Часть 1. Не напьёшься во время Нового года, так напьёшься до него
16 декабря 2022 г., 22:30
Сейчас многие люди стремятся в большие города, поспешно считая, что там лучшие условия для жизни. Они посетили единожды Петербург и влюбились в него, покатались по центру Москвы и считают, что вот он — их город. Архитектура двух главных городов России пленит любого, но ведь такое можно найти даже в своем собственном «захолустье». Абсолютно в каждой точке нашей необъятной есть своё историческое место и красивые виды, которые не оставят равнодушным. Не оставят равнодушным кого-то приезжего, разумеется, ведь современный русский человек активно соответствует принципу «Хорошо там, где нас нет».
А на деле везде одинаково. И за красивыми местами миллиоников скрывается самая обычная жизнь. Повезет, если жилой комплекс новый, ведь тогда действительно возможно восхититься внешним и внутренним видами домов. Но так повезти может не только в Москве и Петербурге, ровно как и в последних можно снять квартиру в здании, которое не развалилось лишь каким-то чудом. Ну, знаете эти районы, где панели домов пестрят всеми красками радуги, окна большие и панорамные, а балконы аккуратно встроены? Так вот, речь совсем не о таких домах. Речь о тех, которые мрачнее непогоды в Петербурге. О тех, со стен которых половина побелки уже успела ссыпаться, или о тех, которые покрыты черно-белой мозаикой, местами отвалившейся. О тех, где сливные трубы не только не спрятаны от человеческого взора, но и проржавели. О тех, под балконами которых побоится пройти любой обладатель психического расстройства; да даже если пройдет абсолютно здоровый, задумается о вероятности падения бетонной постройки прямо ему на голову. О тех, где из радужного только губернатор, который не реагирует на просьбы провести ремонтные работы.
И такие мрачные дома при радужном отношении людей свыше есть везде. Даже в Москве и Петербурге с якобы высоким уровнем жизни. Уровень цен у них высокий, а плохую квартиру можно найти везде. И нестабильные с точки зрения работы только-только покинувшие стены вузов выпускники этому бесконечно рады, ведь стоящие на чистом энтузиазме дома не требуют дорогой оплаты аренды, а зарплаты в больших городах всё-таки соответствующие.
Так, в одном из таких обшарпанных домов на третьем этаже в однокомнатной квартире красуется перед зеркалом вчерашний студент Антон Шастун — долговязый кудрявый юноша, который, по словам его знакомых, существует на том же энтузиазме, что и его лачужка: настолько он худощав. У парня от этого даже появились комплексы, из-за которых он начал носить кольца, браслеты, цепи и другую бижутерию, способную отвлечь каждого с ним сталкивающегося человека от выпирающих через кожу вен и, конечно же, необходимости сообщить ему об этом «нездоровом» явлении.
Разглаживая на себе белоснежную рубашку, по внешнему виду которой можно было смело предположить, что та пролежала в сложенном состоянии минимум два года, и поправляя брюки, Антон крутится перед зеркалом. Его внимание переключается и на волосы, которые, как ему самому кажется, недостаточно идеальны для предстоящего события: он в очередной раз убирает пряди назад. Шастун волнуется: он с Ириной встречается почти всё его время в университете, и сейчас, когда они уже полгода в свободном плавании, он невзначай задумывается о том, что пора бы сделать ей предложение. Это «невзначай» зарождалось не одним намеком со стороны Кузнецовой, но Антон предпочитает думать, что он очень проницательный и самостоятельно увидел в ней скрытое — где-то очень глубоко — желание выйти за него замуж. Шастун волнуется, и это совершенно нормально: до Иры ему не везло с девушками, да и как она закрывает глаза на все его промахи, для парня оставалось непонятным. Должно быть, это самая настоящая любовь, ведь когда любишь — всё прощаешь, а Кузнецова прощает действительно многое. Одна его плохая память чего стоит: даже сейчас Антон вновь забыл месяц, в который они начали встречаться, хотя учил его для своей «предложенческой речи». Он едва запоминает продолжительность отношений, и то за это стоит поблагодарить судьбу: если бы они познакомились не в университете, то у Шастуна не было бы даже подсказки в виде курсов обучения.
— Дорогая Ира, — произносит он перед зеркалом, садясь на одно колено. Он бы раздолбаю, смотрящему на него из зеркала, «Да» не сказал бы. — Мы вместе уже четыре года, а это хороший срок, чтобы изучить друг друга. И я считаю… Мне кажется, нам нужно. Нет, тоже не то, — Антон сдаётся и опускает голову, желая найти ту самую формулировку. — Я люблю в тебе всё! О! Надо записать, — с этими словами Шастун поднимается с колена и находит какой-то напечатанный с одной стороны лист бумаги: должно быть, одна из неудачных версий его отчета.
Быстро, пока гениальная мысль не покинула его, он записывает всё то, что смог родить перед зеркалом, и всерьёз задумывается о том, что ему следует написанное выучить. Запомнить наизусть, на подкорке мозга вывести, чтобы до конца лет помнить эти важные слова. Хотя с придумыванием и, опять же, памятью — не стоит забывать — у Антона всё плохо. Он больше по импровизации, но его стеснительность и волнение не дадут ему и слова вымолвить: это не на КВН корчить из себя вымышленного персонажа. Это как никогда настоящим быть.
Настоящий он — неотесанный, неуклюжий, но с добрым сердцем, за которое Кузнецова его и любит. Его улыбка способна осветить собой всю Москву в непогоду, а совершенно искреннее тёплое отношение к окружающим его живым существам не может не восхищать. И рядом с ним Ирина хочет быть такой же — такой и является; она идентично искренняя и живая, как и Антон. Кажется, идеальнее пары и не сыщешь: все их друзья так говорят. И вспоминая об этом, Шастун даже немного успокаивается. Главное, что он этим вечером сделает правильный и важный шаг, а как он получится, тот надеется не вспомнить. Всё-таки на дворе Новый год, который Антон может себе позволить отпраздновать до беспамятства.
Новую цифру календаря они впервые встретят вместе, а не в компании общих друзей, и это не было совпадением: Ира сама обрабатывала его на уединение. И, кажется, это было последней капелькой, которая смогла наполнить сосуд «Она что, хочет замуж?» до отметки «Точно да», наконец-таки сдвинув положение дел с «Наверное, но давай спешить не будем».
Однако отсутствие компании в нули не говорит о желании этой самой компании оставить его в покое на все тридцать первое декабря.
— Шаст, ну раз ты бросаешь нас на произвол судьбы, погнали в бар? Поболтаем, пока наши прекрасные вторые половины готовят праздничный стол на всю ораву. Я себя дома лишним чувствую. Стасян и Дрон, говорят, тоже, — доносится из телефонной трубки.
— Бар… Не, Поз, в бар не могу. Без меня, — смотря на свою на три четверти перечеркнутую писанину, отвечает Антон.
— Да ну Шаст, праздник же, ты чё? Не напьёшься до него, так напьёшься во время, какая разница? — пытается переубедить Дима.
— Так ещё и с дамой сердца напиваться не ахти, в мужицкой компании явно лучше, — поддакивает Андрей.
— Вы там уже собираетесь, что ли? Внатуре? — удивляется Шастун, слыша второй голос. В чём-то ребята, конечно, правы, но Антона всё равно гложут сомнения. — Нет. Не могу. У меня важный вечер.
— Неужели наш Антоша остепенился настолько, что хочет попрощаться с холостяцкой жизнью? — протягивает Позов под бодрое «Хорош!» Андрея, и Шастун приходит к выводу, что последний точно хряпнул. — Так мы совсем немного. Да и за такое событие не выпить с пацанами — это же преступление. А алкоголь, он ведь язык подвесит, слова легче идти будут, — внушает Дима, и с ним Антону спорить почему-то не хочется: он врач — ему виднее.
И Шастун все-таки решает прислушиваться к медицинским рекомендациям, к тому же мысли и правда идут скомкано, а волнение охватывает парня настолько, что руки едва держат ручку: дрожат чертовски. До Нового года ещё шесть часов, до встречи с Ириной — на один меньше. На дорогу туда-сюда час, а за четыре ничего плохого не случится. Ведь так?
***
— Ну, за встречу, — потирая руки, произносит Стас, как только миловидная официантка ставит на стол полный шотов поднос и фруктовую тарелку. Остальные ехидно посмеиваются, переглядываясь: знают, что если Шеминов переберёт, то энергичных танцев не избежать. А в его случае перебрать — в принципе дотронуться до алкоголя, ведь мужчина был настолько занятым, что любая расслабляющая обстановка пробуждала в нём скрытые таланты. Алкоголь просто усиливал желание их показать. Стас берёт в руку одну из рюмок и, дождавшись, когда компания сделает то же самое, стукается; залпом выпивает содержимое. Хочется встряхнуться от разливающегося по организму терпкого тепла, порождённого виски, и мужчины не отказывают себе в этом желании, приговаривая что-то вроде «Хорошо пошла». Настолько хорошо, что Шастун морщится, беря с фруктовой тарелки дольку апельсина и втягивая её аромат, а после расправляясь с ней. — Ну что, за Шаста? — перетягивает на себя одеяло управляющего этим сборищем Андреев. Он, кажется, даже не ждёт ответной реакции: шустро хватает рюмку и даже почти опрокидывает в себя, но вовремя получает по рукам от Позова. — Дрон, ты когда так нажраться успел? — вскидывая брови, спрашивает Шеминов. — В хорошем доме всегда есть хорошая заначка, да и праздник же, — расплываясь в улыбке, отвечает Андрей. — Праздник вечером, — осторожно вставляет свои пять копеек Антон, но делает это, стоит заметить, без малейшей злобы и осуждения. — Праздник должен быть тогда, когда ты захочешь! — утверждает Андреев, ударяя кулаком по столешнице, и ребята решают отпустить его во все тяжкие: в конце концов, он просто уснёт до речи президента — дебоширить уж точно не будет. — И вообще, я вечером буду уже в самолёте, там так отпраздновать не получится, — добавляет он. — За Антоху! За пропавшего холостяка в этой компании! За мужика! Наконец набрался смелости жениться, пусть и последним из нас, — в таком состоянии Андрей поразительно красноречив и не намерен это скрывать, а посему, растрогав всех своими словами, таки заслуженно опрокидывает в себя рюмку. Остальные подключаются, и только Шастун бубнит себе под нос что-то про возраст, по которому он уступает абсолютно каждому в этой компании: «Конечно последним, было бы странно, если бы нет». — Ой, мужики! Мне так хорошо. Так хорошо, что не хочется никуда лететь… — раскидываясь на спинке кресла, блаженно произносит Андреев. Друзья лишь усмехаются, однако повторно цепляются за фразу о путешествии в канун Нового года и заваливают товарища вопросами. Тот был не менее занятым, чем Шеминов, но чтобы ему нужно было куда-то выдвигаться к первому января — поразительно. — Есть там дело. И, ребят, если мы будем продолжать в таком духе, ни до какого аэродрома я не доберусь. Не вынуждайте меня пить! — Андрей размахивает руками, будто прямо сейчас в него насильно пытаются вылить весь находящийся на подносе алкоголь. Мужчины уже не усмехаются: смеются. Ну, если вся проблема такого настроения их товарища в них, то они, конечно же, заставлять его пьянствовать не будут. — Дрон, а ты на всякий случай отдай мне свой билет — я врач, я умею пить и не пьянеть, — советует ему Позов и второй раз за день кажется тем человеком, которому хочется верить. Вот и Андрей верит: находит в кармане куртки билет и вручает его Диме. — Так выпьем же, — врывается в диалог Шеминов, вскидывая указательный палец вверх. — За нашу медицину. Вот она какая: боевая, крепкая. Непробиваемая! — буквально рычит Стас, слегка ударяя Позову по прессу или той прослойке, что его так тщательно скрывает от человеческого взора. — Ну за такое грех не выпить, — соглашается Дима, беря в руки рюмку. — Нет, ну за медицину надо. Надо! Надо про… дезен… дезинфицироваться изнутри, в наше-то время, ходят ковиды, гриппы всякие, вирусы, — бурчит себе под нос Андрей, возвращаясь в скорее вертикальное, чем горизонтальное положение; берёт в руки шот, стукается с первым попавшимся и, со второго раза услышав звук соприкосновения стекла, выливает всё содержимое рюмки в себя. — Ну пацаны. Ну не могу. Что она обо мне подумает? Что её ухажер пропащий алкоголик? — мнётся Антон. — Шаст, — строго произносит Дима. — За медицину надо. Медицина тебя из пропащего алкоголика человеком и сделает в случае чего, — приводит железный аргумент мужчина, которому всё ещё хочется верить. Последние муки совести, которая отважно боролась за здравомыслие, растворяются в «инкогнито», и дай Бог, чтобы слово «совесть» Антону потом было вообще знакомо, ведь перед Ириной объясняться явно придётся. Шастун допивает всё до дна и плывёт: плывёт, кажется, по-настоящему. Происходит тот самый эффект, под влиянием которого речи получаются складнее, а тревоги исчезают. И изведшемуся Антону, кажется, только это и нужно было. — Так ради чего мы здесь собрались — из-за радостной новости нашего друга! — весело говорит Шеминов, хлопая в ладоши. — Ира — хорошая девушка. И ты хороший, Шаст. А у хороших людей всё обязательно будет хорошо, — вверяет Стас, протянувшись к Антону через стол, будто бы сейчас он раскрывал ему самый страшный секрет, который никто не должен услышать. — Звучит как тост! — вмешивается Андреев, вклиниваясь между головами друзей своей и заставляя Шеминова вернуться на своё место. — Так выпьем же за… — Друг мой расчудесный, — а вот и голос разума в лице человека в очках — спасибо, что не в очко, а то не было бы этому столу и шанса на спасение. — Прости их, грешных, что они заставили тебя пожелать выпить. Какая наглость с их стороны! — Позов произносит это так весело, что сложно понять: тому тоже успело стрельнуть в голову или он по-обычному стебётся. — Вопиющая, Димон, — соглашается Андреев, беря в руку дольку мандарина. — Вопиющая! Надо запить это горе, — добавляет он чуть тише и успевает влить в себя половину рюмки прежде, чем Позов реагирует и пытается её у него отобрать. — Да и чёрт с тобой, — сдается Дима, отмечая в своей голове, что им придётся провожать друга прямиком до пассажирского места. Андрей продолжает жить своей жизнью, изредка вставляя свои комментарии, пока остальные обсуждают событие в жизни Антона. — А как вы познакомились? — спрашивает Дима, припоминая, что Шастун никогда не вдавался в подробности: просто в один момент сказал, что у него есть девушка, в другой — представил, в ещё несколько — встречал с ней в их компании Новый год, а в последний уже сидит здесь без пяти минут супругом. — Мы? В университете… — пытается собраться с мыслями Шастун, но тут же оказывается прерван восхвалением высших учебных заведений, которые даруют нам не только знания, но и людей на всю жизнь. Звучит красиво, отмечает Дима; Антону тоже нравится. Они без промедлений берут в руки шоты, чокаются и опустошают посуду. Андреев копошится где-то на фоне, удачно расположившись, лежа на двух креслах. Положив руку на стол, он ёрзает ею в поисках полной рюмки и, дойдя до своей цели, кое-как вливает её в себя, после чего без шансов на активное существование проваливается в сон. — В университете, — возвращается к теме диалога Позов. — А как? — Что как? — не понимает Шастун, возможность мыслить которого после очередного шота, как говорится, залезла в камыши и прямо сейчас наёбывалась там от души, не понимая, зачем ей нужно возвращаться к своему хозяину. — Познакомились как, — уточняет Дима. Антон удивлённо вскидывает брови, открывая рот и переводя взгляд на Шеминова, который в ответ лишь жмёт плечами, мол, прости, братишка, я тебя в этой войне не спасу. Шастун возвращает взгляд на Позова, кладёт руку на грудь и осторожно, едва воспроизводя звуки вслух, спрашивает. — А с кем? — С женой твоей, — цокая, продолжает Позов, пока Стас придвигает к себе фруктовую тарелку и начинает есть почему-то не её основную суть, а украшения в виде всяких трав, вроде мяты и мелиссы. — Женой? Я холост, — реагирует Антон так, словно его сейчас оскорбили. — А холостяцкая жизнь — это хорошо. Цени мгновение, Тош, его может и не быть, — отмечает Шеминов, проглатывая откусанный листик мяты и бросая стебелёк на стол. — Вот это тост, — восхищённо протягивает он, беря в руки рюмку. Друзья соглашаются: Дима уже и вовсе начинает думать, что про свадьбу ему показалось, и, может, он зря до Шастуна докапывается, а на деле познать вкус женитьбы предстоит овощу, развалившемуся на двух креслах. Он и Антон берут в руки последние шоты и быстро с ними расправляются. Говорить больше не хочется: наконец музыка прорывается сквозь тишину и даёт Стасу показать свои танцевальные навыки. Оказывается, под Моргенштерна душа русского человека разворачивается так, что сложно завернуть обратно. И в тот же вечер выясняется, что автор песен Алишера точно писал их пьяным, ведь только в достигнутой кондиции Антон наконец смог разобрать слова, узреть какой-то смысл и активно подпевать (читать как «орать»). — Всё, ребята! — кричит сквозь музыку Позов, нащупавший в своём кармане билет и вспомнивший о необходимости им воспользоваться. — Ребята, нам надо в аэропорт! — Зачем? — непонимающе спрашивает Андрей сквозь сон: он корчит оскорблённое лицо, ведь голос мужчины его разбудил. — Кто-то куда-то летит, — говорит Дима, пытаясь считать с билета хоть что-нибудь. — Кто-то летит в Санкт-Петербург! — торжественно объявляет он. — Так поехали скорей! — весело взмахивая рукой и сходу вскакивая с кресла, реагирует Шастун. — Не поехали, а полетели, — отмечает Позов. Стас подходит к нему, прося рассмотреть отличительные признаки такси: сам он не в состоянии. — Шаст, прости, друг, всё-таки сначала поехали, а вот потом уже полетели, — исправляется он, на что кучерявый лишь поднимает палец вверх и, стараясь удерживать равновесие, плетётся к вешалке, где ему предстоит тот ещё квест: найти свою чёрную куртку среди других не менее чёрных. Должно быть, только с помощью всевышних сил они находят среди стандартного для Москвы обилия машин нужную, усаживаются в неё и едут прямиком к аэропорту Шереметьево. До отправления остаётся несколько часов, поэтому Диме приходит в голову здравая мысль: после такого количества алкоголя нужно создать баланс в организме, поев чего-то более сытного, чем фрукты. И вот тогда, когда баланс в организме будет соблюдён, можно продолжать начатое. Недалеко от аэропорта друзья или всё, что от них осталось, находят итальянский ресторан, в котором они и решают задержаться, пока не наступит время открытия регистрации. Невольно складывается ощущение, что в Петербург летят все четверо, ведь до последнего в разговорах фигурирует «мы» — это и про дорогу, и про ресторан, и про ожидание. Но ведь Дима обещал, что на него можно положиться: на любого врача нужно полагаться, они спасают человеческие жизни. Поэтому, когда тарелки и бутылки со стола оказались почти пустыми, часть друзей провалилась в сон, уютно устроившись друг на друге, а на телефон кого-то из них пришло уведомление о посадке «Москва — Санкт-Петербург», Позов совершенно точно подмечает, что это, кажется, их самолет. — Я с тобой полностью согласен, — поддерживает его Стас, причём не только морально, но и физически: они сидят, опираясь друг от друга, и именно это отличает их от мирно посапывающих напротив Андрея и Антона. — А ты помнишь, кто из нас летит? — интересуется Дима. — Неа, — протягивает Стас, ковыряясь вилкой в тарелке. Там осталась одна петрушка, но почему-то ничто зелёное не даёт Шеминову покоя этим вечером. — Тогда положись на меня. Я врач, — напоминает Позов, всякий раз опуская приставку «стоматолог»: таким докторам люди всё-таки доверяют с трудом. — Ты врач, — протягивает Стас и согласно кивает. — Пойдём логическим путем, — строго говорит Дима. — Пойдём вместе, — Шеминов завоёвывает безоговорочное первое место в искусстве оказания поддержки. — Вот ты, — говорит Позов, тыкая Стаса в грудь. — Ты летишь в Санкт-Петербург? — Нет, — после нескольких секунд раздумий над его необходимостью отправляться туда выносит вердикт Шеминов. — И я нет, — говорит Дима, протягивая Стасу ладонь. Они обмениваются рукопожатием. — Дрон может лететь в Петербург? — Может, — пожимая плечами, делится своим мнением Стас. — Почему же не может? Все мы состоятельные люди. — А Шаст? — спрашивает Позов. — И Шаст может. — Они оба могут, — делает вывод Дима. Он готов поклясться, что это звучит как отличный тост, после которого можно чокнуться рюмками чего-то покрепче, но товарищи лишь обмениваются рукопожатиями: сил нет вдувать алкоголь. — Рандомайзер? — покосившись на всемогущих товарищей, спрашивает Стас. — Мы не будем полагаться на волю судьбы, — спокойным и вместе с тем серьёзным голосом произносит Дима. Он — фанат «Шерлока», а у таких отлично развита дедукция, по крайней мере, ему хочется в это верить. Тем более, он пересматривал, а значит извлёк из сериала больше, чем тот, кто остановился на однократном просмотре. — Мы в баре пили за кого? — За Шаста, — отвечает Стас. — Во-от, — протягивает Позов. — Потому что он женится. Вроде, — по словам Антона сложно оставаться уверенным в подобной информации. — У тебя удивительная память, мой друг, — с восторгом мямлит Шеминов: он запомнил лишь основное лицо их безудержного кутежа, остальное перекрыли алкоголь, музыка и танцы. — Да, но мы сейчас не об этом. Шастун женится, он ещё трезвым всё хотел быть. А значит он летит на свадьбу в Петербург! Он бы нам обязательно об этом сообщил, если бы не нажрался как последняя скотина, — выдает гениальный вывод Позов. — Браво, — продолжает восторгаться Стас. Он с Димой кое-как поднимается со своих мест, подходя к Антону. Похлопав его по щекам в надежде разбудить, Шеминов приходит в отчаяние: спит Шастун тоже как последняя скотина. Поэтому они принимают решение взять Антона за руки и ноги и самостоятельно донести до пассажирского кресла. — Куда вы меня несёте? — сквозь сон брыкается Шастун. — Навстречу твоему счастью, — отвечает Позов, когда они уже заходят в кабину самолёта. Благо, у работников не возникает вопросов при виде Антона, который и на человека-то не совсем похож: пусть лучше с ним маются его друзья, чем сотрудники аэропорта.***
И всё-таки любое путешествие — это что-то волшебное. Даже если оно совершенно внеплановое, и даже если оно происходит вечером тридцать первого декабря. А полёт — это всегда магия. Только задумайтесь: человек хотел летать в небе высоко-высоко, как птица, но не имел для этого биологической предрасположенности. Человек хотел, не мог, но приложил максимум усилий, чтобы добиться своей цели. Не просто так люди считаются высшими существами: они разумны и могут обзавестись любыми навыками благодаря их образованности. Человек хотел летать и смастерил огромную железную птицу, которая — страшно представить — преодолевает расстояния на высоте десятка тысяч километров. И летит так легко и беззаботно, словно и не металлическая вовсе и весит совсем не больше ста тонн. Шастун всё это волшебство успешно просыпает. Спит он и когда самолёт уходит на посадку, а благодарные пассажиры, которым всё-таки предстоит встретить Новый год в кругу семьи, а не в зоне турбулентности, по обычаю хлопают в ладоши. Он даже не думает просыпаться, когда сидящий рядом мужчина, весь полёт плевавшийся с его кудрявой макушки, то и дело падающей ему на плечо, и перегара, которым от неё несло, выносит его на себе из кабины самолёта. В этот вечер этот мужчина выпьет меньше, чем хотел бы, потому что столкнулся с наглядным примером того, как алкоголь способен сделать из разумного существа просто существо. Судя по неспособности удерживать свой корпус без опоры, скорее даже просто вещество. Мужчина доносит Антона до лавочки на улице и не очень-то аккуратно оставляет его там. Читающий газету дедушка вопросительно смотрит на всё это через линзы очков, но вопросов не задаёт. Незнакомец из самолёта же считает, что он сделал всё: даже больше. Недовольно ругнувшись про пьяниц, он удаляется, а Шастун, по своему, видимо, обычаю, скатывается на плечо нового соседа. Тот смотрит всё так же непонимающе, но особой проблемы не видит: Антон же лёгкий как пушинка — на землю не опрокинет. Сверху падают огромные снежные хлопья, и в праздничной суете они выглядят так органично, что Шастун наверняка пожалеет, что не смог их застать, уснув под действием алкоголя. Они кружатся, переливаясь на свете фонарей, и создают в воздухе то самое волшебство, в которое так хочется верить в Новый год. Они летят и падают на соломенные кудри, в которых тают и заставляют их обладателя невольно встрепенуться. Антон мёрзнет и от этого просыпается, видя перед собой обильный снег и слишком людное место, в котором добровольно уснуть, кажется, никак не мог. — Где я? — спрашивает Шастун сонным голосом и только тогда понимает, что следовало бы отнять голову от незнакомца. — Здрасте-приехали, — усмехается дед себе в усы, смотря на парня из-за развернутой газеты. — Там же, где и я. — А вы где? — Антон пытается продрать глаза и приглядеться, но огни гирлянд и фонарей сливаются в одно цветное месиво. — В аэропорту, — на выдохе, мол, разве это не очевидно, поясняет мужчина. — По дороге в Красноярск нелётная погода, поэтому в худшем случае я встречу Новый год в этом кресле, — он кривится в лице, словно уже успел забыть об этой мысли, а Антон так неудачно об этом напомнил. — А в лучшем? — всё ещё пытаясь прийти в себя, спрашивает Шастун. — Тоже в кресле, только в воздухе. — А вы уже встречали Новый год в воздухе? — уснуть бы Антону назад и не просыпаться: алкоголь ещё не вышел, а в таком состоянии люди очень разговорчивы. — Нет, и не горю желанием пробовать, — цедит дедушка. — И я не горю, — отвечает Шастун как-то слишком уверенно: если не с точки зрения температуры, то с точки зрения содержания в принятых им напитках градусов он точно горяч. — Так что же мне делать? — То же, что и делали всегда, — ведёт этот бессмысленный диалог мужчина. — Всегда? А я не помню, что я делал всегда. Помню, что мы праздновали мою женитьбу, а потом я хотел пойти домой, — говорит Антон, а в голове так громко и тяжело, что словами не передать. Мысли едва собираются в единую кучу, позволяя ему выдавать хоть что-то дельное. — Ну вот и идите, — пожимает плечами незнакомец и вновь возвращается к газете, окончательно потеряв интерес к собеседнику. — Да. Хорошо, — соглашается Шастун и встаёт с лавочки, отшатнувшись назад, но вовремя вернув равновесие. — С наступающим! — И вас также, — доносится голос из-за газеты. Шастун разворачивается и осматривается вокруг. Почему-то всё кажется таким чуждым: вполне возможно, что виной всему до сих пор сливающиеся огни фонарей и светодиодов. Ноги грязнут в снежной массе, и он едва удерживает вертикальное положение. К счастью, в метре от него проезжает желтая машина, и Антон наконец-то находится: мир не без добрых людей, а таксисты в ночное и праздничное время особенно любезны. За более высокую ставку любой таким станет. И добрым, и таксистом. Человек кавказской внешности опускает стекло и предлагает свои услуги, и это настолько по-московски, что смутиться просто невозможно. Парень, спотыкаясь о собственные длинные ноги, подходит к машине и пытается её открыть, что в конечном счёте получается: он вваливается внутрь. Поза вполне удачная, а сидение — удобное, поэтому Шастун, всё ещё отчаянно нуждающийся во сне, невольно засыпает. Водитель лишь смеётся: кавказцев, кажется, вообще ничем не напугать. Он покидает своё место, чтобы закрыть за Антоном дверь, и, возвращаясь, потряхивает его, спрашивая, куда ему нужно. — Сиреневый бульвар, дом шестнадцать, — мямлит он. — Корпус один. Третий этаж. — Да хоть тридцать третий, мужик, моя ласточка самолётом не станет, — смеётся водитель, разворачиваясь к рулю и трогаясь с места. Такси едет, изредка, что даже удивительно, вставая в пробки, но всё-таки относительно быстро подъезжая к тому самому дому. За окном красота: яркие праздничные вывески, переливающиеся гирлянды на ёлках, установленных где не лень. И эту красоту Шастун в очередной раз просыпает — так и Новый год можно пропустить. Из машины его буквально вышвыривают, но он не осуждает; благодарит, что ему помогли выйти, поздравляет с наступающим и накидывает ещё много слов, по ощущениям случайных. Поправляет куртку и жмурится: уличный фонарь светит слишком ярко, а самое приемлемое для Антона сейчас — не светить никак, ведь всё вновь расплывается перед глазами. Шастун плетётся к своему подъезду и, засыпая чуть ли не стоя, набирает код. Устройство неприятно пищит: неверный. Антон пробует снова и начинает где-то в глубине души, ну очень глубоко, злиться на отсутствие у себя концентрации. К счастью, домофон всё-таки дает Шастуну попасть внутрь; конечно, не его стараниями, а выпуская из подъезда какую-то женщину, но парень был благодарен этому подарку судьбы. Он поднимается на этаж пешком и лишний раз обещает себе найти квартиру получше. Хотя бы в доме с лифтом, ведь сейчас, благо, он живёт невысоко, хотя в таком состоянии всё, что не является идеально горизонтальной поверхностью, вызывает в нём негативные эмоции. Он доходит до двери, не с первой попытки вставляет ключ в замочную скважину, но всё-таки справляется и с этим препятствием. Стягивая с себя куртку, Антон оставляет её где-то в прихожей и стремится очутиться хоть на чём-нибудь, где можно поспать. В темноте он натыкается на самые разные вещи, некоторые из которых падают — и падают слишком громко для столь чувствительного ко всему окружающему Шастуна, — но всё-таки находит кровать и падает ей в объятия, проваливаясь в нагло прерванный сон.
