Ирония судьбы, или Как Антон в бар сходил

      Антон морщится не столько от громких звуков, сколько от того, как кошки скребут на душе. Он понимает, что в самом деле сломал кому-то праздник своей безалаберностью, и это осознание отрезвляет лучше свежего воздуха. Ему некуда идти, но он чувствует, словно находиться сейчас в этой квартире неправильно. Да и на что он рассчитывал? Что кто-то захочет встречать Новый год с незнакомым человеком, или, может, что он всё объяснит, ему безоговорочно поверят и отпразднуют они втроём, думая над тем, как смешно всё получилось? Не история, а сплошное недоразумение.       Из чувства безграничной вины Шастуна вынимает осознание, что он в данные секунды подводит не только незнакомого человека, который по чистой случайности живёт по тому же адресу, что и он, но и очень даже знакомого. Он бросается к злосчастным брюкам и достаёт оттуда телефон, только сейчас замечая, что он поставлен на режим полёта, а времени уже — половина двенадцатого. «Ирина!» — бьёт тревогу его разум, и Антон тут же отжимает кнопку режима. Не успевает и секунда пройти, как на экране высвечивается фотография русоволосой широко улыбающейся девушки, и Шастун внезапно начавшими дрожать пальцами принимает вызов.       — Антон! Тоша! Господи, я вся извелась, — не менее взволнованно ощущает себя и она: об этом говорил её голос. — Где ты? Всё хорошо? На тебя напали?       — Ну… Ир, тут такое дело. Я в Питере, — жмурясь, выдаёт Шастун. Новость весьма неоднозначная даже для него.       — Ты… где? — с паузой спрашивает Кузнецова, ничего не понимая. Антон её непонимание понимает и принимает полностью. — Как так вышло?       — Я… я не знаю… мы встретились с пацанами, а потом я просыпаюсь в квартире в Питере, — признаётся Шастун.       — Ты же понимаешь, как всё это звучит? — несколько грустно отвечает Ирина. — Хотя бы что-то ты же должен помнить.       — Должен, — соглашается Шастун. — Но не помню. Ир, я болван, ужасный, я знаю. Мы должны были встретить вместе, я должен был… и я… я прилечу первым же самолётом, Ир, честно. Прости, что так получилось, мне очень жаль, — начинается словесный поток по-шастуновски, а Кузнецова даже и не знает, что ответить.       Верить? Нет? Это известие её ошарашило, выбило все переживания, эмоции и хотя бы толику восприятия. Шастун не знает, как так вышло, а Ирина не знает, что ему на всё это сказать.       — Хорошо, я поняла. Жду, Антон, — несколько холодно произносит Кузнецова и отключается.       А Шастуну ещё паршивее становится. Он откидывает телефон на чужую кровать, которую не так давно считал своей, закутывается в плед и интуитивно находит балкон, проходя через кухню.       Стандартный набор любого алкоголика, которого может занести в другой город: паспорт, телефон и пачка сигарет. Два первых пункта уже успешно задействованы: остаётся последний. Поэтому, чиркая зажигалкой, Антон поджигает сигарету и выдыхает едкий дым. Но даже он не будет таким гадким, как его состояние. Кому-то нужно с мыслью переспать, кому-то даже пережить, а Шастуну — перекурить.       — Можно мне одну? — доносится голос из-за спины, и Антон, пугаясь, оборачивается, видя всё того же мужчину, но уже в пуховике. Хоть кто-то из них заботится о своём здоровье.       Шастун и так достаточно провинился, чтобы в чём-то ему отказывать, поэтому безоговорочно достаёт ещё одну сигарету и протягивает её Попову. Всё-таки Антон хоть и кусок идиота, но добрый и совестливый кусок идиота.       — Вы курите? — спрашивает Шастун, как будто можно попросить сигарету и не курить. Вряд ли Арсений собирается хранить её как память об одних поломанных проводах прошедшего года.       — Когда больше ничего не остаётся, — коротко отвечают ему.       Арсений принимает сигарету и зажимает её между зубов, наклоняясь к Шастуну. Тот поджигает кончик, и Попов моментально втягивается и выдыхает дым.       — По мнению моей… — Арсений запинается, останавливаясь. — Бывшей? Да. Мы с вами переспали, по её мнению, так что, полагаю, нам можно и на «ты». Ну и познакомиться было бы неплохо, — с некими паузами произносит он, выпуская изо рта клубы дыма.       Антон горько усмехается. Ему есть что спросить касаемо всего произнесённого, но он жутко стесняется, поэтому лишь поддерживающе кивает.       — Я Антон, — начинает он и протягивает руку.       — Арсений, — на этих словах Попов, поворачиваясь к Шастуну, коротко сжимает руку и возвращается в исходное положение.       Погода сегодня красивая. Хлопья — большие, частые, поистине сказочные — делают небо, уже успевшее стать чёрным, всё-таки время позднее, светлее. Мир светлее. Зрелище действительно волшебное, и внутренний ребёнок каждого второго взрослого наверняка хочет вырваться наружу. Каждого второго, потому что Шастун действительно балдеет от этой красоты, и даже обижаться на этот бренный мир не хочется, когда ещё может сверху падать такой красивый снег. Всё-таки хоть что-то он сегодня не проспал. А вот Арсений не реагирует, застревает где-то внутри себя, и Антон, замечая это, возвращается в реальность. Всё ещё не хочется обижаться на мир, но приходится.       — Знаешь, меня не должно здесь быть, — выдаёт он, опираясь на перила балкона.       Арсений усмехается.       — Ты это только сейчас понял? — вскидывая брови, реагирует он.       — Нет. В плане меня не должно быть здесь именно сейчас. Вдруг она вернётся? — поясняет Антон, а у Попова на лице даже малюсенькая мышца не дрогнет. Не верит он в такой исход. — Я много дров наломал. Ты не обязан со мной встречать Новый год. Мне стоит уйти.       Попову от такой степени сочувствия и желания разделить горе даже приятно, но это лишь какая-то маленькая степень чего-то положительного в пустоте, которая забила собой практически весь эфир.       — Как хочешь, — затягиваясь, отвечает Арсений.       А Шастун и не знает, как он хочет: он хочет лишь сквозь землю провалиться от вины. И одно лишь это чувство заставляет его затушить сигарету и покинуть балкон.       Он заходит в зал, берёт телефон и ищет самый ранний билет. Слава Богу, система понимает, что первого января куда-то лететь — высшей степени тупость, поэтому билеты стоят дешево и Антону даже локти грызть от потери денег из-за своей нелепой пьянки не придётся. Утренний. Ну ничего, думает Антон, пять часов он где-нибудь погуляет. Надев брюки, Шастун складывает туда всё добро, что у него есть: паспорт, телефон и пачку сигарет, — и двигается в сторону выхода.       Выходя в коридор, он бросает секундный взгляд на спину Арсения, который всё так же стоит и курит, как будто сигарета у него бесконечная и не будет докурена никогда. Накидывает наспех куртку, найденную на полу в зале, шапку и шарф и пулей вылетает из квартиры.       Оказывается, на улице не так холодно, если быть в штанах, а не с голыми ногами. Но всё равно достаточно морозно, чтобы просто стоять на месте, поэтому Антон начинает наворачивать круги вокруг дома и периодически дышать на обнажённые ладони, чтобы согреться. Мимо него проходит от силы два человека: все уже наверняка находятся дома и встречают Новый год. Шастун тоже так хотел. У себя дома, с Ириной.       Решив пойти на риск отморозить себе пятую точку, Антон направляется в сторону детской площадки и садится на качели. Шаря по карманам, он достаёт оттуда пачку сигарет и под тусклым светом фонарей отмечает, что у него их ещё три. Не густо, но до Москвы должно хватить, если он совладает со своими эмоциями, конечно.       Из окон доносятся радостные крики, и до слуха Шастуна пробивается голос традиционно вещающего по телевизору Владимира Владимировича. Значит, до Нового года осталось где-то пять минут, а до его необходимости искать такси, хотя водитель, Антон уверен, сам его найдёт и это не будет непосильной задачей — на часа четыре больше. Малость.       Вообще Шастуну всегда было жаль водителей, которые работали в новогоднюю ночь. Если они готовы довозить других людей до дома, значит в их собственном их никто не ждёт. Его всегда пугало такое одиночество, но несмотря на старательный бег от него, он годами не делал предложение Ирине, когда все ребята из компании успели пожениться, а кто-то — даже развестись. Наверное, последнее его впечатлило особенно сильно, ведь Антон не понимал, как можно связать себя узами брака с человеком, в котором не уверен, и как после такой ответственности можно сказать «А, ой, мы с ней разные люди». Возможно, если бы он относился к созданию семьи проще, она бы у него уже давно была. Однако сейчас, когда Шастун искренне верит в то, что момент придёт сам, а не его нужно создавать самому, ему волнительно от одной лишь мысли о предложении: он его делает, потому что столько лет застоя отношений — это ненормально, если верить… подождите… почти каждому, когда он застрагивает тему Кузнецовой.       И нет, Антон уверен в Ире, просто складывается ощущение, что этот момент ещё не должен наступить. Кузнецова является кладезем лучших человеческих качеств, поддерживает любые его начинания и, в конце концов, принимает его таким, какой он есть: неотёсанным и закомплексованным. Если бы у Шастуна что-то случилось, он бы в первую очередь позвонил именно ей, потому что даже одно её слово являлось лучшим исцелением. Антону с Ириной комфортно, но семью с ней создавать он боится. Ему это попросту не нужно.       Рад ли он, что так нелепо избежал этой участи? Возможно. Но не рад бросать её в праздник, потому что этого она не заслуживает.       — Эй, Антон! — доносится до Шастуна голос откуда-то сверху, и он поднимает голову, видя Арсения, стоявшего на балконе третьего этажа. — Между прочим, до Нового года осталось три минуты. Поднимайся, не могу я оставить тебя на морозе в праздник, — продолжает он, видя, что его слушают.       И у Шастуна внутри что-то ёкает. Редко к нему так добры чужие люди. Он был бы рад и дальше купаться в океане вины, но холод он ощущает явно сильнее, поэтому, застыв лишь на пару секунд, тут же поднимается и идёт по своим же следам обратно в корпус.       — Две, — единственное, что произносит Попов с кухни, когда открывается дверь.       Она так и не была закрыта. Вероятно, Арсений всё это время простоял на балконе и только сейчас опомнился и посмотрел на время.       Антон снимает верхнюю одежду и проходит на кухню, где Попов сидит всё так же, как и когда он пришёл. На фоне говорит Владимир Владимирович, традиционно упоминая, что год был тяжёлым, и для Арсения тяжелее всего этого года только этот проклятый день. Поскорее бы с ним распрощаться.       — Открой шампанское, оно в холодильнике, — абсолютно ровным, безжизненным голосом командует Попов, и Шастун слушается.       Признаться, ему было приятнее слышать нотки сарказма и язвительность в голосе Арсения: так он казался ему более живым. Антон рекордно быстро расправляется с бутылкой и благодарит Попова, что тот не обращает на его скорость никакого внимания и не напоминает Шастуну, что он — пьяница. Вообще-то, это и неправда: никакой Антон не пьяница, просто пить не умеет. Был бы заядлым алкоголиком, давно научился бы.       Поднося горло бутылки к заранее поставленным на стол — вероятно, ещё до явления сюда Шастуна, — бокалам, Антон садится на соседний стул и берёт в руки один из них. Арсений механически берёт второй и поднимает взгляд на Шастуна.       — Чтобы этот год был непременно хорошим, — произносит он и чокается с Антоном, заливая в себя содержимое ещё до того, как начинают бить куранты.       Шастун традициям не изменяет и выпивает свой бокал ровно под удары. Внутри роятся мысли, их не сосчитать, но все они выливаются в одно вполне очевидное желание: чтобы этот год стал переломным в жизни Антона. Этот вечер показал, что жизнь необязательно статична, что одно действие может сделать её более динамичной, а ведь такое действие может произойти и на трезвую голову.       — О чём думаешь? — осторожно спрашивает Шастун, замечая, что Арсений уже долго залипает в одну точку.       Естественно, он не обязан отвечать, но всё равно делает это.       — Думаю, что мне уже тридцать лет, а я всё ещё не завёл семью. Почему-то после двадцати пяти жизнь перестаёт считаться свободной, а то, что ты не в браке, считается чем-то странным. Слухи начинают ходить. Да и отыскать жену нереально, если честно, ведь девушки ещё больше боятся не успеть прыгнуть в последний вагон и скрепляют себя узами брака как можно раньше, — мелодично говорит Попов.       Он приподнимается и цепляет пальцами бутылку шампанского, наполняя бокал почти до краёв. Пенка от него весело, на зависть всем присутствующим, шипит, пока не исчезает до конца, оставляя глазу лишь золотистую жидкость. Стоит этому произойти, как Арсений берёт в руку бокал и быстро его опустошает. Антон смотрит на это, не моргая, но сказать и сделать что-то не решается. Его, признаться, и без того чуть-чуть вышибает от одного лишь бокала шампанского: всё-таки алкоголь ещё не до конца выветрился из организма и в совокупности с новой порцией даёт «вау-вау» эффект.       — Но это так бездумно. Почему я должен следовать чужим стереотипам и до конца жизни быть с той, кого по-настоящему не люблю? Да, девушки очаровательные и невероятно приятные существа, но не с каждой захочешь делить всё своё. Вот они живут просто потому, что надо, а я почему должен так же, а? — продолжает свой монолог Попов, и на Шастуна, стоит заметить, это оказывает впечатление.       Он думал там, на улице, о чём-то сильно смежном. Странно видеть ответы на свои вопросы в речи человека, которого он совершенно не знает и ответы на вопросы у которого он, в общем-то, совершенно не спрашивал. Как на это реагировать, Антон по-прежнему не имеет понятия, поэтому решается пойти на риск и пододвигает к себе бутылку шампанского, наполняя бокал. Всё-таки он уже выслушивает философские речи Арсения, словно бармен своего в хлам напившегося клиента, поэтому оставаться «стеклым как трезвышко», насколько это вообще возможно в его положении, он не собирается.       Антон быстро опустошает бокал и начинает рассказывать свою историю. Арсений слушает его так же внимательно, как и Шастун его, изредка кивая, а когда всё подходит к концу, то есть грандиозным планам парня на этот Новый год, грустно вздыхает. Он уже даже злиться на него не может, ведь тот потерял не меньше, чем он сам в этот Новый год. Даже больше.       — Не волнуйся за меня. Я не уверен, что любил её по-настоящему. Да и её недоверие говорит о том, что всё это фальшь. Просто очередная попытка, — подбадривает Попов собеседника, когда тот вновь ударяется в вину. — А ты подумай, точно ли у вас любовь или скорее близкая дружба с привилегиями? Любовь — это когда башню сносит, — кажется, откуда Арсению это знать, но он просвещает в это Антона, потому что знать всё-таки есть откуда, просто связать себя узами брака не вышло. — Там захочешь отдать человеку всё, что есть, и необязательно для этого годами ждать подходящего момента.       — Считаешь, я четыре года обманывал себя? — недоверчиво спрашивает Шастун. — Даже больше, погоди… — разум уже начинает потихоньку мутнеть. Хотя, памяти у Антона и на трезвую голову не хватает.       — Мы все прекрасные лжецы в первую очередь для себя самих, — выдаёт гениальную мысль Арсений и считает, что за это надо выпить. Шастун с ним соглашается. Какие же красивые тосты придумывает его окружение, даже подумать страшно.       Бокалы вновь наполняются, а бутылка опустошается окончательно и летит в мусорное ведро.       — Я начинаю понимать, как ты нажрался в хламину, — видя быстрое преображение Шастуна из человека прямоходящего в человека мимо проходящего, когда он пытается выкинуть бутылку, смеётся Арсений. — Ну и быстро ты пьянеешь, конечно.       — Ой, а сам-то? — протягивает Антон, садясь обратно на стул и опираясь спиной о стену.       — А я веселюсь, а не пьянею, — хитро сощурившись, отвечает Арсений. — Я всё прекрасно сейчас осознаю.       — И абсолютно серьёзно поделился сокровенным с каким-то чужаком? — удивился Антон, подняв взгляд на Попова.       — Мы с тобой, считай, знакомые, а после собутыльных разговоров уже и друзья, — усмехается Арсений. — И да, серьёзно. Мне хочется тебе доверять.       — Да? Тогда ты так же абсолютно серьёзно расскажешь мне, что означали те слова Алёны? Ну которые… про эту… ну…       Озвучивать такие фразы в России кажется Антону незаконным и постыдным, поэтому он надеется, что Попов поймёт его. И ведь правда понимает, только издевается, скотина такая, и всё ждёт, когда Шастун выговорит это вслух.       — Да ну всё ты понял, — цокает Антон, считывая хитрый взгляд Арсения.       Тот невозмутимо отворачивается от Шастуна.       — Мы ещё не настолько близки, чтобы говорить на такие темы, — отвечает он, ставя очевидный барьер.       — А как же наша собутыльная дружба? — подлавливает его Антон.       — Это хорошо, но не близко.       Антон думает, что чтобы стать ближе, нужен как минимум ещё один бокал, но ни шампанского, ни ресурсов поглотить его он не находит, поэтому сидит как вскопанный.       Так наступает тишина. Но она не давящая, ведь каждый думает о чём-то своём, пока внезапно её не разрезает голос Арсения.       — Антон, а ты на гитаре играть умеешь? — спрашивает Попов.       — Да… — протягивает Шастун, не совсем понимая, чего так внезапно захотел от него друг-собутыльник.       — У меня есть, но я играть не умею. Может, наконец стряхнём с неё пыль? — предлагает Арсений, и Антон соглашается.       Попов ловко, чего нельзя сказать о Шастуне, поднимается со своего места и уходит в зал, где в шкафу находит гитару и чуть ли не прискакивает, весь довольный и с улыбкой до ушей, к Антону, торжественно вручая её ему. Парень на мужчину смотрит вопросительно, не понимая повод для ликования.       — Я очень люблю слушать, как играют и поют другие люди, — поясняет Арсений, и Шастун опускает взгляд на слове «поют», ведь красиво петь он, в общем-то, никогда не умел, по своему скромному мнению, хоть слух у него и присутствовал. Но это так, нужда КВН: музыкальные номера там никто никогда не отменял, как бы прискорбно это ни было. — Мне отдали гитару, чтобы я научился, но руки всё как-то не дошли, — добавляет он причину её наличия, и Антон не видит смысла давать лишних вопросов.       — Только учти, у меня своеобразный музыкальный вкус и сборник песен, которые я умею играть, ты можешь не понять, — предупреждает Шастун, и у него в глазах начинают плясать чёртики. Ой, что сейчас будет!       Арсений про это «что сейчас будет» не подозревает, кивает, будучи на всё согласным, и удобнее устраивается на стуле. Антон начинает наигрывать что-то крайне весёлое, и это заметно разбавляет обстановку.       — А в Башкирии вода, сорок градусов она-а, если выпьешь той воды, то пойдешь считать столбы, — начинает Шастун, мимоходом смотря на Арсения, который пока ничего не подозревает. — А я выпил той воды и пошёл считать столбы-ы, сорок восемь насчитал, в вытрезвитель я попал. А в вытрезвителе уют! Сапогом ебала бью-ут. Раз побьют и два побьют и в больницу отвезут.       Попов заметно начал меняться в лице, отмечая крайне неожиданное содержание песни.       — А в больнице-то уют, в жопу градусник сую-ут, — продолжает Антон. — Раз суют и два суют, побухают и уйдут. А-о Башкирия-а, это вам не Сирия-а, это вам Башкирия-а — самогонный край! А-о Башкирия-а, это вам не Сирия-а, это вам Башкирия-а — мой родимый край! Но вообще, я родился в Воронеже, странно, что эта песня не о нём: реалии похожи, — вставляет Шастун факт о себе в проигрыше.       — Бабы спорили на даче, у кого пизда лохмаче… — начинает он второй куплет, но музыка резко прерывается под влиянием прикосновения Арсения к его руке.       — Прошу, хватит, я же умру в этот Новый год. Только уже от смеха, — умоляет Попов через проступившие от истерики — благо, хорошей — слёзы.       — А жаль, мы только дошли до самого интересного, — издевается Антон, улыбаясь во все тридцать два зуба.       Однако делать из себя шута для него — привычное дело, когда внутри бушуют совершенно другие эмоции. От прикосновения Арсения, такого холодного, но при этом нежного, ему стало как-то не по себе. Мурашки побежали по коже, и Шастун надеялся, что они были замечены только им самим, потому что объяснить эту реакцию организма он себе пока не может.       — Давай что-то душевное, Антон, — вальяжно закидывая одну ногу на другую, когда наконец настаёт спокойствие, просит Арсений. — Это же гитара, умеющий играть на ней человек явно имеет в своём арсенале и что-то, что за душу берёт.       — Как ты меня раскусил, — цокает Шастун и вновь кладёт пальцы на струны.

«со мною вот то происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в мелкой суете разнообразные не те. и он не с теми ходит где-то и тоже понимает это, и наш раздор необъясним, и оба мучаемся с ним. со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит, мне руки на плечи кладёт и у любви меня крадёт. а той, скажите, Бога ради, кому на плечи руки класть? та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть. не сразу этим же ответит, а будет жить с собой в борьбе и неосознанно наметит кого-то дальнего себе. о сколько нервных и недужных ненужных связей, дружб ненужных! куда от этого я денусь?! о, кто-нибудь, приди, нарушь чужих людей соединённость и разобщённость близких душ»

      Антон доигрывает проигрыш, и почему-то только сейчас он ощущает смысл этой песни настолько сильно, насколько не ощущал никогда.       — Хорошие стихи, — отмечает Арсений, когда наступает тишина. — Евтушенко, если не ошибаюсь?       — Чёрт его знает, я учил именно песню, — отзывается Шастун.       И вести диалог про поэтессу сейчас кажется таким глупым и ненужным, потому что, когда он отнимает руку от струн и поднимает, наконец, взгляд на Попова, то видит в его глазах целый спектр эмоций. Словно там — целый мир, в котором можно заблудиться, если всматриваться в радужки и в эмоцию, которую они передают, дольше десяти секунд. Поэтому Антон опускает взгляд, чтобы не провалиться окончательно.       — Она не просто так разбрасывалась этими словами, — запоздало отвечает на вопрос про ориентацию и слова Алёны Арсений. — Действительно было такое, но я старался не афишировать, однако уши и рты есть везде. Дело в том, что я, Антон, ценю в людях душу, а не тело. И, так уж бывает, близкий по духу человек может оказаться твоего пола.       Шастун теряется: становится жарко то ли от количества полученной за ночь информации, то ли от действия алкоголя.       — А это не может быть просто дружбой, раз твой пол? — невпопад спрашивает Антон.       — А почему тогда с девушкой это именно любовь, а не дружба? Стереотипы, — отмахивается Арсений.       — А как ты… ну… понял это всё? — вновь смотря на Попова — всё-таки сдерживаться не получается, — вновь задаёт вопрос Шастун.       — Просто встретил своего человека однажды, — говорит Арсений так, как будто это элементарно понять и без ответа.       — Однажды? — уточняет Антон.       — Дважды, — сдаётся Попов.       Он же не слепой: видит эти взгляды, уловил это подрагивание под силой его прикосновения. И у него от Шастуна внутри переворачивается что-то тоже. Возможно, это помутнение, но если так, то утром он улетит в Москву и они больше никогда не встретят друг друга. Однако Арсений старательно сдерживает дистанцию, понимая и помня, что Антон — занятой человек. Вот только сам Антон этого не помнит, поднимаясь со стула и падая на колени, потому что стоять на ногах, когда перед глазами всё так кружится, невозможно. А может, и просто перед Арсением стоять невозможно.       Попов подскакивает с места и подбегает к нему. Расстояние между ними оказывается мизерным, а зрительный контакт становится ещё более четким. Кажется, что никаких преград больше нет, и если Арсений ещё может себе как-то всё это объяснить, то Шастуну придётся ещё прорабатывать, что он сейчас хочет сделать. А он хочет — и, кстати, делает — Арсения поцеловать.       Сантиметры между их губами оказываются ничтожными, и они оба ощущают явный вкус алкоголя — естественно, Попов в большей мере: при их встрече ему казалось, что он способен опьянеть от одного лишь перегара, даже если не возьмёт ни капли в рот. Сначала это происходит осторожно и как-то, возможно, даже испуганно: не каждый день приходится сосаться с мужчиной, у кого-то из этих двоих это и вовсе первый опыт в жизни. Но потом они целуются смелее, требовательнее, при этом не теряя нежности, которая была на старте. Отстраняются, и Шастун краснеет.       — Прости, — выпаливает он.       — Всё нормально, я хотел сделать то же самое. И знаешь, Антон…       Шастун поднимает взгляд и внимательно слушает.       — Люди поют, когда они счастливы. Ты счастлив? — с некой надеждой спрашивает Арсений.       — Я готов стать звездой мюзикла, раз так, — слегка приподнимая уголки губ, отвечает он.