Nebel

      Все по-настоящему важные вещи мы всегда знаем с самого начала, но редко признаёмся себе в том, что мы знаем. — Макс Фрай

       Мне не жаль. То, есть, наверное, всё-таки, привет. Пишу тебе вот письмо, чёрт знает, зачем, если честно. То есть, наверное, всё-таки, пока, потому что ты прав, мне нужно прекращать морочить голову себе и тебе. Тем более, если ты без пяти минут женатый человек. Вообще не представлял, что в такой ситуации окажусь когда-нибудь. Всегда думал, я само благоразумие, сама рациональность. Никаких ненужных чувств, никаких служебных романов, я выше этого. Оказалось, это всё-таки выше меня. Сантиметров где-то на восемь. Ты только не прав, что мне плевать было. Мне никогда не было плевать, я просто не мог себе позволить это показать. Всё ждал нужного момента. Если честно, когда всё закончилось, когда нас тогда собрали и объявили, что больше не будет никакой Импровизации, я почувствовал, что у меня как будто камень с души упал. Мне казалось, я теперь смогу быть собой, жить по-настоящему, дышать полной грудью… А оказалось, это была просто одна тоненькая верёвочка из сотни верёвок, которыми я себя связал. И ничего это всё мне не дало. Кроме того, что я за это время почувствовал, как нас с тобой медленно, но неотвратимо разносит по разным вселенным. Будто, знаешь, сцена в фильме, я сижу в автобусе, и он трогается и едет куда-то, а ты продолжаешь стоять там снаружи, и мне остаётся только смотреть, как ты становишься всё меньше и меньше, дальше и дальше. Мне остаётся только смотреть на это и думать, как много я всего мог сделать, но не сделал. Я прекрасно понимаю, почему ты на меня злишься, я на себя злюсь, наверное, даже больше. Если бы у меня было ну вот немножко совести, я бы тебе все выходы обрубил сразу и всё. Никаких намёков, никаких надежд, никаких разговоров. Но я этого не сделал — я признаюсь, я держал тебя на крючке в какой-то глупой надежде, что вот-вот обстоятельства изменятся, и я смогу найти в себе силы что-то с этим сделать. И вот обстоятельства изменились. Но не так, как я хотел. Как будто на школьной дискотеке в пятом классе хочешь пригласить девочку на танец, но так боишься, что каждую песню откладываешь, пока диджей не объявляет последнюю песню, и единственный выбор, который у тебя остаётся — это оставить эту затею совсем или пытаться танцевать медляк под Rammstein. В общем, знаешь, что. Я признаю, что я проебался, но только не тогда, когда приехал. Это был мой момент, моё I got off the plane, я за него не извиняюсь. А проебался я миллион раз до этого, когда мог приехать, но не приехал. Я должен был тебе сказать: меня никто таким счастливым не делал никогда. И таким несчастным тоже. И теперь, когда я снова в Москве пару раз в год, когда нас разнесло по разным вселенным окончательно, я надеюсь, что всё это уйдёт, как ушла эпоха. И мне не жаль. Ну было и было. Ну не было и не было. P.S. Поздравляю с помолвкой, кстати, я вас так официально и не поздравил. * Этот момент Арсений помнит чётко. Ноги начинают замерзать, но он упорно отказывается обуваться. Если он обуется, весь смысл пропадёт. У него был чёткий план, и Арсений намеревается его придерживаться. План был такой: после последнего концерта в туре (а может, и в целом их последнего концерта, потому что туров дальше они не планировали), питерского, все едут на залив, разжигают костёр, пьют, танцуют и купаются. Импровизация мертва, а это значит, самое время устроить вечеринку! Подвела погода — даже несмотря на довольно тёплый август, к вечеру температура упала значительно, и вместо летних посиделок получились максимум бабье-летние, где несколько человек рискнуло забежать в воду, сняв кроссовки и закатав джинсы, но на большее никто не отважился. Но в остальном, кажется, всем действительно весело, если не считать какую-то атмосферу отчаяния и надежды, которая преследует их теперь, когда никто не знает, что с ними будет дальше без телевизионных контрактов. У костра Матвиенко машет шпажкой с куриным шашлыком и параллельно даёт заворожённым Минским лекцию о том, как «ничего не делать и зашибать бабло на стримах». Позов с Зинченко лениво спорят о чём-то околофутбольном. Стас по видеозвонку показывает жене вечерний залив. Оксана ищет ракурс для идеального селфи. А Арсений мёрзнет, стоя босиком на холодных камнях, и смотрит на воду, чувствуя себя той коровой из мема, которая не знает, сколько она ещё выдержит. Шорох гальки за спиной заставляет обернуться — Антон, неловко балансируя с бутылкой пива в руках, прыгает на большие камни, подбираясь к кромке прибоя. — Не, ну скажи, красиво же? — усмехается Арсений, кивая на отражающееся в воде сумеречное небо. — Да кто ж спорит, — кивает Антон и тут же начинает падать с камня, так что его приходится подхватить под руку и потянуть на себя. Когда Антон стабилизируется, он пытается принять максимально устойчивую позу, задумчиво вглядываясь в тёмные волны. Где-то за спиной вспышка даёт понять, что всё происходящее тщательно документируется. Оно понятно — может, это последний раз, когда они вот так все вместе. Арсений поэтому этот момент так чётко и помнит — потому что он себе дал задание запомнить. А ещё он его помнит, потому что Антон поворачивается к нему, и блики от костра прыгают между горлышком бутылки и его лицом. И он говорит: — Вот знаешь, единственное, чего мне не хватает в Москве, — он делает паузу, как будто специально, — это море. Арсений его понимает как никто другой, ему самому не нравится это ощущение того, что он заперт посреди континента, даже если он это море в глаза не видит большую часть времени. Просто оно есть, и на него можно сбегать посмотреть в Севкабель, или прокатиться по ЗСД, или в Парк 300-летия заглянуть, если мимо проезжал. Но по большей части, достаточно знать, что море просто существует где-то рядом, и от этого дышится сразу спокойнее. — Ну, — улыбается Арсений. — А ты думаешь, почему я к этому городу так привязан? Просто я русалка. Остаток вечера ничем особо не запоминается — они пьют, смеются, играют в какую-то викторину. Арсений даже не вспоминает об этой небольшой прощальной вечеринке в конце тура, пока обстоятельства не напоминают ему сами в момент, когда он ждёт этого меньше всего. * Этот момент наступает в магазине подарков Русского музея, где Арсений терпеливо ждёт, пока Захарьин попрощается с куратором выставки, на которую их обоих затащил. Взгляд бесцельно бегает между сумками, тарелками, часами и блокнотами, пока не замирает на стойке, где сиротливо жмутся открытки с репродукциями. «Девятый вал» смотрит на Арсения. Арсений смотрит на «Девятый вал». А потом сдаётся, снимает открытку с подставки и несёт на кассу. Он себя чувствует последним идиотом, и пока оплачивает покупку, и пока объясняет Зохану, что купил зачем-то открытку, и пока домой едет, и пока стоит в очереди на почту, чтобы купить марки. Это всё кажется какой-то глупой ностальгической затеей, но что-то внутри Арсения толкает его: давай, отправь, это просто открытка. Просто открытка. И он отправляет. Гуглит индекс, выводит аккуратным почерком адрес, а в той части, где нужно писать какое-то пожелание, оставляет: «Кому-то там моря не хватало». Есть что-то будоражащее в том, чтобы писать послание одному конкретному человеку, зная, что его может увидеть кто угодно — словно переписываетесь хэштегами под фото, только… в менее цифровом формате. Всё это кажется такой глупостью, но глупостью уязвимой. Опуская открытку в ящик, Арсений старается не думать, как обидно ему будет, когда Антон жест не оценит и спросит, на кой хер ему прислали репродукцию Айвазовского. Но Антон этого не делает. Проходит, наверное, пара дней, и Арсений уже сам успевает про эту нелепую затею забыть, как получает уведомление в телеграм: «Смотри, что получил». Шастун прикладывает фото, на котором видна усыпанная кольцами рука, держащая «Девятый вал» на фоне почтовых ящиков. «Хоть бы во двор вышел», — пишет Арсений, чувствуя, как лицо помимо его воли расплывается в улыбке. Так начинается их маленькая традиция. Арсений сам не понимает, как, но в книжных теперь оказывается втрое чаще, чем раньше. А ещё на главпочтамте. А ещё в магазинах антиквариата. Ноги как-то сами заносят его в пыльные маленькие торговые точки, где он подолгу копается в коробках с открытками, обещая своим спутникам, что вот-вот сейчас одним глазком взглянет и они пойдут дальше. Чем меньше они видятся, чем больше Антон из какого-то реального живого человека превращается для Арсения в того друга по переписке, с которым писатели в 19 веке обменивались нежными письмами. Он не позволяет себе ничего лишнего, но короткие подписи с каждым разом как будто становятся всё более личными. На «Чёрном море» Айвазовского он пишет «Опять про тебя вспомнил». На «Большой волне в Канагаве» Хокусая — «Или среднего размера волна в Канагаве по меркам А. Ш.» На «Изумрудном прибое» Нильсена — «Под цвет глаз». Антон никогда эти подписи не комментирует, но с каждым разом как будто ищет всё более живописное место, чтобы снять открытку. Он больше не делает снимки на фоне почтовых ящиков, стараясь как-то привязать фотоотчёт к тому, что он делает в день получения. В основном получаются фото со съёмочных площадок. На «В голубом просторе» Рылова он читает «Если честно, соскучился». На «Кораблекрушение во время шторма» — «Ты мой (корабле)краш». На «Притихло» Дубовского — «А у меня, наоборот, разболелось». Арсений сам до конца не знает, где он шутит, а где серьёзен. Ему словно хочется, чтобы это понял кто-то другой за него, снял ответственность. А он просто пишет, что думает. Антон никогда не кидает фото с открытками в общий чат или в сторис — просто присылает в личку, как будто это маленький секрет, который делят только они двое (и все сотрудники почты). * И Арсений так привыкает открывать уведомления от Антона с чувством приятного предвкушения… но в один из дней это его подводит. Этот момент, как фрагмент мозаики, он тоже помнит чётко — слишком чётко. На дворе декабрь. У него съёмка в Национальной Библиотеке для какого-то социального проекта. Пока ассистенты перетаскивают лампы из читального зала в какое-то другое место, где они собираются снимать дальше, у модели появляется минутка, чтобы проверить сообщения. На экране блокировки среди бессмысленных и неинтересных уведомлений греет одно, от Антона. Арсений еле заметно улыбается и привычно скользит пальцем вверх, разблокируя телефон. Но вместо фотографии открытки, которую он отправил несколько дней назад (вечно в декабре у почты какие-то коллапсы) с экрана в глаза прыгает холодный и колючий текст. «Я женюсь скоро». Ощущение такое, будто по голове ударили. Книжные стеллажи по бокам нависают угрожающе, будто собираются упасть и похоронить Арсения под лавиной тяжёлых книг. Зачем? Зачем он это написал? Не в общий чат, где все кинутся поздравлять. Не в сторис в инстаграм, чтобы заявить всему миру. Лично Арсению написал — но приглашение не прислал, просто перед фактом поставил. Зачем? — Арсений? — зовёт фотограф растерянно. — Пойдёмте, нас проведут в «Библиотеку Вольтера»! — Сейчас, сейчас, пять минут, — ворчит Арсений, продолжая изучать каждую букву этого короткого сообщения, словно где-то между ними спрятана отгадка. Нет, серьёзно, если он написал лично Арсению первому, значит, он понимает, что для него эта новость несёт какой-то особенный вес. Понимает же? Да всё он понимает. — Арсений, давайте, там закрытый фонд, мы без сотрудников туда не попадём, — шипит фотограф. И Арсений кивает, и Арсений идёт, и Арсений как актёр играет роль человека, которому только что не прислали сообщение, выдравшее ему сердце из груди. И когда сотрудница в кабинете из красного дерева рассказывает, что здесь хранятся такие редкие книги, что в случае пожара особая система пожаротушения вместо кислорода запустит специальный газ, в котором невозможно дышать, и любой оставшийся в помещении человек будет мёртв, если не эвакуируется в течение двух минут, Арсений думает: скорее бы. * Суета предновогодних съёмок должна отвлекать, но она делает хуже. Диалог с Антоном уходит вниз, погребённый под ворохом других чатов, один бессмысленнее другого. Но это даже к лучшему, потому что Арсений не хочет каждый раз, открывая телеграм, видеть эти слова под именем Антона. Он так и не ответил. А Антон так ничего ему больше и не написал. Остальным новость о свадьбе сообщают лично — в офисе, когда все приезжают на съёмку. И Арсений, улыбаясь, хлопает Антона по плечу, как будто это новая для него информация. Как будто он за Шастуна рад. Но на самом деле, ему приходится потратить все моральные силы, которые у него только есть, чтобы не выдать, что на душе у него кошки скребутся. Сегодня Антон почему-то какой-то нереально красивый — это воспоминание, этот кусочек мозаики режет острыми краями особенно больно. Возможно, виноват грим. Или освещение. Или тот факт, что сидящий напротив за столом студии Антон кажется таким далёким и недостижимым, каким не был никогда. Но когда камера включается, Арсений улыбается и шутит, и ругает Позова, и смотрит в камеру. Всё как всегда. Вот пусть только попробует кто-то после этого сказать, что он хреновый актёр. Он отличный актёр, когда никто не знает, что он играет. И только вечером в темноте Серёжиной гостиной, убедившись, что Матвиенко его не видит, Арсений позволяет себе расслабиться и в отчаянии уткнуться лицом в складку между подушками дивана. На фоне бубнит последняя серия Друзей — он её всегда включает, когда хочет почувствовать что-то приятное, почувствовать хоть какие-то эмоции, кроме тех, что мешают дышать полной грудью сейчас. Фиби кричит в телефон, что в самолёте Рейчел что-то не так с левой фалангой. Почему всё не может быть так просто? Простые повороты, простые решения. Люди, которые должны быть вместе, десять лет спустя оказываются вместе, а не женятся на ком-то другом. Ты знаешь, почему. Потому что это сказка. Другая страна, другие персонажи, другие правила. Зритель знает, что, даже если Рейчел откажет Россу в аэропорту и поднимается на борт, в конце концов она всё равно сойдёт с самолёта, потому что они должны жить долго и счастливо. Так не бывает в реальности, не с теми, кто годами бегает от своего «долго и счастливо», а потом с удивлением смотрит на то, как другие движутся дальше. Открытки свои сраные можешь куда подальше засунуть. Соскучился он. На экране Росс кричит на автоответчик. Всё что нужно, чтобы простить ему всю хуйню мира — один широкий жест, одно «ой, прости, нужно было раньше сказать, что я люблю тебя». Но это не потому, что он заслужил прощение, а потому что зритель знает, что они с Рейчел должны быть вместе, потому что зритель болеет за них. Где бы такого зрителя взять в жизни. В жизни никого нет. Никто не простит тебе годы мудаческого отношения, только потому что ты раскошелился чувствами на широкий жест один раз. Кроме, разве что, совсем отбитых людей, которые любят Росса. Арсений резко садится на диване, стряхивая с себя плед. В кадре лицо Рейчел, кажется, не может вместить в себя все эмоции, и они выплёскиваются через экран на зрителя: она сошла с самолёта. Нет, ну а почему бы и… Арсений торопливо скидывает домашние треники и натягивает джинсы. Раздраженно ищет носки в полутёмной комнате, ныряет в толстовку и подхватывает со стула рюкзак. Когда Попов обувается, Серёжа в своей комнате озадаченно замолкает, услышав копошение в коридоре. — Э-э… Сейчас, извините, перерыв пять минут, пока чаю сходите налейте, — бубнит он, видимо, зрителям стрима, а затем заинтересованно выглядывает из комнаты. Арсений смущённо замирает в прихожей, успев натянуть только один рукав куртки. Их взгляды встречаются. — Ты куда? — осторожно интересуется Матвиенко. — Тебя подвезти? — По личному вопросу, — отмахивается Арсений. — Не надо. Во-первых, он и не врёт, а во-вторых, он слишком хорошо знает, что Серёжа не хочет ничего знать про его личные вопросы и лишний раз деталями интересоваться не будет. — Тебя ждать назад? — зевает хозяин квартиры. — Не знаю, — пожимает плечами Арсений и, напоследок чмокнув Серёжу в макушку, вылетает на лестничную клетку. На улице холодно, но мороз не отрезвляет и не заставляет развернуться, а наоборот подначивает, кусая щёки. Арсений ныряет в такси и всю поездку не может успокоить трясущуюся ногу — сидеть на месте невыносимо. Водитель пытается начать светскую беседу, но даже представить себе не может, насколько сейчас пассажиру не до него. Торопливо выскочив из машины на перекрёстке у торгового центра, Арсений несётся вперёд, чувствуя, что у него сейчас сердце из груди выпрыгнет — и вовсе не из-за внезапной физической нагрузки. Теряется во дворе, пытаясь вспомнить нужный подъезд, затем неловко мнётся на пороге, ожидая, пока откроют дверь доставщику в жёлтом плаще. Консьерж провожает Арсения долгим взглядом, но то ли узнаёт, то ли решает, что не хочет начинать допытываться, к кому он явился, а хочет продолжать играть в Candy Crush на телефоне. Те несколько секунд, которые лифт поднимается на седьмой этаж, кажутся Арсению самыми долгими секундами в его жизни. Он бы, возможно, даже словил паническую атаку или в обморок упал от перенапряжения, но курьер едет рядом, и при нём устраивать сцены неприлично. Поэтому Арсений просто стоит и запрещает себе падать, запрещает себе паниковать, запрещает себе волноваться. Он выходит из лифта так чинно, словно идёт в гости к английской королеве (и судя по тому, как колотится сердце, через пару минут точно к ней в гости отправится). Коридор кажется издевательски длинным, и Арсений тратит последние силы на то, чтобы дойти до нужной двери, а чтобы позвонить в звонок, сил уже как будто не остаётся. Поэтому он стоит и пялится на номер квартиры минуты, наверное, три. Просто себе стоит и наблюдает, как свет бликует на металлических цифрах и прокручивает в голове всё, что собирается сказать. Словно ему снова шесть лет, его впервые послали в магазин, и он репетирует слова «булку дарницкого и молоко, пожалуйста», чтобы не опростоволоситься перед продавщицей. Это всё, правда, оказывается совершенно лишним, потому что ни слова из того, что он выстроил у себя в голове, он так и не говорит. Словно в замедленной съёмке, Арсений поднимает руку и жмёт на кнопку звонка, слышит за дверью шорох, а затем звук открывающегося замка. На пороге вырастает Антон, сонный, лохматый, в растянутой домашней футболке и с выражением непонимания на небритом лице. Арсению кажется, что его, должно быть, где-то по пути укусил радиоактивный паук, потому что у него все чувства обострились, и он чётко как никогда слышит работающий на фоне телевизор и пыхтящую посудомойку. И шорох своей зимней куртки, когда он протягивает руку, чтобы положить ладонь Антону на шею. И колючий шелест их щетины, когда он притягивает лицо Антона ближе и целует. И своё шумное неровное дыхание, когда выдыхает через нос. Давно надо было это сделать. Давно-давно-давно. От Антона пахнет чем-то сладким и домашним, губы у него обветрились, но они всё равно мягкие, и Арсений не может себя заставить от них оторваться — тянется выше, встаёт на носочки, скользит второй рукой по футболке, прижимаясь ближе. Кажется, у него вот-вот искры из-под ресниц посыпятся. Шастун же не делает ничего. Не отвечает на поцелуй и не противится ему, не затягивает Арсения в квартиру, чтобы скрыться от камер в коридоре, и не отталкивает. Просто стоит, безвольно опустив руки и позволяет происходящему продолжаться. Тревога снова разгорается раскалённой спиралью в груди Арсения, и он делает шаг назад. Где-то на заднем фоне его сознания красные раздражённые от поцелуя и щетины губы Антона задевают какую-то струну удовлетворения, но её звон прекращается сразу же, как только Арсений ловит взгляд над этими губами — тяжёлый и хмурый. — Кто пришёл? — несётся знакомый девичий голос из спальни. — Да так, — бесцветно отвечает Антон. — Не в ту квартиру позвонили. И закрывает дверь. * Очень обидно, что нет с собой сигарет — Арсению почему-то кажется, что, если бы он покурил, сразу прошёл бы звон в ушах, и ноги начали бы гнуться, и вообще, он бы пожал плечами и пошёл домой. Но он не курит — а потому на автопилоте спускается вниз, прощается с всё ещё играющим в три-в-ряд консьержем, и вываливается во двор, подставляя лицо отрезвляюще морозному воздуху. Он опускается на одну из заснеженных скамеек, опоясывающих клумбы, просто чтобы дать себе время прийти в себя, отдышаться и… вызвать такси обратно. Может, даже, тот же самый таксист всё ещё не уехал. Не работает, значит. Красивый жест, долгожданное признание, страстный поцелуй — вот это всё не работает в реальной жизни, этому всему место в помойке сериальных шаблонов. В жизни ты получаешь закрытую перед носом дверь и унизительное напоминание, что вообще-то у него уже есть кто-то в спальне, кто будет интересоваться, кто там пришёл в полдвенадцатого. И это не ты. Дверь подъезда пищит, открываясь, и Арсений поднимает голову, чувствуя, как омерзительное чувство надежды поднимает голову вместе с ним. На улицу выходит какая-то женщина в огромной шубе. Ну конечно, а ты на что надеялся? Что твоя Рейчел тоже откажет в аэропорту, а потом всё-таки сойдёт с самолёта, когда ты потеряешь всю надежду? Нет же. Признай это, твоя Рейчел улетает в Париж, и там у неё будет жизнь намного лучше — предсказуемая, стабильная, без полунамёков, без тоскливых переглядок, без ложных надежд и блядских сослагательных наклонений. Дверь снова пищит, и Арсений поначалу даже не смотрит, но всё же вынужден поднять взгляд, когда слышит раздражённые шаги, направляющиеся в его сторону. Антон на ходу натягивает куртку поверх домашней одежды, подлетая к лавочке: — Это что, блядь, было?! — по голосу слышно, что он изо всех сил старается не орать, но его ярость всё равно прорывается наружу. — А на что это было похоже? — пожимает плечами Арсений. — Ты пьяный, блядь, или что?! — рычит Антон, хватая его за рукав куртки. Он резко поднимает со скамейки и утаскивает за собой в арку, туда, где любопытные зрители из окон не смогут за ними наблюдать. Арсений не сопротивляется. Он бы, конечно, лучше поговорил в тепле, на фудкорте Авиапарка, в прогретой Тахо или хотя бы в подъезде, но арка — это тоже не так плохо, если у него наконец будут хоть какие-то ответы. Если его наконец схватят за грудки, встряхнут, толкнут, проявят хоть какую-то эмоцию, кроме закрытой перед носом двери. Но Антон этого не делает — он отпускает рукав, как только втаскивает Арсения под арку, и даже торопливо делает шаг назад, как будто боится стоять слишком близко во избежание эксцессов. — Я думал, ты по-другому отреагируешь, — признаётся Арсений, разглядывая морщинку между бровями Антона. Тот замирает, словно не верит услышанному: — Ты думал?! Ты думал? Блядь, раньше думать надо было. Ты думал, я тебя сорок лет ждать буду, как Сольвейг у окошка? А что говорить? Действительно же думал. Действительно же считал, что они просто ходят кругами, но в конце неотвратимо окажутся вместе. Как Росс и Рейчел. Опять-таки. Антон весь красный от злости, у него изо рта идут облачка пара, и он прячет ладони подмышки, чтобы согреть, и стоит близко-близко, но он, наверное, никогда ещё не был так далеко. — Хочешь знать, что я думаю? — выплёвывает Антон. — Я думаю, что тебе просто скучно стало, без съёмок, без фанаток. И ты ищешь, чем себя развлечь, и решил, что вот отлично, развлеку себя об Антона, он в меня когда-то влюблён был, а я его на хуй послал, давай начну ему открытки романтичные посылать, охуеть развлекуха будет. — Шаст… — Да иди ты на хуй, Арс. Иди на хуй. Шесть лет я тебе не нужен был, а тут всё поменялось — и только, блядь, потому что я решил двигаться дальше, и ты понял, что больше не сможешь меня получить. — Шаст. Антон только мотает головой, мол, слушать не хочет. — Иди проспись, — бросает он, разворачиваясь, и сутуло бредёт обратно к подъезду. А Арсений даже не говорит ему вслед, что он трезвый, потому что, кажется, вера в то, что он творит глупости по пьяни — это единственная ниточка, которая им позволит хоть как-то общаться потом. * Ехать к Серёже невыносимо. Арсений точно знает, что Матвиенко не будет лезть в душу, но ему всё равно не хочется показываться на глаза в таком состоянии. Арсений кидает ему короткое «не жди» в сообщения и едет на вокзал, по пути меняя билет с утреннего Сапсана на сегодняшний ночной поезд. Тоскливо смотрит на мелькающие за окном виды нарядной зимней столицы и думает о том, что футляру от очков и сушащимся на Серёжиной батарее носкам придётся дождаться его следующего приезда. На Восточном шумно, людно и неуютно, и платформы слишком узкие, и Арсению кажется, что, пока он пробивается через толпы людей с чемоданами, он немного отвлекается от мрачных мыслей. Но стоит ему закрыть за собой дверь пустого купе и опуститься на полку, как сверху опускается чугунный ком сожалений, такой огромный, что кажется, слышно, как под его тяжестью хрустят кости. Арсений бросает рюкзак на пустую полку и стягивает с ног ботинки, растягиваясь вдоль полки прямо в одежде. Поезд трогается, и по купе пускаются в пляс жёлтые лучи привокзальных фонарей. Он действительно так думает? Что это всё от скуки? Действительно, что ли, не понимает, не замечает, скольких сил, какой самодисциплины Арсению стоило не поддаться соблазну, не разрушить их карьеры, их жизни? Вот так просто у него всё: вкл — выкл? С другой стороны, шесть лет. Сколько за это время было моментов, когда Арсений мог что-то сделать, но не сделал. Нет, ему нужно было всё ждать чего-то. Ждать, что магическим образом всё станет проще, яснее, очевиднее, но стало только невыносимее. Он бы, наверное, так и дальше ждал тепловой смерти Вселенной, если бы новость о помолвке Антона не выбила его из колеи. Так что в каком-то плане… в каком-то плане Шаст прав. Он много чего мог бы сделать. Или хотя бы не сделать. Арсений мог не обрубать на корню тогда его робкое признание в гостиничном номере с видом на город (какой, кстати, это был город? все смешались). Мог бы не ругаться с ним тогда у Айдара, когда Антон просто хотел поговорить. Мог бы не удалять то голосовое, когда набрался смелости рассказать обо всех своих чувствах и страхах. Ещё мог не отправлять ту открытку с морем, мог бы дать им окончательно дезинтегрировать, раскатиться по разным мирам. Мог бы отпустить Антона. Вот с этой задачей он не справился. Арсений не плачет — просто глаз, наверное, опять воспалился и слезоточит, когда он смотрит, как мелькает свет проносящихся мимо фонарей на потолке купе. Он думает о том, как вернётся домой и первым делом снова запишет то голосовое… или нет, лучше, напишет письмо. В письме сложнее ляпнуть что-то не то, все мысли структурированы, можно переписать, если что. Мне жаль, что тебя не застал летний ливень в июльскую ночь, на Балтийском заливе. Что-то такое, ага. Только Арсений напишет, что ему не жаль. Как там? Было и было. Не было и не было. Не будет и не будет. Он напишет, что ждал нужного момента, но момент так и не настал. Напишет, что должен был Антона отпустить давным-давно. А ещё, что он не жалеет, что приехал и поцеловал того, кого должен был поцеловать гораздо раньше. Жалеет только, что не сделал этого до того, как всё пошло по пизде. Ну вот, в голосовом он так бы и сказал, а в письме у него будет возможность переформулировать. И он напишет красиво-красиво, ровно-ровно, и приложит последнюю оставшуюся у него открытку — «Море» Бурлакова. И это будет их прощание. * Но ничего он, конечно, не отправляет. Перечитывает раз за разом своё глупое, нелепое письмо, и с каждым разом оно Арсению кажется всё более наивным, и драматичным, и наигранным. Как будто и смысла отправлять его уже нет. И наверное, на самом деле, их прощание и заключается в том, что он так никогда не отправляет это письмо и даже прощальную открытку. Прощание, конечно, чисто фигуральное. Метафизическое. На самом деле, они продолжают общаться в общих чатах, быть частью жизни друг друга, только теперь — на самом деле как коллеги. Арсений всё ждёт, когда его собьёт с ног официальное объявление о предложении в соцсетях, но его так и не происходит. Никто не пишет о помолвке, но никто не пишет и об её отмене, все как будто коллективно соглашаются притвориться, что фото с кольцом в общем чате не было (хотя оно было и есть, Арсений перепроверял). Но проходят дни, а потом недели, а потом месяцы, и он думает об этом всё меньше и меньше. Болит всё меньше и меньше. Видимо, правду говорят, что нет таких ран, которые время не залечит. Ну или, по крайней мере, не подлечит до состояния корочки, которая потом станет уродливым шрамом, но перестанет кровоточить. * Весной становится совсем сносно — вероятно, так работает наконец-то показавшееся на пасмурном питерском небе солнце. Арсений снова чувствует в себе силы вписываться в проекты, пару раз мотается в Москву на съёмки, избегая, впрочем, ненужных появлений в офисе и даже пару ролей получает. Жизнь как будто бы продолжается. Как будто бы. Холодным мартовским утром он записывает в чат с ребятами кружочек со съёмок какого-то веб-сериала, куда его позвали ради инфоповода: показывает камеры и снующую вокруг съёмочную команду, безразмерный пуховик поверх костюма, в который его закутали, чтобы совсем не околел. Жалуется, что на улице дубак, а ему торчать здесь до вечера. Здесь — это на Финском заливе, потому что режиссёр хочет создать какую-то британскую атмосферу, а для этого, видимо, нужно, чтобы герои много ходили по берегу какого-то водоёма и задумчиво смотрели вдаль. — Смотри только не возомни себя новым Теннантом, — фыркает Позов в ответном кружке, а остаток времени на видео жуёт бутерброд. Ха. Ну ничего, они ещё увидят! Да не увидят они ничего, конечно. Даже если Арсений тут сейчас жопу порвёт и покажет актёрскую игру тысячелетия, они же не будут смотреть. Максимум — прокликают быстро и соврут, что посмотрели, и он был там прекрасен. Поэтому Арсений не рвёт жопу и не показывает актёрскую игру тысячелетия, а просто слоняется весь день по площадке, уходит греться в один на всех трейлер и бесконечно получает у ассистентки и вливает в себя стаканчики с кофе. Когда режиссёр объявляет, что съёмки на сегодня закончены, и все измученно аплодируют, Арсений думает, что первым понесётся к стоянке, чтобы поскорее сесть в машину и оказаться дома под тёплыми струями душа, но ошибается. Он ошибается, потому что замирает на подъёме с пляжа, встретившись взглядом со знакомой долговязой фигурой. Знакомой долговязой фигурой, которая должна быть в Москве. Все вокруг суетятся, прощаются, грузят технику, трусят к машинам, а Арсений стоит, как вкопанный, и смотрит, как Антон тушит сигарету об крышку урны. Шастун спускается, подошвы фирменных кроссовок утопают в песке насыпного пляжа. Кивает в сторону, без слов предлагая пройтись вдоль воды, чтобы уйти от съёмочной команды. И Арсений, который минуту назад считал, что ничто на свете его не заставит остаться на ледяном ветру на секунду дольше, чем необходимо, послушно следует за ним, пряча ладони под тонкой курткой. Они идут и идут, и слушают, как хрустит песок и битое стекло под ногами, и у Арсения в голове крутится бесконечная карусель из вариантов, с чего Антон начнёт объяснять, зачем приехал. О чём-то же он думал, когда сорвался в другой город, наверняка отменив кучу собственных планов? Но о чём именно, по его лицу сказать нельзя — оно такое же хмурое и задумчивое, как и всегда, видно только, что он волнуется, но из-за чего, сказать невозможно. И Арсений ждёт. Ждёт, пока ему скажут, прямым текстом, используя тысячелетиями развивавшийся у хомо сапиенсов речевой аппарат, расставят все точки и прочие диакритические знаки над всеми буквами. Ждёт правду, как приговор — зачем-то же он сюда приехал? Такое расстояние обычно не преодолевают, чтобы соврать. Но Антон молчит. У воды ветер кусает щёки и лоб совсем больно, и треплет выбившиеся из-под шапки волосы Арсения. У Антона трепать нечего, поэтому ветер кусает его за покрасневшие кончики ушей. Волны с каким-то тупорылым упорством набегают на берег и отступают, чтобы набежать снова. Арсений такому упорству может только позавидовать, он устал и просто хочет, чтобы ему, наконец, сказали, разобьют ему сегодня сердце ещё раз или нет. Но глядя в скорбное лицо Антона, он понимает, что ни черта не получит свои желанные ответы — потому что у Антона их нет. Он, наверное, ехал сюда и думал, что, как только увидит Арсения, всё встанет на свои места и само собой распутается, а оно только сильнее запуталось. Поэтому они стоят, уйдя совсем далеко от спуска на пляж, у какой-то пустующей стройки, и молча смотрят на то, как волны раз за разом разбивают свои глупые гребни о камни. И Арсений не выдерживает эту неопределённость первым: — Что ты тогда загадал? На падающую звезду. На Персеиды. Его голос звучит устало и хрипло, и Антону явно приходится прислушаться, чтобы расслышать его слова среди шума волн. — Я загадал, — негромко, но с достаточным нажимом, чтобы его было слышно, отзывается Антон, — чтобы хотя бы у Антона и Арсения из какого-то другого мира был шанс. Какая бесполезная хуйня, улыбается про себя Арсений, и какая драматичная. — Тебе не нужно ничего загадывать для этого, — он растягивает обветрившиеся губы в горькой улыбке. — По этим, мультивселенным и так есть какая-то вселенная, где они вместе. Потому что кто-то из них свернул не туда, куда свернули мы. — Что, после «кода Шрёдингера» почитал про квантовую физику? — усмехается Антон, и почему-то так больно смотреть на появляющиеся и тут же исчезающие морщинки в уголках его глаз. — Ага, — кивает Арсений и отводит взгляд. — Но вообще-то, в этой задаче не нужно никакой квантовой физики, и никаких мультивселенных, и никаких других Антонов и Арсениев из других миров. — Думаешь, не нужно? — подыгрывает Антон. И Арсений облизывает губы, зная, что они от этого завтра будут болеть только больше: — Шаст. Если ты дашь нам шанс, он у нас будет. Вот и всё. Залив затихает, словно прислушиваясь. Антон хочет что-то сказать, но ветер глотает его слова. — Я даже так скажу, — продолжает Арсений, — если тебе нужно включить в это квантовую физику, бога ради. Вот ты сейчас решаешь, и в момент, когда ты решишь, вселенная разделится на две дорожки, и в одной из них мы точно будем вместе. Вопрос только в том, прыгнешь ты на эту дорожку или уступишь её каким-то другим Антону и Арсению. И если какие-то другие Антон и Арсений всё равно сделают это… то почему не мы? Антон не отвечает. И они вдвоём замирают в этой точке, в которой море встречается с землёй, в которой мультивселенные встречаются друг с другом, в которой волны раз за разом проделывают один и тот же путь, чтобы разбиться об одни и те же камни, но всё равно продолжают упорствовать. И пока Антон не отвечает, все решения этого уравнения верны одновременно. Все дорожки, все осколки вселенных — равновероятны. Все коты Шрёдингера живы и мертвы одновременно. И Арсений тоже немного жив и мёртв одновременно. Пока Антон не отвечает, они остаются в суперпозиции. Но Арсений всё равно уже знает, что он решил.