О-т-р-о-д-ь-е

Тайлер открывает глаза тянуще-медленно. Точно в нежелании просыпаться от сна, затянувшегося сна, бесконечного сна, безбожно сливающегося с действительностью. Его запястья окольцованы крепкими цепями, холодящими кожу и препятствующими необходимому кровотоку — оттого затекают конечности, неудобство позы отзывается весёлым хрустом суставов. Дышать начинает чаще, отрывисто-беспокойно, и Ксавье поднимается на ноги с недобрым блеском в глазах. «Проснулся, наконец». Комната — потёмки, отдает запахом крови и ненависти, конденсированной, кристализированной, режущей мягкую человеческую плоть. — Ты был без сознания чуть более двух часов, — Ксавье демонстративно смотрит на фантомные наручные часы. И пускай видны одни очертания-домыслы, перед глазами ещё все размыто, кружится-кружится, но Тайлер жест подмечает и неосознанно напрягается. Ожидает. — У меня было достаточно времени для фантазирования о том, что же я могу с тобой — «беззащитным», — сделать. Наверняка извращённые фантазии. Ксавье всё-таки художник, ему присуще знание анатомии и умение «чувствовать» детали, изменения, перекаты мышц — малейшая реакция, а он уже обо всем догадывается. Скулы Тайлера становятся чуть более выраженными, это зажатая нижняя челюсть, это «он не пройдет внутрь». Скрещенные ноги — закрытая поза, не шибко удобная в состоянии комфорта, но подходящая для обороны. Чувствует ведь это намерение-опасность на уровне бессознательном, злоба Ксавье проникает в него вместе с воздухом, как не противься, ядом распространяется под кожей с каждым толчком сердца. С каждой пульсацией вен. Примерно девяносто на минуту, полтора на секунду, если среднее арифметическое. — К чему ты пришел? — ожидание мучительнее всякой боли-наказания-мщения, и Тайлер выхрипывает этот вопрос вместе с брызгами крови. Озорно звенят цепи в глумлении над его слабостью. Ксавье поджимает губы, точно спешкой разочарованный. Разминает-загибает свои пальцы, чтобы эхом раздавался хруст — совсем иной, не влажно-жалобный, но короткий. Правильный. Неспешными шагами подходит к Тайлеру и пожирает-пожирает-пожирает одними глазами. Безо всякого прикасания, что там, тепло его дыхания не достигает чужой кожи. Скованный Тайлер, обнаженный и прижатый к стене, испуганный, неудовольствие испытывающий — великолепная натура. Если бы только картины не имели свойство оживать. — Всякую боль ты переживешь, — Ксавье дрожит от возбуждения-представления, его мимика вялая и неживая, только дыхание непозволительно громкое. Играет в незаинтересованность. — Но унижение склонит тебя к ненависти, не столько ненавидеть других, как себя, — вкрадчивый, сиплый голос. Поверив в типичность его интроверсии и проявления эмоций, «до того безупречен спектакль», приняв предпочтение Уэнсдей как личную заслугу, Тайлер совсем забыл, каким Ксавье может быть в раздражении. Прежде всего, он есть изгой. Монстр. «Но я, возможно, монстр на чуть-чуть больше» — кривая усмешка на сухих губах. Мелкие ранки начинают печь, корка застывшей крови — дробиться. — Хочешь, чтобы я невзлюбил свое тело? — Хочу, — Ксавье растягивает гласные в нарочитом размышлении, «нелепо, я знаю, что ты уже принял решение», окидывает Тайлера последним оценивающим взглядом и хихикает негромко. Только эхо возносит в степень, теперь хохочут и стены, и потолок, до того это неестественно и жутко, что дрожь пробирает, — чтобы ты сдирал с себя кожу от отвращения. Чтобы ты стоял под струями воды в душе и смывал ощущение липкости-грязи, всяких ощущений, чтобы винил во всем себя. «Потому, что так должно быть по справедливости» остаётся несказанным, но повисает в воздухе. Тайлер понимает: он убивал людей, он наслаждался ощущением власти да склизкими внутренностями вокруг изменившихся рук; их теплом, по-человечески нежным, но мимолётным. Ему нравился стынущий ужас в стеклянных глазах, ещё секунда, ещё рывок — уже неживых, только стынущие тела не казались более интересными. И Ксавье он бы не прочь распотрошить, изуродовать, как когда-то изуродовал его же фреску. Помнит разве, что случилось потом. Фреска была переделана, дабы уродование обратилось частью искусства-сюжета, а месть подавалась холодной. В длительном ожидании и терзаниях. И Тайлер жалеет. Жалеет, что не зашёл дальше. Что побоялся бога или кого-то неизвестного-недоказанного из небес, что остановился, преисполнившись сожалением от вида этих блестящих затравленных глазок, что увиделлишьтоликутоговсепоглощающегогневанакоторыйксавьенавернякаспособен. Ему интересно. До дрожи кровоточащих губ и покалеченного-переломанного тела. — Хочу, чтобы воздух тебе казался гнилым, — Ксавье приближается, шипит в самые губы, так ненавидяще и сразу злорадно. В глазах огни, недобрые, пожирающие, пекущие на расстоянии блядского полсантиметра — «так непозволительно далеко». — Хочу, чтобы ты заплакал, — последнее слово выскальзывает из губ протяжным стоном, а в презрительном прищуре мелькает извращённое желание. Ксавье целует требовательно и упоительно, нажимом языка проникает в чужой рот да хватает рукой кудрявые волосы, сжимая, оттягивая, усмехаясь, стоит услышать жалкий скулеж прямо в губы. Трахает Тайлера одним лишь поцелуем — ощущается терпкий вкус крови-вожделения. Отстраняется всего на миг, чтобы глаза в глаза, пронизывающие в вопрошающие, а потом касается шеи: пульсирующей, нецелованной, выгнутой в беззвучном приглашении шее, он размазывает по ней ядрено-красную краску и та стремительно стынет на воспалённой коже. Укусы все жаднее, болезненнее, Тайлер шипит не то от удовольствия, не то от неудовольствия, дышит громко и повторяет хриплое «Ксавье». Ксавье-Ксавье-Ксавье-Ксавье. Тот не останавливается, удовлетворённо дёргает краешком губ и впивается зубами в плоть аж до мяса-крови, до постыдного скулежа. Его длинноватые волосы щекочут, мешаются, и он спешным движением заправляет их за уши. Тайлер откидывает голову назад насколько, насколько ему позволяет неудобное прикрепление ко стене. Кадык его отрывисто движется, ноздри то расширяются, то снова сужаются до привычного состояния, а в голове нет никакого протеста — желание «больше и грубее», хоть здесь выбей из него дух шлепками-ударами да возьми со всей жестокостью помыслов. Руки Ксавье очерчивают чужое туловище небрежным троганьем — наверняка останутся синяки-отпечатки ладоней, пальцев, на груди и животе, боках, бедрах. Он не сдерживает свой изыскательный порыв да подминает нещадно кожу, мышцы, вдавливает их куда-то внутрь оттого, что линии кажутся несимметричными. «Боже» — тело особенно податливо в исступлении. Тайлер выхрипывает что-то неуместное и совершенно невнятное, как Ксавье касается головки его члена. Дразнит ещё, сначала касается одними подушечками пальцев, нет, кончиками ногтей, слышит сдавленный вздох и берет чуть сильнее, окольцовывает, водить начинает вверх-вниз. И Тайлер выгибается, выстанывает его имя дрожащими-перекатывающимися звуками и напрягает бедра так, что они обретают великолепный рельеф. Ксавье задумывается над тем, чтобы эти самые бедра нарисовать. «Не здесь и не сейчас, но когда-нибудь». Смазка медленно стекает вниз, липнет к рукам, и с каждым движением слышится влажное скольжение руки по члену. Ксавье ускоряется, затем замедляется до того, что из чужих глаз брызгают нетерпеливые слезы да оставляют мокрые дорожки на щеках — Тайлер скулит и вопрошает. Он уже почти сломался. Поддался разврату, и теперь задыхается, открывает рот в тщетных попытках спастись и смотрит-смотрит-смотрит помутневшим взглядом на заигравшегося Ксавье. — Хва-тит этой за-абавы, — умоляет плаксиво-ломким голосом. — Дай мне кончить, прошу, дай кончить… — судорожный-сужорожный шепот, шмыгание носом и покрасневшие-загнанные глазки, ещё краше, чем когда-то у Ксавье, как они всей компанией изуродовали его Искусство. — Имей хоть крупицу выдержки, — тот шикает и размашисто бьёт по бедру. Невольно-удивленный вскрик вместе со шлепком раскатывается эхом. — О-т-р-о-д-ь-е, — выплевывает ядовитое по буквам, обдавая-выжигая кожу вместе со внутренностями и всяким удовольствием от потрошения мягких-трепещущих тел. — Пожалуйста, прости, пожалуйста… — хнычет Тайлер, уже ни себя, ни Ксавье не слыша. Резко выгибает спину, и белесая полоска смазки сверкает на ткани чужого рукава. Цоканье языка такое громкое, — сгусток презрения-возмущения, — что ощущается хлеще недавнего удара. На втором бедре предусмотрительно горит кожа. Ксавье сухой рукой сжимает его щеки, натиском поворачивает голову к себе: — Я сейчас сделаю глупость, — спокойная-спокойная интонация и подрагивающие ресницы. Почти что гипноз. — Но только попробуй кончить и заляпать мне стену. Озорно звенят скупые-холодные цепи, и онемевшая рука потихоньку обретает здоровый телесный цвет. На ней фиолетовым узором-вмятинами виднеется след от оков, тени оттого играют особенно необычно и танцуют-танцуют-танцуют, как Тайлер пытается размяться. Слышится облегченный вздох. И Ксавье мгновенно челюсть сводит от этой чужой радости снова иметь власть над телом. Пускай частично, но разве Ксавье настолько жесток, чтобы держать человека — монстра — здесь достаточно долго для начала разложения? Его трупная вонь да изголодавшиеся черви заместо веселой дружеской компании не прельщают. Потому Тайлера разворачивает к себе спиною, оставшиеся цепи на второй руке трутся о запястье чересчур быстро да оставляют разодранную кожу вместе с выступающей кровью. Он видит, все прекрасно видит, и искренне злорадствует. Прижимает к стене, давит на спину между шестым и седьмым позвонком, чтобы наверняка чувствительные груди прочувствовали всю шершавость стены. «Было бы забавно, сотрись соски Тайлера как от наждачки», — подсказывают навязчивые мысли, и Ксавье незачем им сопротивляться. — «Может, мне стоит сдвинуть его чуть вправо, затем влево, и покачивать, пока не учую запах крови?» «Может, мне вырвать каждый его зуб по одному в рассчитанной медлительности, чтобы он скулил и плакал ещё пуще, вкрай потеряв всякое достоинство перед наготой-истиной боли?» Может- «Мне не стоит так цепляться за его жизнь, раз она неизбежно короткая, и просто разрезать его брюхо посередине? Вывалить все мясо-внутренности. Это быстро, я навряд ли прочувствую, каково это — убивать, убираться придется тщательно, чтобы скрыть невыносимый смрад, но картина-то какая будет!» Ксавье проводит ладонью вдоль чужих ягодиц, разводит их, и ещё влажными от смазки пальцами проникает внутрь. Сразу двумя. Тайлер силится съязвить что-то невнятное, но смешок застряет ему в горле, а хриплое мычание вырывается из уст, как стылые пальцы нелюбезно растягивают вход: контраст горячего и тотчас холодного, потому каждая из граней ярче, до звездочек в помутневших глазах и судорожных вдохов. Глупая-глупая смерть — от невозможности дышать, когда вокруг так много воздуха. Раскаленного, смолистого воздуха. К двум добавляется третий, и массирующие движения сменяются неглубокими толчками, раз-два-три-десять, не более десяти — Ксавье вынимает влажные-нагретые пальцы резко, и нарочито долго вытирает их о салфетку. Шорох упаковки кажется Тайлеру невыносимым, каждая секунда тянется-тянется-тянется подобно целому часу, и он выглядывает через плечо с застывшим на лице желанием-недовольством. Щеки горят, губы горят, все наливается кровью и в полутьме сдается красивым до неприличия, только Ксавье не смотрит, упорно отводит взгляд да концентрируется на своих безбожных-великолепных-блядских пальцах, хмыкает еще, ногти протирая, шепчет в раздумьях «может, покрасить?» — Если ты так и продолжишь стоять, я тебе ногти вырву первым же делом после того, как освобожусь, — выстанывает раздраженное Тайлер. В ответ ему — смешок и неспешные шаги. Ближе. Ближе. Ближе. Щекочущее, размеренное дыхание куда-то в лопатки: — Лапки не доросли. Ксавье расстегивает ширинку джинсов, чуть приспускает их, касается своего члена и шипит сквозь сжатые зубы; обводит выпирающие косточки таза, себя все искушая да готовя, лаская, потом вверх, к животу и полоскам-ямкам ребер. Некрепко сжимает соски между указательным и средним пальцем, понимает, что возбужден достаточно и вплотную к Тайлеру подходит. Давлением подрагивающих ладоней заставляет чужое тело принять необходимую позицию да форму, чтобы корпусом вплотную к стене, а бедра выпячены назад, ноги расставлены шире плеч. Вдох-выдох. Входит болезненным рывком, и Тайлер заметно напрягает плечевые да тазовые мышцы, кривится, шикает в никуда. Пот стекает по его шее да озорно блестит, а свободная рука тянется вниз — к члену, пульсирующему и изнывающему по прикасаниям. — Руку за спину, — просит-приказывает Ксавье. Голос его выше привычного, живее и неровнее, а губы стискиваются в тонкую полоску. Чтобы не застонать: внутри Тайлера ему так тепло и влажно, чувствуется липкость крови и с каждым новым толчком она растекается все сильнее, вырывает мучительный скулеж вместе с всхлипом да разводами виднеется на внутренней стороне бедра. «Плачь, моя радость, плачь» — азарт ударяет Ксавье в голову, а беспрекословное подчинение Тайлера так вовсе сладостно. Он руку-то за спину кладет, прижимает, сдирает короткими ногтями кожу, аж красивые розоватые царапины остаются. Власть над душой и телом всецело есть ее высшее проявление, и от довольства собою Ксавье движется все быстрее: вбивается в обмякшее тело, ощущает все новое жидкое тепло, — кровь, — вытекающее наружу и каплями-брызгами приземляющееся на пол, стену, чувствительную кожу. Бедра касаются друг друга, почти бьются, и звук оттого такой ритмично-хлопающий. Ксавье еще что-то говорит, спрашивает, смеется со своих же слов. Кончает внутрь с протяжным вздохом, сотрясается в кашле-хохоте — не верит, что взял Тайлера прямо здесь, прикованного и беззащитного, почему-то не сопротивляющегося. Не верит, что самому-то понравилось до дрожи в коленках. И одновременно злорадствует. Толкается еще раз, впечатывая странно неподвижное тело в стену, — до мокрого хруста, — и осторожно выходит. Обтирается от спермы-крови-пота, застегивает ширинку джинсов. Окликает недоуменно: — Тайлер? — тот не отзывается. — Уснул, что ли? Ксавье обхватывает чужую трахею рукой в намерении проверить, есть ли пульс. Удары слабые и нечастые, примерно пятьдесят ударов за минуту, и он хмурится в смутных догадках: «обморок, наверняка обморок, само пребывание здесь его истощило, а моя выходка — тем более». Глаза прикрыты, точно в безмятежном сне, дыхание размеренное, и если в первые секунды Ксавье стало боязно, что он неумышленно убил почти-человека, то сейчас к горлу подкатывает разочарование. Всего-то обморок. «Мог бы продержаться чуть дольше».