У страха глаза велики

      — Я умею плавать.       У меня был дрянной характер. Нет, не сказать, что я ведьма во плоти или чёрт с рогами, вышедший из Преисподней, но тяжесть в характере все же прослеживалась слишком отчетливо. Особенно сейчас, когда меня буквально взяли на «слабо». Было ли мне стыдно? Нет, нисколько.       — Хрен с вами, но если меня за пятку схватит какая-нибудь дрянь, и не дай Бог, это кто-то будет из вас, я вас на костре сожгу и еще с бубном вокруг попрыгаю.       Я слышала позади себя громкое улюлюканье, смех и легкие издевки — мне не было обидно, а ребята и не пытались меня задеть. У нас с ними были забавные отношения, которые никак не мешали мне спокойно жить. Наоборот, было только очень забавно подкалывать их в ответ и слышать театральные слезы и обвинения в мою сторону. Им весело — мне тоже.       Но тарзанка веселой штукой не была. Не будь я конченным параноиком, может, словила бы от нее кайф, но я боялась навернуться и сломать себе шею или другую конечность (боль я не любила вообще, слишком уж низкий порог был). Перед водной тарзанкой я не устояла только потому, что подо мной была вода. Воду я любила. А вот глубину — нет. У меня не было настолько хороших умений в плаванье, но и переступить свою гордость не смогла, чтобы отказаться в таком плевом деле. Подумаешь, прыгнуть в хрен знает какое болото. Зато не на асфальт и не мордой вниз.       Руки некрепко обхватили деревяшку, такую неприятную, грязную и ощутимо мокрую — меня пробрала крупная дрожь, когда я поняла, сколько на ней может быть грязи и прочей мерзкой пакости. Я надеялась, что пока я буду лететь, то из нее не выползет какая-нибудь мерзкая дрянь и не заползет на меня. Я ухватилась покрепче, сделала пару вздохов и отошла назад. У меня на минуту даже тормознуло сердце, но мне пришлось все же разбежаться и прыгнуть под веселый смех и громкие крики. Правда, громкие крики были вовсе не такими же веселыми и радостными. Я услышала, как мне орали вслед: «Там слишком глубоко! Там нет дна!». Орали мне это, когда было слишком поздно и мои ноги оторвались от твердой, пускай и нелюбимой, но земли.       Меня охватил жуткий страх и из-за него руки, конечно же, ослабли. Я была трусливой и глупой, не спорю. Трусливая — побоялась просто прыгнуть. Глупая — повелась на «слабо» и все-таки прыгнула. А еще у меня все-таки сорвались руки и я с громким плюханьем и брызгами влетела в зеленое терпко пахнущее тиной озеро.       Когда душит глубина, отсутствие воздуха и паника, то все веселье и весь спор перестает хоть как-то волновать. Волнует только сам факт того, что можно умереть. И меня это испугало. И любого другого бы испугало, я верю в это.       Перед тем как оказаться в озере, я, ожидаемо, закрыла глаза. Не нос и не рот. Я закрыла глаза, просто побоявшись увидеть там что-то другое. Нереальное и жуткое, хуже, чем просто глубина и тьма вокруг. У меня фантазия хорошая, я могу себе напредставлять разного рода тварей и прочих морских обитателей. Но не настолько, чтобы после погружения в воду и открывания глаз увидеть перед собой совершенно незнакомые лица, услышать гомон неизвестных голосов вместо бульканья воды и шума крови в ушах и понять, что к тебе обращаются не иначе, как к «Корнелии».       До меня совершенно не дошел тот факт, что я все-таки наглоталась воды, что мои легкие чуть ли не разорвались от ее количества и что меня отрубило там, дома, в своем неприятном грязном озере возле какой-то деревушки. До меня не дошел и тот факт, что я нахожусь где-то в другом месте, с чужими людьми и в чужом теле.       К слову, я была еще тем тугодумом. Не всегда, но сейчас — определенно.

***

      Я незнакомцев понимала не до конца, потому что английский не был моим родным языком. Я его учила, но не со стремлением стать носителем. Так, чтобы был и чтобы я могла не потеряться в каком-то чужом иностранном городе. Сейчас он правда пригодился. Но только они говорили настолько бегло, что мозг чуть ли не взрывался от количества получаемой информации, да еще и на чужом языке. Я банально не успевала в голове переводить.       А еще меня откровенно так замутило, потому что я точно помнила, что накануне шлепнулась в воду. Скорее всего, друзья меня перетащили в травмпункт или что-то вроде того, а сейчас до меня добудились врачи. Только один важный вопрос: «Почему английский?». Нет, серьезно. Почему? Мы были в русской глухой деревне, там максимум могли говорить с каким-нибудь намеком на древнерусский, но уж точно не на английском. Думаю, там бы его назвали языком дьявола или что-то вроде того. А здесь еще и чистейший английский. Причем, кажется, с американским произношением, потому что я краем уха услышала «варэр». Меня пробрало на нервный смешок. А потом на еще один и еще...       Вообще, я не люблю истерить. Я стараюсь избегать любых нервных историй, не прибегаю к крикам и слезам на публику, но у меня реально случилась истерика на почве того, что случилось. Я пыталась осознать, что я, во-первых, непонятно где и точно не в России; что я, во-вторых, точно не в кругу своих друзей, которым могу доверять и к которым я могу обратиться за помощью; что я, в-третьих и в-последних, совсем не та, которой себя воспринимаю и чувствую. У меня другой голос, другие волосы, другие руки (слишком аккуратные и ухоженные. Я такими не обладала) и, кажется, совершенно другая внешность. Я не ощущала тяжести своего, пусть и маленького, но все же живота, не ощущала дискомфорта в предплечьях и грудной клетке. Все было совсем другое. Не мое, но и мое одновременно.       Меня настойчиво просили прекратить, но истерика только усугубилась и я отмахнулась — нечего каким-то иностранцам пытаться вызнать у меня что-то, пока я нахожусь в ужасном состоянии. Может, они и не понимают, в чем проблема и у них норма просыпаться в непонятном месте и быть спокойнее ужа, но для меня это была совсем не норма и для меня это была огромная и жирная такая проблема.       — Корнелия, пожалуйста, посмотри на меня. Все уже хорошо, слышишь? Мы вытащили тебя из воды, все обошлось, родная, — Я не понимала ни слова только вследствие своего шокового состояния. Руки у меня были ходуном. И взять себя в такие руки было чуть ли не самоубийством. Да и мне было только восемнадцать, какое к черту возьми себя в руки. Я все еще ребенок со своими тараканами в голове и страхами. Да будь мне хоть все сорок, я уверена, что даже так я была бы напугана и в такой же истерике. — Корнелия Хейл, немедленно прекрати истерику. — тон женщины становился более стальным и раздраженным. Я ее понимала, не очень-то приятно слушать истерику взрослого ребенка.       Меня кто-то крепко обнял и что-то успокаивающе зашептал на ухо. Я хотела было оттолкнуть человека, — Господи, почему меня вообще кто-то трогает и пытается обнять — но лишь неуклюже взмахнула своими руками и как-то зацепилась взглядом за стоящую позади девочку. Маленькая девочка с большими голубыми глазами и волосами цвета теплого блонда. Такие пшеничные и приятные на глаз, но казавшиеся совсем нереальными. Никогда таких не видела. И никогда уж точно не видела настолько напуганного детского взгляда, что всматривался в меня. Она была, кажется, напугана даже больше меня, но в истерику не впадала, и мне стало даже немного неловко за свое поведение (совсем немного, потому что я совсем не пришла в себя). Я еще раз громко всхлипнула, но остановилась под неприятные упреки женщины, стоявшей рядом со мной. Она выглядела совсем уж недовольной, но по-своему обеспокоенной. До меня это дошло слишком поздно. Я поняла, что она вовсе не пыталась меня пристыдить или обидеть — она просто не знала, что со мной делать. Кажется, до этого момента подобных историй с водой не было, как и таких громких истерик.       — Корнелия, ты пришла в себя? У тебя что-нибудь болит? — Я тихо икнула. После долгой истерики (может, полчаса прошло или минут пятнадцать, но по ощущениям чуть ли не весь день) я чувствовала глубокое опустошение и слабость во всем теле. А еще полное непонимание ситуации. В который раз я не хотела убеждаться, что светлые волосы, лежавшие на моих плечах, были моими. Такие длинные и... здоровые. Черт, звучит смешно, с учетом, сколько раз я сжигала свои волосы и сколько раз я их стригла в непонятные прически.       Я нервно дернула глазом, пытаясь отстраниться от мужчины, который и обнимал меня. Он обеспокоенно посмотрел на меня. Мне пришлось отвернуть голову в сторону, чтобы не стыдиться своего ужасного выражения лица и слез. Мне было крайней неприятно от такого внимания со стороны незнакомцев.       — Ничего у меня не болит. Оставьте меня в покое, — всхлипнула я, потирая глаза. Я услышала удивленные возгласы той парочки и непонятливые вопросы от маленькой девочки. И спохватилась только благодаря тому, что адекватность была где-то при мне. А вдруг я просто сплю и это сон? Вдруг я просто наглоталась воды и сейчас сплю спокойно в больнице. — Все в порядке. Я устала. Я хочу домой.       И ведь когда меня забрали с собой, я даже не сопротивлялась. Просто отдалась течению и плыла по нему вниз.       Истерика выжала из меня все — осознанность, собранность и адекватность. А еще силы, желание существовать и разумность. Сравни меня сейчас с инфузорией туфелькой — не ошибешься.