному, а верует в иное. Ты нужна ей. И при этом до смешного не понимаешь, что мне необязательно состоять из плоти и крови, необязательно носить черный балахон и косу, чтобы быть. Я есть. Смерть будет всегда». Жихарева стиснула зубы, словно готовясь к бою, но сама не могла понять, с кем собирается бороться. «За твоим упрямством я чувствую страх. Ты не боишься меня, тебе скальпель в руки дай — и понесешься в атаку. Ты боишься за Анфису и за то, что, если я окажусь реальной, Анфиса никогда не окажется в безопасности. Только смерть не всегда бывает злом. Я хранила Анфису в ее горестном одиночестве. Спасала ее. Берегла до того момента, когда появится человек — близкий друг, способный заменить меня. Тобой движет сильная привязанность, совсем не свойственная тебе обычно как доктору. Но ради этого чувства я отпущу Анфису от себя. Отец в приступе гнева отдал ее мне — не всерьез, и мне не требуется лишняя человеческая жизнь. Я впервые вижу, что она не готовится к моему приходу, что она желает жизни больше, чем прощения и покоя. Так забирай ее и дай ей жизни». — Чего? — вскинула Жихарева бровь. — Это ты мне вроде как уступаешь Анфису? Что она, вещь какая-то, что ли, чтоб я ее забирала? Как новый хозяин? Нет, такого уговору не будет, ты отпускаешь Анфису к людям — в мир, в совершенно свободное плавание. Я на веревке ее водить не хочу. Она — человек и сама за себя решать будет. «Забавная ты, доктор. Знаешь ли, что при всей своей ненависти к мистицизму для людей вокруг ты сама — суеверие? Страшная атеистка, от церкви отлученный анархист, но дарующий спасение и благодать. Любопытно увидеть, к чему вы вдвоем придете среди всего, что уготовано этой стране теперь. Сумеете ли наукой убить меня». — Оставь нас уже в покое, черт тебя возьми, — устало ответила Жихарева. — Да и солнце, кажется, глаза слепит. Рассвет начинается. Просыпаться пора. Всего доброго — или нечисти такое желать не полагается? Эй? Дрема спала с отдохнувших глаз. Тонкие солнечные лучи скользили по постели и поблескивали на оконных стеклах. Зевнув и размашисто потянувшись, Жихарева села ровно на кровати, мотнула проснувшейся головой. Шея и спина ныли от сна в сидячем положении. Анфиса пока еще спала, смешно шмыгая носом. На загорелых скулах играл здоровый румянец. Жихарева посмотрела на нее еще несколько секунд и поднялась с постели. Успокоила занывший от голода желудок оставшимся с вечера сухарем, отхлебнула воды. В окно был виден сверкающий от ночной влаги луг, а где-то совсем вдалеке — лес, уже не жуткий и черный, а шумящий яркими зелеными кронами. Небо все более розовело и начинало отливать лазурью, проорались первые петухи, а после и гуделка запела вослед шедшему на выпас стаду. Жихарева ущипнула себя за мочку уха, но уже не стала ругать себя за это. Слишком много стряслось за последние дни. И теперь, стоя в залитой солнцем, в обласканной теплом комнате и глядя на спящую Анфису, она всем сердцем жаждала знать, что больше не спит. Но мочка уха чуть заболела — сон закончился. «Чувства совершенно расшатывают нервы, — подумала Жихарева, — это вовсе никуда не годится, надобно брать себя в руки. И не забивать мысли разными нелепыми снами. Нам Анфисиной восприимчивости на двоих с головой хватает». Она принялась натягивать пиджак, затем подняла с пола упавшую трость. Тут сделалось ей странно — ногу не простреливало после вчерашней безумной нагрузки. Внимательно прислушавшись к собственному организму, она поняла, что спокойно стоит на обеих ногах, ровно, без единого отголоска боли. От наблюдения отвлек немного севший после сна голос: — Кира Алексеевна?.. — Да, Анфиса. — Она подняла голову и тотчас подошла к постели. — Ну, как ты себя чувствуешь? — Я, — та с удивлением ощупала собственные плечи, колени, — жива ведь, Кира Алексеевна? И сердце стучит, слышите?! Живая я ведь, право слово! Не было ее, значит, верно? Не было ночью смерти? Анфиса подскочила с кровати, совершенно не находя себе места. Она хотела то ли смеяться, то ли носиться по комнате, но радость и без того потоком лилась из ее веселых посветлевших глаз и широкой доброй улыбки. — Нет больше смерти! Нет ее, видите, как вы и говорили! И больше уже не будет, правда ведь, правда? — Правда, — горячо закивала Жихарева, — не сомневайся. Ты только ничего уже не бойся, договорились? Ну, по рукам? — По рукам, — ответила Анфиса, и впервые за долгое время на сердце сделалось легче. Было так спокойно, словно нависшие грозовые тучи ненадолго истаяли, позволяя разглядеть солнце. Словно никакая беда не могла сломать той опоры, на которой они обе стояли. Не разбившись. — Когда в столице все стихнет, — начала говорить Жихарева, — мы поедем с тобой туда, найдем отличного врача, чтоб с тобой все стало в полном порядке. Я буду рядом, и не допущу никакого вреда. Потом ты выучишься, получишь аттестат и станешь самым настоящим доктором по всем документам, узнаешь все, что только требуется. И мы будем работать, так ведь? — Ваши слова да богу в уши, — ответила Анфиса, чья радость вдруг присмирела, — но даже если все случится не так… Кира Алексеевна, как бы оно ни случилось, мы с вами через все пройти сможем. Справимся. Теперь я это точно знаю. — О, проснулись, — их отвлек Сашка, сунувший голову с улицы в окно. Жихарева повернулась к нему: — Чего такого случилось? — Да ничего, матушка, просто завтракать бы пора, да и осмотр начинать. Вот я и пришел разузнать, что вы тут и как. Но, вижу, помощь моя ни в чем не требуется и вы скоро к нам придете? — Придем, придем, — отмахнулась Жихарева, — смотри только, из еды нам хоть чего-нибудь оставь. — Оставлю, — пообещал Сашка и вдруг с горящими глазами спросил: — А можно мне тоже с вами в столицу? Я учиться буду и аттестат получу, можно же, а? — Ты никак подслушивал? — Ни разу! Просто услыхал краем уха, как у окна встал. Так пойду я тогда, наверное… Сашка со смехом убежал во флигель. Анфиса тоже прыснула и, когда Жихарева, вдоволь наворчавшись, хотела идти обуваться, окликнула ее: — Кстати, а у вас ожоги побледнели, Кира Алексеевна. Шрам на месте, но тоже светлеть стал, видели? Та пощупала щеку — действительно, вроде такой же большой и резкий, а кожу и мышцы вовсе не тянет. Осадок ветряной оспы еще гулял в теле, голова была немного тяжелой, но кожа зудела и болела заметно меньше. Решив не думать больше о всяких странностях, она рукой махнула Анфисе, мол, пойдем уже. Анфиса с необычайно приподнятым настроением натянула сапоги, одернула рубаху и уже на выходе улыбнулась: — А знаете, Кира Алексеевна, отчего я точно знаю, что смерти больше нет? — Отчего же, Анфисушка? — Здесь, — она растрепала свои кудри, — тихо. Шум исчез, представляете? И ни единой подсказки, даже из старых, не осталось. Все теперь своим умом, понимаете, все своими силами и трудом… Эх, какая же блаженная тишина, Кира Алексеевна!..

***

— Сюда кладите его, — скомандовала Жихарева солдатам, стоя уже в чистом фартуке. Тамара Павловна натянула ей на руки перчатки. Солдат, уложенный на операционный стол, часто-часто дышал, раненый в грудь осколком снаряда. Кровь темными пятнами окрасила форму, но у них было еще время, и Жихарева кивком велела Тамаре Павловне идти обратно в амбулаторную. Там они с Дмитрием Ивановичем без продыху принимали людей, поскольку на днях в Тотьме случилось очередное столкновение крестьян с солдатами. На сей раз многие солдаты, как этот, перешли на сторону бунтовавших и вооружили их, потому жертв было немало. — Саша, — позвала она, — распори ткань и промой место ранения. — Готово, — скоро ответил Сашка, откинув в сторону ненужный огрызок ткани. — Анфиса? — Анестезия вколота, Кира Алексеевна, — отозвалась та, — через две минуты начнется действие. — Хорошо. Саша, бери карболовую кислоту, льешь по моей команде. Так, и… Жихарева, подняв взгляд на часы, отсчитала положенное время: — Начинаем. Анфиса, на тебе разрезы, я удаляю осколок, понятно? Бери скальпель. Солдат — молодой совсем еще парень — дернулся при виде лезвия, опустившегося на его грудь. — Будь молодцом, и не дергайся, — сказала ему Анфиса, — боли не почуешь. Ну, с богом, Кира Алексеевна? — Ни пуха ни пера, — выдохнула Жихарева. Операция началась. Скальпель прошел по плотной коже, уверенным движением легко вскрывая ее. Буря настигла их даже раньше, нежели они рассчитывали, — и только надежда во взгляде привязанного к столу пациента имела смысл. Один большой, необъятной смысл того, как снова и снова жизнь отвоевывает у смерти еще один день, еще один лишний час. Врачи продолжали свою работу.

Поглотивши всю боль, и войной

Над собой совершив революцию

И снявши цепь пищевую, взойду

На терновый венец эволюции.