Пламя

Первые лучи солнца пробились сквозь разбитые окна тронного зала, окрашивая каменные плиты в золотисто-розовые тона. Пыль, поднятая вчерашней битвой, ещё кружилась в воздухе, но сквозь неё уже пробивалась тишина — та особая, звенящая тишина, которая наступает только после того, как отгремели последние удары. В королевских покоях, чудом уцелевших среди разрушений, на широкой кровати под балдахином лежали двое. Акари спала на животе, её спина была замотана свежими бинтами — там, где вчера ударила молния Азулы. Катара сказала, что ожоги затянутся через несколько дней, но пока каждое движение отдавалось болью. Зуко не спал. Он сидел рядом, прислонившись к резному изголовью, и смотрел на жену. Её лицо, обычно такое живое и подвижное, сейчас было спокойным, почти детским. Ресницы чуть подрагивали во сне, губы были приоткрыты, а чёрные волосы разметались по подушке — в них запутались сухие листья и пепел вчерашнего боя. «Она жива», — думал Зуко, и это простое осознание наполняло его грудь теплом. — «Она жива, и мы вместе». Он осторожно, чтобы не разбудить, провёл пальцами по её волосам, убирая спутанные пряди с лица. Акари пошевелилась, что-то пробормотала во сне — и вдруг открыла глаза. — Зуко? — её голос был хриплым, сонным. — Я здесь, — тихо ответил он. — Я никуда не уходил. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него когда-то перехватило дыхание много лет назад, в лесу Царства Земли. — Ты всю ночь так сидел? — спросила она, пытаясь приподняться, но тут же поморщилась от боли в спине. — Лежи, — Зуко мягко, но настойчиво прижал её обратно к подушке. — Катара сказала, что тебе нужен покой. — Катара всегда говорит, что мне нужен покой, — проворчала Акари, но спорить не стала. Она повернула голову и посмотрела на мужа. В утреннем свете его лицо казалось измождённым — под глазами залегли тени, щетина отросла за дни заключения, а на скуле темнел свежий синяк. — На себя посмотри, — сказала она, касаясь пальцами его щеки. — Ты выглядишь так, будто не спал неделю. — Так и было, почти, — усмехнулся Зуко. — В темнице трудно высыпаться. Она взяла его руку в свои, переплела пальцы. Её ладонь была горячей, его — прохладной. Вместе они создавали идеальный баланс. — Мне снился сон, — тихо сказала Акари, глядя в потолок. — Мы с тобой сидели у костра в том лесу, где ты очнулся после ранения. Помнишь? — Помню, — Зуко сжал её руку. — Ты тогда накричала на меня за то, что я встал с постели. — А ты заслужил, — она улыбнулась. — Во сне ты сказал мне кое-что. Что никогда не пожалел о том дне. Что если бы пришлось выбирать снова — ты бы снова получил этот шрам, снова был изгнан, снова прошёл через всё это, только чтобы встретить меня. Зуко молчал несколько долгих мгновений. Птицы за окном пели, ветер колыхал занавески, и где-то вдалеке слышались голоса — это воины Киоши разбирали завалы. — Это был не сон, — сказал он наконец. — Я правда так думаю. Акари повернулась к нему — медленно, осторожно, превозмогая боль. Её серые глаза смотрели прямо в его золотые. — Я знаю, — прошептала она. — Поэтому и люблю тебя. Он наклонился и поцеловал её — легко, едва касаясь губами её губ. В этом поцелуе не было страсти, только нежность, благодарность и обещание. Обещание, что они больше никогда не расстанутся. — Катара придёт через час, — сказал Зуко, отстраняясь. — Сказала, что нужно сменить повязки. — У нас есть час? — Акари приподняла бровь. — Есть. — Тогда ложись рядом, — она похлопала по свободной половине кровати. — Ты тоже заслужил отдых. Зуко не заставил себя просить. Он осторожно лёг рядом, боясь задеть её раны, и она тут же прильнула к нему, положив голову ему на плечо. Его рука обвила её талию, и они лежали так — тихо, молча, слушая дыхание друг друга. — Зуко? — позвала она через несколько минут. — Мм? — Что теперь будет? Он задумался. Вопрос был не простой. Дворец разрушен, Азула в плену, Озай без сознания, а народ напуган и растерян. Нужно восстанавливать, строить заново, возвращать доверие. — Мы всё починим, — сказал он. — Вместе. — Вместе, — повторила она, и в её голосе прозвучало спокойствие. — Это звучит хорошо. Солнце поднималось всё выше, заливая комнату золотым светом. Где-то внизу послышался голос Изуми — она звала отца, но кто-то (кажется, Мей) шикнул на неё, и голос затих. — Твоя доченька тебя ищет, — усмехнулась Акари. — Наша доченька, — поправил Зуко. — И пусть подождёт. Сейчас — наше время. Акари уткнулась носом ему в шею, вдыхая знакомый запах — дым, сандаловое дерево и что-то неуловимо родное. — Я так скучала, — прошептала она. — Я тоже, — ответил он и поцеловал её в макушку. Они лежали, обнявшись, и слушали, как новый день входит в город. Тихий, светлый, полный надежды. Они лежали так, наверное, с полчаса — Зуко, прижимающий к себе Акари, и она, уткнувшаяся носом в его шею. Тишину нарушало только их дыхание да редкие крики птиц за окном. Разрушенный дворец постепенно оживал — где-то стучали молотки, перекликались рабочие, звенела посуда. — Ты слышишь? — тихо спросил Зуко. — Что? — Город. Он просыпается. Акари прислушался. И правда — сквозь стук молотков пробивались другие звуки: детский смех, женские голоса, скрип тележных колёс. Жизнь возвращалась в столицу. — Они знают, что Азула повержена, — сказал он. — Люди выходят на улицы. — Хорошо, — Акари вздохнула. — Значит, не зря мы всё это затеяли. Она попыталась сесть — на этот раз осторожнее, опираясь на здоровую руку. Зуко помог ей, подложив под спину подушку. Бинты на её плече чуть промокли — видимо, ночью рана немного кровоточила. — Нужно позвать Катару, — обеспокоенно сказал Зуко, глядя на розоватые пятна. — Подожди, — Акари остановила его, положив ладонь ему на грудь. — Дай мне ещё минуту. Просто… посиди со мной. Он посмотрел на неё — на её серые глаза, ещё сонные, но уже светящиеся жизнью, на лёгкий румянец, проступивший на щеках, на родинку возле губы, которую он целовал тысячу раз. — Хорошо, — сказал он, садясь рядом и беря её за руку. — Посижу. Они сидели, глядя в окно. Солнце поднялось выше, и его лучи уже не были розовыми — они стали золотыми, тёплыми, обещающими новый день. Где-то на площади заиграла музыка — кто-то принёс флейту, и простая, незатейливая мелодия поплыла над городом. — Помнишь, — вдруг сказала Акари, — как мы танцевали на нашей свадьбе? Ты наступил мне на ногу. — Я не наступал, — возмутился Зуко. — Я… слегка задел. — Ты протанцевал полпесни с моим подолом на ботинке, — рассмеялась Акари, и смех её был таким лёгким, таким молодым, что Зуко невольно улыбнулся. — Изуми потом спрашивала, почему у мамы платье было рваное снизу. — И что ты ей сказала? — Сказала, что это такая мода в Царстве Земли. Они рассмеялись вместе — негромко, чтобы не потревожить раны, но искренне. Смех вымывал остатки вчерашней боли, вчерашнего страха, вчерашней смерти. В дверь постучали — три коротких, вежливых удара. — Ваши Величества? — голос Катары был мягким, но в нём слышалась лёгкая насмешка. — Я могу войти? Или мне подождать, пока вы закончите… разговаривать? — Входите, — крикнула Акари, одёргивая одеяло, которое сползло с плеча. Катара вошла, неся поднос с чайником и двумя чашками. Следом, чуть приоткрыв дверь, просунулась голова Изуми — растрёпанная, сонная, с красными глазами — видимо, она тоже почти не спала. — Мам, пап, — сказала она, — вы как? Я волновалась. — Мы в порядке, дочка, — ответил Зуко, и в его голосе прозвучала такая теплота, что Изуми улыбнулась. — Заходи. Изуми вбежала в комнату и, не удержавшись, бросилась к родителям — но в последний момент затормозила, вспомнив про мамины раны. — Осторожнее, — мягко сказала Катара, ставя поднос на столик. — Твоя мать ещё не окрепла. Изуми осторожно присела на край кровати и взяла мать за руку. — Ты так меня напугала, — сказала она, и голос её дрогнул. — Когда эта молния… когда ты упала… я думала… — Всё хорошо, — Акари погладила дочь по голове. — Я живучая. — Это точно, — проворчала Катара, разворачивая бинты. — Я таких упрямых женщин ещё не встречала. Разве что себя. Все засмеялись. Катара ловко сменила повязки, промыла раны целебной водой, и боль в спине Акари стала почти незаметной. — Через три дня сможешь вставать, — сказала целительница. — А пока — покой. И никаких подвигов. — Каких подвигов? — раздался голос от двери. Там стоял Аанг, опираясь на посох, с лёгкой улыбкой на лице. — Твоя мать, Изуми, никогда не слушалась врачей. — Это я-то не слушалась? — возмутилась Акари. — А кто вчера полез на дракона с пробитым лёгким? — У меня не было пробитого лёгкого, — парировал Аанг. — Было! — хором сказали Катара и Зуко. Аанг поднял руки в знак капитуляции. — Сдаюсь. Но сегодня я чувствую себя прекрасно. Особенно после чая. Он подошёл к столику, налил себе чашку и сел в кресло у окна. — Вы двое, — сказал он, глядя на Акари и Зуко, — должны знать: народ вас ждёт. Не сегодня, конечно. Но как только вы сможете выйти на балкон и показаться — люди хотят видеть своих правителей. Живых. Победивших. Зуко кивнул, сжимая руку Акари. — Мы выйдем. Вместе. — Вместе, — подтвердила Акари. Изуми смотрела на родителей и чувствовала, как гордость переполняет её грудь. Эти двое — её мать и отец — прошли через ад и вернулись. Вернулись к ней. К миру. К жизни. — Я люблю вас, — сказала она вдруг, и в голосе её прозвучала такая искренность, что даже Катара отвлеклась от бинтов. — Мы тебя тоже, — ответил Зуко, притягивая дочь к себе и целуя в макушку. Акари погладила Изуми по щеке, и в её глазах блеснули слёзы — слёзы счастья, которых она не стеснялась. — Ты — наша гордость, — сказала она. — Никогда не забывай этого. Изуми кивнула, прижимаясь к отцу. За окном солнце поднялось уже высоко, и его лучи заливали комнату светом. Внизу, на площади, народ начал собираться на стихийный праздник — кто-то принёс барабаны, кто-то угощения, кто-то просто пришёл обнять соседа. Война окончена. Начиналась мирная жизнь. И в этой жизни были они — семья, друзья, любовь.