hey, u my christmas miracle?

При каждом воспоминании того вечера Бора мысленно даёт себе пощёчину и крепко стискивает зубы, намерено не думая ни о чём и даже не рассуждая. Это её не касается. Это не её дело. Убеждать себя получается чертовски плохо. Но Бора старается, она правда старается. Она не вспоминает чужие тихие вздохи и звуки мокрых поцелуев. Она не думает, каковы ощущения тёплого металла на губах и языке. Она не думает, что обе те девушки – зверски издеваются над хрупкими чувствами, затеяв тупую игру. Блять, ладно, хорошо, она думает, она не может не. Мысли нагоняют внезапно и всегда ночью. Как назло – она не пересекается ни с Шиён, ни с Минджи в коридорах дома, будто они были всего лишь сном-кошмаром, быстро прошедшим. Дурацким помешательством. Но бурлящая злость – настоящая. Бора не может её отринуть. Ей обидно. Ей очень обидно и почему-то очень больно. Бездумная глупость. Расстраиваться от того, что девушки, которые – возможно; нет, никаких возможно – неосторожно Боре понравились, несмотря на предыдущие слова, что между ними ничего нет, целовались на её этаже, запрятавшись в тени. Почему в подъезде? Почему не дома? Зачем это было нужно? Каждый вечер после работы Бора ложится спать пьяной. Без того дурно и худо. Из неё будто вмиг вытянули всё солнце. У Боры совсем нездоровая симпатия к едва знакомым сумасбродным девушкам, живущим этажом выше, в квартире которых всегда пахнет ароматическими свечами и часто по выходным шумит популярная попса. У Боры странная привязанность и чувства к ним обеим – и, хэй, Бора пять лет назад, ты могла подумать, что вместо мечтаний об идеальном парне, что подарит золотую жизнь, ты будешь мечтать о каких-то взъерошенных и выглядящих, как солнце и луна, девушках; ты могла подумать? Бора пять лет назад назвала бы это отвратительным и непозволительным. Теперешняя Бора может только смущённо улыбаться и уводить взгляд, злиться, материться, заламывать пальцы и находить оправдания каждой «неправильной» мысли в голове. Бора ненавидит себя за воспоминания о прохладных широких ладонях, кончики пальцев которых пахнут сигаретами; и за воспоминания о другом, сонном, тёплом дыхании на покрытую мурашками кожу шеи. Потому что это совершенно тупые фантазии. Между ними – сложные отношения; Бора в эту картинку ни капельки не вписывается. Но гложущее чувство в солнечном сплетении не даёт нормально спать. С неделю она смиряется с чувствами. Не видит нигде их. Либо осознанно избегает, как раньше, углядывать золотую и чёрную макушку среди незнакомцев, только бы на секунду зацепить взглядом их/её взгляд. С неделю она держит слёзы и не загоняется. Не думает об остатках засохшей краски в крошечной кладовке, о дрянной работе, о болящих руках и ногах, про забытые мечты. Не думает о своём одиночестве. Куртка холодная и пропускает ветер. Кончики пальцев немеют, как и губы. Глаза от холода слезятся. Да, от холода. Каждый день Бора возвращается в пустую квартиру и в тишине ест наспех приготовленную пресную еду, осушает бутылку горького пива и ложится спать в недостаточно нагретую постель, обнимая одеяло. Одни мимолётные встречи с двумя, как ураган, как шторм, как стихийное бедствие девушками – вносило в жизнь что-то, чего не хватало. Без них серо. Бора бесится. Чертыхается. Прекрати чувствовать! Ругает она себя. Тебе будет только хуже. Наивное сердце. Хватило пары дней, чтобы начать влюбляться.        \        Ко второй неделе её попускает и на пути на работу она сталкивается с Минджи. – Привет, – у Минджи будто запыхавшийся голос и суетливо блестящие глаза. Они стопорятся прямиком у железной двери, преграждая друг другу путь. Бора чувствует, как кольнуло в груди. Она сохраняет безразличие, и совершенно не понимает, чего добивается. Разве они не могут продолжать общаться, как друзья? Откуда натянутость смущённой улыбки Минджи? Откуда вязкая неловкость меж их робкими взглядами? – Привет, – тихонько вторит Бора. – Ты?.. – Я на работу. – Опаздываешь? – Нет. – М. А… – она было хочет что-то предложить, но тушуется, подтягивая кончик шапки сильнее на глаза. Бора впервые видит Минджи настолько смущённой. Раздражение от такого усиливается. – Я вот… Со съёмок возвращаюсь. – Хорошо. Тебе нужно пойти поспать. – Да. Нужно. Бора понимает, что не хочет узнать, с каких съёмок возвращается Минджи, почему её щёки в блестках, а на губах смазанная розовая помада. Бора хочет поскорее сбежать и… и. Она глубже суёт руки в карманы и нервно перебирает ключами, только бы отвлечься и не сказать глупость. Только бы не пялиться на безбожно красивую Минджи долгим взглядом, выставляя себя полной дурой. Но нечаянно цепляет её взглядом – Минджи облизывает губы, мнётся, отворачивается, её блестящие скулы с румянцем; либо краснота от холода. На ней слишком лёгкая одежда для начала зимы, на вид тонкие чёрные колготки, под которыми видны контуры острых коленок, чуть грязные меховые сапоги, сухая красная кожа длинных пальцев и нараспашку открытый ворот куртки. Из тёплого, подходящего – на ней шапка. В которой она прячет глаза. – Бора, послушай… – с заминкой шепчет Минджи. – Не нужно, – резко прерывает. – Минджи, всё нормально, ладно? Бора чувствует – нет, нет, она знает, – что Минджи, сконфужено сжавшись в плечах, собралась оправдаться, или извиниться, или ещё что, но обязательно затронув ту ситуацию. Бора не хочет об этом слушать. У неё нет права об этом слушать. Минджи вовсе не обязана искать оправдания и как-то перед ней отчитываться. Они друг другу никто. И этот вынужденный разговор действует на нервы. – А?.. – Минджи поднимает на неё удивлённые глаза. – У меня сейчас довольно скверное настроение для диалога. Я пойду. Это настолько трусливо и позорно. Бора спешно прячет взгляд и уходит прочь, стараясь не зацепить плечом плечо обескураженной Минджи, но проносясь мимо неё, чует резкий запах безбожно сладких духов и ощущает, какой горячей негой сковало низ живота. Приходит помешательство. Желание. Обернуться и втянуть носом запах её духов до головокружения и боли. Но Бора игнорирует, Бора сжимает кулаки и буквально убегает от Минджи, успокаивая себя глупой ложью. Её запястье хватает крепкая ладонь и тянет на себя. – Бора, постой, – у Минджи тихий, просящий голос. Бора послушно останавливается, глядит на Минджи полубоком. – Я же вижу, что все не «нормально». – Всё нормально. – Нет! – Чего ты добиваешься, Минджи, – говорит Бора, нечаянно намного резче и грубее, чем должно. Минджи дёргается. Будто задетая её тоном. Бору пронзает укол вины, но не прекращает. Её сковал какой-то злостный огонь – и причина ему совсем непонятна. Минджи напротив неё выглядит уязвлённой и голой, в своих ничуть не зимних одеждах и с красными коленками-запястьями-носом. У неё такие большие карие глаза. – Я ничего не добиваюсь… – оправдываясь, лепечет Минджи и её захват ладони с каждой секундой ослабевает. – Просто… Мхм… Мне… Мне неприятно, что мы перестали видеться. – С чего бы?.. — это вырывается шёпотом из глотки намного раньше, чем Бора успеет обдумать. Она пугается своих слов. Она видит, как щурится Минджи, недовольная и расстроенная. Она чувствует, как внутри дикое сердце сорвано надрывается и скрипит, болит, не давая покоя. Бора была готова с лёгкостью отпустить ситуацию, потому что она глупая, она напридумывала себе то, что быть не должно, но реакция Минджи совершенно безумная и идёт вразрез всем мыслям, которые Бора крутила в голове последние дни. Поэтому Бора – сплошной вихрь непонятных чувств. Минджи не делает лучше. Минджи кажется чудной и очень странной, в этом её лохматом и уставшем состоянии ранним утром, с этим полупьяным взглядом нежных глаз, с этой едва скрытой болью в уголках глаз, с этой притихшей грустью, с этим извинением, непонятно откуда взявшемся. И Бора думает обо всём этом – о том, что между ними – тремя – всё сложное и ненормальное, думает, что они все чокнулись, или чокнулась одна Бора, что, возможно, непозволительные собственные чувства были ничуть не бредом, а тем, что хотели и они тоже, что, может, Бору не зря бросало из крайности в крайность, не зря обуревал ревностный огонь и злостная, невыносимая, горячая боль в груди. Она думает обо всём и забывает контролировать эмоции. Она чувствует хватку мягкой ладони Минджи на запястье и невыносимо сильно хочет её поцеловать. Минджи отпихивает от себя чужую руку и отходит на несколько шагов назад. – И впрямь… С чего бы… – хрипло шепчет Минджи. – Извини, что зря тебя побеспокоила. Я… Я пойду отсыпаться. Уж очень устала. Бора на грани того, чтобы заорать во весь голос и сжечь весь этот чёртов дом. Ей срочно нужно что-то разбить. Или напиться. Но она идёт на работу. Где срывается на коллег и посетителей, разбив несколько чашек и получив выговор.        \        Последнее, что хочется после изнурительного и раздражающего рабочего дня, возвращаться в дом, где наверху живут ещё более изнурительные и раздражающие соседки. Поэтому Бора не возвращается. Бора идёт в клуб – её смена заканчивается поздним вечером, почти ночью, и она сможет слиться с толпой сеульских алкоголиков и напиться сама. Или с кем-то познакомиться. Или сделать какую-то феерическую тупость, разгрузив голову и избавившись от старых проблем, отыскав новые. Но вечер не может закончится спокойно, конечно. Бора, полная разрушительных мыслей, завалилась в набитый ночной клуб – последний раз по таким местам она шастала года два назад, когда напилась настолько сильно, что разбила нос и вывихнула ногу – и взаправду не планировала сделать ничего такого. Ну, она не искала в толпе кого-то, с кем может переспать этой ночью, не заказывала намеренно много алкоголя, выпивая залпом, и даже не вела себя вызывающе, напрашиваясь на драку. Она лишь злобненько фырчала, глотая пиво, усевшись в самый дальний угол за барменской стойкой, думая о том, как она устала и как хочет сделать что-то, чтобы душа нашла отмщение. Это так мелочно. Да. Мелочно. Но Боре вся эта ситуация не даёт покоя, ей настолько странно, взбешенно, что нет ни шанса успокоиться и прекратить думать, как – она может заставить их ревновать. Или не ревновать. Просто… Показать свои чувства? Иначе Бора сойдёт с ума в этой неопределенности. Она заказывает выпивку покрепче. И затылком чувствует опасность. – Ты тут откуда? Позади раздаётся хрипловатый голос, и у Боры затылок тотчас изводится в мурашках. От неожиданности она роняет бокал. Треск разбитого стекла – коктейль стекает по барной стойке на коленки, пока Бора, неосознанно задержав дыхание, внутри себя кричит одно сплошное «Блять!». – М? Ты оглохла от музыки? – раздаётся уже ближе, слишком близко, опаляя ушную раковину горячим дыханием. И только в момент, когда бархатный голос едва не вжимается вплотную в собственную покрытую мурашками кожу, Бора оборачивается на стуле, занося руку, и… Попадает Шиён в шею ребром ладони. – Ты чего? – её глаза расширяются, но на губах блуждает усмешка. – Блять, почему ты здесь… – скулит Бора. – Вот… Бля-я-ять! Мне никуда нельзя податься, чтобы не встретить вас? Теперь удивление на лице Шиён искреннее. – Ты напилась? – Отвали. – Бора, – её тон становится серьёзным, Бора прикусывает язык и вскидывает голову, будто бы силясь взглянуть на Шиён сверху вниз – сидя ниже неё на несколько сантиметров. Она жалеет, что взглянула на Шиён пристальным и внимательным взглядом. В глотке встаёт ком. Тело хватает жар. Бора хочет разрыдаться, либо заскулить вновь, потому что внешний вид Шиён это ёбаная катастрофа для без того измученного сердца. Её тёмные короткие волосы лохматые, пушистые, торчат во все стороны, спадают на лоб, скулы, оставляя тени на голых плечах и ключицах. От неё безбожно приятно пахнет духами, сигаретами и ликёром, её губы – накрашены липко-алым – приоткрыты, Боре кажется, что пахнут чем-то вишнёвым. Она такая растрёпанная и румяная, блестящая, энергичная, хаотичная, от неё болит в груди и тянет внизу живота. Её бронзовая кожа открыта топом. Её татуировки видны. Бора бесстыдно скользит по каждой одуревшим взглядом и беззвучно сглатывает, стараясь унять дрожь. Шиён до того красива, что Бора это ненавидит. – Ты в порядке? – Шиён наклоняется ниже, чтобы не кричать, продираясь сквозь гул шумного клуба, и Боре некуда отстраняться, только молиться о обмороке или алкогольном отравлении, чтобы поутру ничего не вспомнить. – Да не особо, если честно, – шепчет Бора, впиваясь взглядом в её губы. Шиён пахнет потом и чем-то горьким, когда почти вплотную. Боре нравятся её духи. Она бы хотела набрызгать их на подушку. Она вздрагивает. О чём ты думаешь! Прекрати. – Тебе помочь доехать до дома? – её взгляд и интонация кажутся настолько серьёзными и заботливыми, что Боре дурно. Она не понимает, почему дурно, почему выворачивает наизнанку, но ей совсем, совсем не хочется сидеть под нависшей Шиён безвольной и ослеплённой красотой, чувствовать её нежность, зная, что недавно она целовалась с Минджи около её квартиры. – Себе сначала помоги, – чересчур громко и грубо, как взаправду пропитый алкоголик, гаркает Бора, и резво вскакивает со стула, протиснувшись под рукой Шиён и скрывшись в толпе. За своей спиной она слышит недовольный вздох. И ускоряется, лишь бы поскорее сбежать от неё. От опьянения подкашиваются ноги и кружится голова, но Бора не шатается, а продолжает убегать, как убежала днём от Минджи, и мечтает оказаться на необитаемом острове, только бы никогда не видеть их и не разрываться от отвратительных чувств, царапающих рёбра. Бора не может запросто отказаться от чувств, что испытывает к ним. Могла, может, был шанс, но сейчас… Сейчас их обеих слишком много внутри и снаружи. Какова была вообще вероятность встретить Шиён в клубе? Как это возможно – в огромном Сеуле отыскаться рядом второй раз. Бора останавливается тогда, когда перестаёт понимать, где она. Людей много, душно, ярко, цвета мешаются в кучу, не позволяя разглядеть, в какой стороне выход, её штормит и тошнит, и хочется плакать. Бора ощущает, что её рабочие брюки мокрые и воняют текилой. Ощущает, что её волосы неряшливо растрепались, а макияж смазался. И ощущает себя безумно крошечной и слабой, что вот-вот готова упасть на колени и разрыдаться прямо тут, на липком полу ночного клуба. Ей нельзя много пить. Она пьёт – и становится слишком эмоциональной. Боре всегда плохо давалось контролировать свои эмоции. На талию ложатся прохладные ладони. Бора не успевает отреагировать и вскрикнуть, отталкивая извращенца — или насильника, или ещё кто, кого в клубах забито навалом, — как на ухо, плотно, близко, горячо-приятно, до ледяных мурашек, льётся голос, спокойный и бархатный, с толикой сдержанного гнева: – Не знаю, какого ты обо мнения, но я не собираюсь оставлять тебя одну, причём в неадеквате, причём в этом клубе. Отчего-то по телу прошлась волна облегчения. – Я накатаю на тебя заявление. – За что? – Шиён, обнимающая Бору сзади, хрипло смеётся. От её смеха каждый раз скручивает желудок. – З-за домогательства. – Я, оказывается, домогаюсь тебя? – А где, по-твоему, лежат твои руки? – Там, где им очень удобно, – она снова смеётся и дует на раскрасневшееся ухо холодным воздухом, из-за чего Бора вздрагивает. – Шиён, отвали, – сдавлено кряхтит Бора. Её сердце безумно колотится об рёбра. Бора просто пытается осознать, что происходит. Кто прижимается к ней сзади. Чьи руки лежат на бёдрах, обхватывая крепкой ладонью. Чьё дыхание обжигающе горячо ложится на ухо. Бора пытается осознать, что… Шиён с ней очевидно и открыто флиртует, ничуть не дружески лапая её тело. – Мне нельзя сейчас от тебя… Отваливать, – последнее она говорит с настолько пошлым контекстом, что Бора едва не сгорает в смущении. Бора никогда не была стеснительной. Но Шиён заставляет её постоянно чувствовать себя неумелой девственницей, которая никогда не целовалась. – Блять, Шиён, – Бора начинает злиться, – отпусти. Она пытается вырваться, но Шиён прижимает к себе плотнее, вдавливаясь бёдрами в ягодицы. Бору прошибает ток и невыносимая злость. Воспоминания о их поцелуе – не дают затушить обиду. И когда Шиён ведёт себя вот так – вызывающе и легкомысленно – Бора ощущает себя какой-то забавной игрушкой. Ощущает себя использованной. А не возбужденной. Нет, конечно, это тоже, но… – Отпусти меня! – несдержанно кричит она, вывернув руку так, что умудряется ударить Шиён локтем. Шиён смеётся. – Что же ты такая взрывная. Успокойся. Я не собираюсь делать с тобой… Что бы то ни было. Немножко, но Боре стало обидненько. И облегчённо. И странно, потому что она тотчас поверила её словам. Шиён говорит громко, но ровно, на ухо, не оглушая, а чётко растягивая слова на языке и проговаривая бархатно и хрипло. – Клуб ты выбрала паршивый, – продолжает Шиён. Бора сглатывает. Ей так волнительно. Вокруг гремит музыка, отдаётся в теле, а они прижаты друг к другу посреди танцпола. – На тебя тут… парочка рокеров засмотрелась. И я просто показываю, что… – её пальцы ловко забираются под рубашку, трогая прохладными кончиками разгорячённую кожу. Бора давит возмущённый крик в глухом полустоне и в заволоченном опьянении сознании. – Что ты занята. Чтобы они не рыпались и не заставляли меня нарушать закон. Первое, что очень захотела Бора – обернуться и вжаться губами в губы Шиён, заткнуть её, покусать её, выразить всё недовольство и всё желание, всю безумную похоть и влечение, от которого нет покоя. Но вместо этого Бора громко фыркнула. – Я занята? Шиён усмехается, тронув губами ушную раковину: – А ты хочешь? Блять. Бора с ней не справится. Сердце с ней не справится. Ещё секунда и Бора сдастся. Не сможет сохранять гнев настоящим, закапывая более сильные и искренние чувства. Она не хочет поддаваться. – Нет. Воспользовавшись моментом, пока Шиён на мгновение ослабила захват, Бора кладёт свои ладони на её, резко отталкивая и поворачиваясь лицом. Между ними, как и прежде, пара жалких душных сантиметров, потому что Бора не нашла в себе силы отстраниться. Шиён не выглядит удивлённой. Скорее донельзя довольной. Она улыбается, хитро и беззлобно, глядит неморгая, и плавным, очевидным, жарким взглядом ползёт вниз по телу Боры, облизнув кончиком языка нижнюю губу. Бора вспоминает про пирсинг в её языке. – Я ухожу… – слабенько кряхтит Бора. – Куда? Прохладные и мягкие руки Шиён – с шершавыми подушечками длинных пальцев – скрепляются на запястье, не давая уйти. Шиён просит её остаться. Бора хочет остаться с ней навсегда. Это глупо и чересчур влюблённо, но она такая пьяная и грустная, что готова поверить в любую ложь. – От тебя подальше… – продолжает Бора, но звучит неуверенной. Шиён перехватывает её запястье поудобнее, начиная мять кожу между пальцев. Бора скашивает на её руки взгляд. И видит тоненький, бледный шрам. – Мне лучше самой довести тебя до дома, Бора. В спину больно прилетает сильный удар. И Бора, слабенькая, с подкашивающимися, из-за алкоголя и невыносимой девушки, ногами, не выдерживает толчка. Ключицы Шиён пахнут блёстками. – О? – медово-приторный голос. – Ты решила упасть в мои объятия? Бора упирается лбом в её грудь. Голова безмерно тяжёлая. Шиён приятная. Боре нравится прижиматься к ней. Ей нравится – и поэтому это настолько больно. Шиён нравится Боре слишком сильно, Шиён целовалась с Минджи, Шиён ведёт себя, как непостоянный хаос, но смотрит с лаской и искренностью. У Шиён нежные ладони. Шиён не оставляет в беде. Шиён почти не пьёт – потому что Бора не чует запаха алкоголя, когда её дыхание наслаивается на макушку. Бора узнает о ней много всего за один скоротечный вечер. И да. Это тоже – больно. Чем больше она о ней узнает, тем сложнее от неё отказаться. – Я тебя ненавижу, – бубнит она, как обиженный, вредный ребёнок. Она пробует кожу Шиён губами. Сладко. И немножко горько. – Не правда. – Не правда… – Ты всё-таки напилась. Я отвезу тебя домой. – Нет. – Нет? Разговору – достаточно тихому и по-особенному интимному – не мешается оглушительная музыка, толпа, танцующая вокруг, ничего. Кроме клокочущего внутри сердца и желания разрыдаться. Вместе с желанием продолжать полулежать в объятиях высокой и тёплой Шиён. – Не хочу домой. – Могу отвезти к себе. На миг сердце пропускает удар, а тело берёт очередная волнительная, горячая дрожь. – То есть к Минджи? – обиженно. – А? При чём тут она? У меня есть своя квартира. – Своя квартира, да… Так почему ты ошиваешься постоянно с ней, почему ты по утрам выползаешь из её квартиры измотанная и с красными пятнами повсюду, когда мы ненароком встречаемся на лестнице, почему вы говорите поначалу, что живёте вместе, потом не живёте, потом… Потом целуетесь напротив моей квартиры, а не в своей! – Никуда я с тобой не поеду. – Эй, ты чего? Обида в голосе Боры наверняка безбожно открыта. Несмотря на головокружение, она отлепляет собственное ватное тело от Шиён, отшатываясь на пару шажков. Бора не может смотреть на Шиён. Не может. Не может видеть этих её острых чёрных глаз, блики светодиодов на её запретно красивом лице, не может видеть – насколько она близка прямо сейчас, что протяни руку, и получишь. Самообман. Шиён дальше, чем ледовитый океан. Шиён неизведанней бермудского треугольника. Непостоянная, как погода. Бора не может видеть её и хотеть довериться, зная, что доверять ей нельзя. – Бора, постой, – она вновь пытается схватить за запястье, но Бора вовремя руку одёргивает. – Да блять! Бора! Ты серьёзно убегаешь от меня?! Ужасное, очень плохое решение. Бору штормит, ведёт из стороны в сторону. Она мало что видит, но идёт куда-то, только бы идти. За последнюю неделю она убегала слишком часто. Голос Шиён позади быстро умолкает под шумом музыки и чужих криков. Какой-то частью себя – она хочет, чтобы Шиён нагнала вновь. Но ещё сильнее хочет, чтобы её оставили в покое. Кое-как Бора выбирается на улицу. Холодный зимний воздух больно режет покрасневшие глаза и щёки. Выпав из дверей клуба, она, рассеяно осмотревшись, проходит три шажка и приваливается к стене, понимая, что дальше не дойдёт. Её тошнит. Ещё сильнее. Ком, влажный и мерзкий, стоит в горле, мешая вдохнуть. Хочется заснуть прямо так. Сил доехать до дома – доехать хоть куда-нибудь – абсолютно нет. – Прекращай так делать! Голос Шиён на безлюдной улице оглушает. Кажется, она разозлилась. Бора откидывает голову на стенку, чувствуя, как волосы цепляются за шершавый камень и жадно вдыхает воздух, силясь прийти в себя. Шиён рядом. Да? Она рядом? Она вновь пришла, чтобы быть рядом. Бора глухо всхлипывает. – Просто оставь меня здесь… – Ты несёшь чушь. – Я несу депрессию. – О, осталась трезвость шутить? Это хорошо. – Шиён, я не хочу тебя видеть… – Ты не смотришь на меня. – Смотрю третьим глазом. Бора ощущает, что вот-вот впадёт в пьяную истерику. У неё прорывается нервный смешок. В какой бред превратилась её размеренная, скучная, обычная жизнь. Раньше она училась, рисовала, подрабатывала, встречалась с милым парнем, снимала квартиру, а теперь… Она вляпалась в изничтожающие чувства к двум сложным девушкам, ловит постоянные приступы безысходности, часто пьёт, теряется в жизни, и уродливо, жалко напивается в одиночестве, говоря какую-то несусветную хуйню Шиён, которая, вроде, вполне искренне хочет помочь. По какой-то причине даже в третий раз Шиён не ведётся на «уходи», а подходит поближе, давая почувствовать запах себя. Шиён не пахнет теплом и солнцем, как Минджи. Она пахнет морем и чистым воздухом, она пахнет свободой. – Что случилось? – тяжело выдохнув, спрашивает Шиён, прислонившись плечом к той же стене. Бора ощущает её взгляд на лице. – Ничего. – Да? И твоё бедовое состояние никак не связано с тем, что ты застукала нас с Минджи? – Ч-чего?.. – Я не слепая, Бора. Она хочет ударить Шиён. Внезапное желание. Такое сильное. Её внезапно снисходительный и недовольный тон, её слова, её вздохи… Боре становится стыдно, противно, отчаянно. – Я н-не хочу это обсуждать. – Придётся. Ты напилась, сама никуда не дойдёшь. Поэтому… – Поиздеваться решила? – ком в глотке становится всё больше. – Совсем нет. – Тогда просто заткнись и отвали. Громкая, холодная усмешка. – Такое ощущение, что ты ждёшь от меня оправданий. «Я жду хоть какого-то объяснения» – думает Бора. Запоздало осознав, что сказала это вслух. Шиён бесстыдно смеётся. Хрипло и тихо, ничуть не весело. Щёки безбожно красные и горят. Боре плохо. Бора хочет домой. С каждой секундой она чувствует, как нежелание находиться рядом с Шиён побеждает опьянение. – Ни я, ни Минджи не обязаны тебе что-либо объяснять, Бора, – со смехом говорит Шиён, и… И Бора едва стерпливает появившуюся боль в груди. Перехватывает дыхание. Она знала, что ей скажут что-то подобное. Она боялась услышать что-то подобное. – Неужели тебя настолько сильно взбудоражил наш поцелуй, м? Тому были причины? – Отстань от меня. – Нет-нет. Мне интересно. – Зачем ты ведёшь себя, как сука? – Чтобы спровоцировать тебя, очевидно. – Да зачем тебе!.. — ненароком Бора начинает кричать, но одёргивает себя. – Пожалуйста, отстань от меня. Со своим флиртом, этими намёками… Блять… Просто отстань, окей? Её челюсть начинает дрожать, как и колени. Бора чувствует, как тело медленно – ненароком – опускается вниз, скользя по стенке и пачкая одежду от грязи кирпичной кладки. Всё похоже на дурной сон. Шиён кажется какой-то злобной скотиной и Бора хочет её ненавидеть, но взамен этого держится на грани слёз. Но Шиён права. Бора не должна реагировать настолько бурно, не должна обижать Минджи, грубить ей (грубость в сторону Шиён не грызёт совесть), ведь… Между ними ничего нет, не было. И, наверное, не будет. Голова раскалывается. Бора хочет ещё выпить. – Кого ты приревновала? – Отстань! – хныкает Бора, запрятав голову в руках. – Меня или Минджи? – Исчезни ты наконец! Над макушкой ехидный смех не утихает. Шиён над ней натурально издевается, намеренно смеётся, держится близко, следит за реакцией, чего-то добивается… Бора не знала, что она настолько жестокая. Точно. Бора её не знает. О чём она думала парой минут назад… Почти попалась в её сеть. – Кого, Бора? – не унимается Шиён. – Я не собираюсь ничего тебе говорить. – Или ты ревнуешь нас обеих? – Шиён! – от крика заболело горло. Бора вскакивает на ноги – непонятно откуда взяла силы и равновесие – и встаёт прямо, трезво, злобно, тая несдержанную агрессию. Шиён, натянув на губы лживо-весёлую ухмылку, щурясь, встречает её гневный взгляд и ничуть не тушуется. Бора всё ещё хочет её ударить. Но не хочет её касаться. – Замолчи. Замолчи, понятно? Ты просто… – Бора пропускает момент, когда начинает всхлипывать. – Ты такая сука. Я… Я так разочарована. Я ухожу. И не иди за мной. Иначе я вызову полицию. Она не разглядывает выражение лица Шиён. Она вытирает глаза и неуклюже разворачивается, направляясь куда-нибудь. Ледяной ветер морозит кожу. Боре отчаянно холодно и больно. Будто сердце вынули, распотрошили и попытались запихнуть обратно. За спиной не слышны ни шаги, ни голос, ни смех. Бора наконец-то сумела от неё сбежать. И сбегая, переваливаясь с ноги на ногу по дороге, направляясь в сторону то ли остановки, то ли нового клуба, Бора очень, очень, очень хочет сделать самую феерическую глупость во всём мироздании. Ей нужно выпустить эмоции.