Последний фейерверк

      Тишина спустилась на берег, тяжелая и бархатистая, как пепел после пожара.       Последние кровавые полосы заката тонули в темнеющей воде, превращая озеро в расплавленное олово. Воздух, еще теплый от дня, но уже пропитанный вечерней сыростью, обволакивал их, как влажная пелена. Шелест камыша да редкое всплескивание рыбы нарушали безмолвие.       Лора, утомленная восторгом, сладко дремала, устроившись на коленях у Ёимии, ее щека прижалась к теплой кофте девушки. Зеленый слайм, будто чувствуя ее покой, тихо мерцал у их ног, как кусочек ночного неба, упавший на землю.       Ланс, сбросивший наконец проклятый костюм (который теперь лежал в стороне, похожий на сброшенную шкуру ядовитой жабы, покрытую пылью и прилипшими листьями), сидел чуть поодаль.       Вода из озера, которой он смывал с себя липкий гель и пыль, еще не до конца высохла на его коже. Она покрывала плечи, спину и руки тонкой прохладной пленкой, контрастирующей с теплым вечерним воздухом. Отдельные капли, затерявшиеся в темных прядях волос у висков и на загорелой шее, медленно скатывались вниз, оставляя влажные дорожки.       Он смотрел не на воду, а на Лору. На ее лицо, озаренное последним багрянцем. На легкую, едва уловимую синеву под глазами, контрастирующую с нездоровым, словно нарисованным, румянцем на щеках. На слишком частые, мелкие вдохи, которые делала спящая девочка, и на едва заметное напряжение в уголках ее губ даже во сне.       Ёимия гладила светлые волосы Лоры, ее пальцы дрожали почти незаметно. Она улыбалась, глядя на мирно мерцающего слайма, но улыбка была хрупкой, как первый лед. Глаза ее, обычно такие яркие и живые, были огромными и влажными в сгущающихся сумерках, полными чего-то невысказанного, тяжелого.       — Она сегодня… настоящая счастливица, — прошептала Ёимия, боясь разбудить малышку. Голос ее звучал слишком громко в тишине и тут же тонул в ней. — Никогда не видела ее такой… беззаботной. Спасибо, Ланс. За… за все. За эту липкую жертву.       Ланс не ответил сразу. Он поднял с земли гладкий камешек, перекатил его в ладони. Холодный, влажный. Как внезапно похолодело что-то внутри него.       — Ёимия, — его голос прозвучал низко, грубо, нарушая завороженную тишину берега.       Он не смотрел на нее, а продолжал изучать камень, будто в нем была вся правда мира.       — Этот румянец… Он неестественный. Как макияж куклы.       Рука Ёимии, лежавшая на голове Лоры, замерла. Дыхание ее сперлось. Она напряглась, словно ожидая удара.       — Что? — выдавила она, и в этом одном слове была целая буря — отрицание, страх, мольба. — Это… это просто от бега, от восторга… Она же так смеялась, так радовалась…       — Она задыхалась, когда бежала за нами, — продолжил Ланс, методично, неумолимо. Его слова падали в тишину, как камни в воду, оставляя круги ледяной правды. — Не от смеха. И даже когда сидела на этом… голубом чуде… Ты слышала? Даже я, стоящий поодаль, услышал… Короткие вдохи. Как птичка, у которой перебито крыло.       Он наконец поднял глаза. В последних лучах солнца, цеплявшихся за гребни далеких гор, его взгляд был острым, пронзительным, лишенным привычной грубости. В нем читалось не раздражение, а понимание. Глубокое, тяжелое, как свинец.       — Она больна, Ёимия. Сильно больна. — Он произнес это тихо, но каждое слово било, как молот. — И ты знаешь.       Тишина после этих слов стала абсолютной. Даже ветер замер, не шелохнув тростинками. Шелест прекратился. Озеро поглотило последний отблеск солнца, став черной, бездонной пропастью. Только слабое зеленое сияние слайма у ног Ёимии дрожало, отражаясь в двух огромных каплях, навернувшихся на ее ресницы.       Ёимия сжала губы, пытаясь сдержать дрожь, сотрясавшую все ее тело. Она прижала Лору крепче, как будто пытаясь защитить ее не только от правды, но и от всего мира. Глаза ее метались, ища спасения в темнеющей глади воды, в звездах, только начинающих проступать на небе, но находили только пустоту и холод.       — Она сирота… — Голос ее сорвался, превратившись в хриплый, надтреснутый шепот, полный невыплаканных слез. Каждое слово давалось с усилием, как движение сквозь колючую проволоку. — Она была лишена любви… лишена понимания с самого начала… Нечестно… А я… Я думала… — Ёимия закрыла глаза на мгновение, ощущая, как грань между правдой и спасительным самообманом истончается до предела. — Я думала, что смогу ей подарить все это. Хотя бы частичку. Навещая… в том холодном приюте… Но… Эта болезнь… Утром ее заберут. Будут лечить… Все будет хорошо…       Она умолкла, глотая воздух, чувствуя, как горечь лжи — лжи во спасение, спасения себя самой — обжигает горло. Осознание того, что ее слова — лишь тонкая, трещащая по швам ткань, сотканная из надежд и отчаяния, чтобы прикрыть ужасающую бездну реальности, было почти невыносимым. «Будут лечить» — звучало как насмешка над безвыходностью. «Все будет хорошо» — эта фраза повисла в воздухе не утешением, а горьким упреком собственной беспомощности, последним щитом перед лицом неминуемого горя. Утром ее заберут. И это «хорошо» будет другим. Страшным. Чужим. И Ёимия знала это. Знала каждой дрожащей клеточкой тела, прижимающего Лору, каждым предательским биением сердца, кричащего о несправедливости.       Слеза скатилась по щеке, оставив горячий, соленый след. Потом еще одна. Она не плакала громко, ее тело лишь содрогалось от беззвучных рыданий, которые она отчаянно пыталась сдержать, чтобы не разбудить ребенка. Но Лора почувствовала. Ее тонкие бровки дрогнули, веки приоткрылись, показав мутноватые от сна голубые озера.       Тишина после кашля Лоры повисла свинцовым колоколом. Ее маленькая ручка, лежавшая на груди, слабо сжала ткань кофты Ёимии. Она открыла глаза, не по-детски ясные в сгущающихся сумерках, и посмотрела прямо на Ёимию, чье лицо было мокрым от беззвучных слез.       — С-сестрёнка… — прошептала Лора, ее голосок был хриплым, как осенний лист под ногой. — М-можно… фейерверк? О-очень хочется… п-посмотреть… п-перед сном… К-как в сказке…       Слова, такие простые и такие невыносимо пронзительные, уничтожили тишину. Ёимия открыла рот, но из горла вырвался лишь сдавленный стон, предвестник нового рыдания.       Она закусила губу до боли, пытаясь найти хоть каплю силы, хоть тень голоса, чтобы ответить. Но слезы текли ручьем, немые и всесокрушающие, капая на светлые волосы Лоры.       Ланс двинулся. Быстро, почти не задумываясь. Он встал на колени перед ними, его тень накрыла их в предвечерней мгле. Одной рукой, твердой и неожиданно нежной, он накрыл глаза Ёимии. Ладонь была шершавой, в царапинах и следах липкого геля, но прикосновение — щитом. Он почувствовал, как ее ресницы, мокрые и слипшиеся, дрогнули у него под пальцами, как все ее тело напряглось в последней попытке сдержать нахлынувшую волну отчаяния.       — Конечно, малыш, — прозвучал его голос. Неожиданно ровный, теплый, гораздо более мягкий, чем обычно. Он смотрел на Лору, игнорируя судорожные вздрагивания Ёимии под его ладонью. — С удовольствием. Ёимия как раз… подбирает самый красивый, самый сказочный. Только для тебя. Прямо сейчас. Закрывай глазки, отдыхай немножко. Скоро загорится небо.       Лора посмотрела на него с безграничным доверием. Нездоровый румянец на ее щеках казался еще ярче в сумерках. Она слабо улыбнулась, кивнула и тут же прикрыла глаза.       Дыхание ее снова стало мелким и частым, но на губах застыло выражение тихого ожидания чуда.       Под ладонью Ланса Ёимия вздрогнула всем телом. Глухой, сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип раненого зверя, вырвался у нее. Ее плечи затряслись. Ланс не убирал руки, продолжая прикрывать ей глаза, словно пытаясь удержать внутри всю боль, весь ужас, которые вот-вот разорвут ее на части. Он почувствовал, как горячие слезы обильнее заструились между его пальцев, смачивая его кожу.       Лора зашевелилась, издала тихий вздох, но не открыла глаз. Она погружалась обратно в сон, убаюканная вестью о грядущем празднике и теплом голоса Ланса.       Только когда дыхание девочки стало глубже, ровнее, пусть и все таким же хрупким, Ланс медленно, очень осторожно, убрал ладонь с глаз Ёимии. Он не смотрел на нее. Вместо этого он обнял ее. Неловко, поначалу неуклюже, но крепко. Одну руку он оставил на плече Ёимии, поддерживая спящую Лору, а другой обхватил саму Ёимию, притянув ее к себе. Он прижал ее голову к своему плечу, к грубой ткани рубахи, все еще пропахшей порохом и сладковатой химической гнилью костюма.       Ёимия не сопротивлялась. Она рухнула в это объятие, как подкошенная. Ее тело содрогнулось от первого громкого, раздирающего душу рыдания. Потом второго. Третьего. Она вцепилась пальцами в его рубаху, пряча лицо в складках ткани, ее слезы были горячими и бесконечными, как дождь после долгой засухи. Все, что она копила — страх, отрицание, бессилие, безумная надежда и горькое знание — вырвалось наружу.       Она плакала так, как плачут только один раз в жизни — надломлено, громко, теряя воздух, задыхаясь в спазмах горя.       Ланс молча держал ее. Крепче. Он наклонил голову, его губы почти коснулись ее волос, пахнущих ветром, порохом и слезами.       — Не сдерживайся, — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в ее рыданиях и шепоте камыша. Голос его был хриплым, но в нем не было привычной грубости. Только усталость и понимание. — Всё… Всё выплачь. Я тут.       Он сидел, неподвижный утес в бушующем море ее горя, одной рукой обнимая трясущуюся Ёимию, другой удерживая хрупкий груз спящей, смертельно больной девочки.       Зеленый слайм у их ног тускло мерцал, отражая в своей гладкой поверхности силуэты троих на фоне черной воды озера.       Закат умер.       Над ними раскинулось холодное, бездонное небо, усеянное чужими, равнодушными звездами. А внизу, на берегу, среди шепота тростника, звучала только безутешная музыка человеческого страдания и тихий шепот: «Всё выплачь… Я тут». А затем: «Давай порадуем малышку».       Тихий шепот Ланса повис в воздухе, смешавшись с прерывистыми рыданиями Ёимии. Он осторожно, чтобы не потревожить Лору, все еще прижавшуюся к подруге, высвободился из объятий. Его движения были резкими, но на удивление тихими. Он шагнул в темноту, к сброшенному костюму, похожему на жабью шкуру, и вытащил оттуда продолговатый цилиндр, завернутый в грубую бумагу — тот самый «особый» фейерверк, который он припас.       Ёимия, вытирая мокрое лицо рукавом, смотрела на него широкими, покрасневшими глазами. В них читался немой вопрос, смешанный с остатками боли и зарождающейся надеждой на это маленькое, необходимое чудо.       Ланс кивнул ей коротко, деловито, но в его взгляде, мелькнувшем в темноте, было что-то неуловимо мягкое. Он направился к самой кромке воды, где черное озеро сливалось с черным небом, и воткнул фейерверк в мягкий влажный песок, подальше от камышей.       — Лора… — тихо позвала Ёимия, нежно касаясь теплой щеки спящей девочки. — Просыпайся, солнышко. Чудо начинается.       Голубые глаза Лоры медленно приоткрылись, еще мутные от сна. Она сладко потянулась, и ее взгляд уловил силуэт Ланса у воды и нежное, заплаканное лицо Ёимии, освещенное лишь слабым мерцанием слайма у их ног.       — Ё-Ёимия? Ф-фейерверк? — прошептала она, голосок все еще хриплый, но уже полный детского ожидания.       — Сейчас, малыш, сейчас! — ответил Ланс, чиркнув спичкой.       Огонек осветил его сосредоточенное лицо, резкие скулы и жесткую линию рта на мгновение, прежде чем он поднес его к фитилю. Зашипел, заискрился короткий хвостик огня, вспыхнувший, как крошечный падающий метеор.       БА-БАХ!       Первый залп разорвал ночную тишину, как разбитое зеркало. Не громовой раскат, а резкий, оглушительный хлопок, заставивший Лору вздрогнуть и вскрикнуть от неожиданности, но тут же — затаить дыхание от восторга.       В черную гладь неба взмыл шар ослепительно-белого света, чистого, как первый иней. Он повис на пике, пульсируя, как сердце феникса, заливая берег, озеро, их лица призрачным, ледяным сиянием.       И в этот миг вершины       ВЗРЫВ       Белый шар распался на тысячи струящихся бирюзовых искр. Они падали вниз, как слезы ангела, медленные и грациозные, растворяясь в темноте раньше, чем касались воды, оставляя за собой призрачные шлейфы фосфоресцирующего изумруда.       БА-БАХ       Следующий выстрел — и небо заливает волна жидкого золота. Не холодного металла, а теплого, медового, как последний луч ушедшего солнца. Золотые змейки, трепеща, сплетались и расплетались, образуя на миг сияющий кленовый лист, гигантскую хризантему из пламени, прежде чем рассыпаться в дождь тлеющих, рубиновых угольков, падающих в черную воду.       — О-о-о! — выдохнула Лора, ее глаза, огромные и сияющие, отражали падающее золото, как два маленьких озера огня.       Ёимия крепче прижала ее к себе, подбородок дрожал, но на губах, мокрых от слез, дрожала и улыбка — хрупкая, но настоящая, как первый луч после бури.       БА-БАХ       На смену золоту пришел пылающий алый. Густой, как нездоровый румянец на щеках Лоры. Алые гвоздики взрывались в небе, их лепестки-искры, похожие на капли расплавленного рубина, рассыпались во все стороны, прожигая темноту. Казалось, само небо истекает огнем. И среди этого ада пламени вдруг расцвели нежные сиреневые хризантемы — призрачные, полупрозрачные, сотканные из дыма и лунного света. Они медленно кружились, тая, как сон на рассвете, окутывая алые вспышки дымчатой вуалью.       Каждый залп был ярче предыдущего, ослепительнее, но короче. Каждое чудо длилось лишь мгновение — вспышка, пик немыслимой красоты и неизбежное угасание. Искры гасли раньше, чем успевали упасть, растворяясь в вечной темноте, словно боясь задержаться.       Жизнь фейерверка была ослепительна, но короче вздоха. Как и тот миг беззаботного счастья Лоры на берегу. Как детство. Как все самое яркое и хрупкое под этим бескрайним небом.       Последний залп был грандиозной симфонией света.       БА-БАХ-БА-БАХ!       Каскад изумрудных иероглифов, сапфировых водопадов и рубиновых фонтанов заполнил все небо над озером. Взвились спирали неоново-розового огня, пересеклись лучи холодного аквамарина. Казалось, взорвалась сама радуга, рассыпав свои сокровища. Свет был таким яростно-ярким, что на миг стало видно каждую травинку на берегу, черные ели на другом берегу, их собственные тени, вытянувшиеся по песку до самых ног, и самое главное — восторг, застывший на лице Лоры, превративший его в сияющую маску чистого счастья.       Она вскрикнула, ее маленькая ручка сжала руку Ёимии с недетской силой. Ёимия смеялась сквозь слезы, глядя на отражение небесного пожара в огромных, бездонных глазах девочки. Даже Ланс стоял, запрокинув голову, его обычно хмурое, закрытое лицо было освещено неземным сиянием, в глазах мелькнуло нечто большее, чем благоговение — глубокая, почти болезненная нежность к этой мимолетной красоте и к двум фигуркам на берегу.       И так же внезапно, как началось, все кончилось. Последняя горстка искр — ярко-зеленых, точь-в-точь как слайм у их ног, — вспыхнула, коротко и ярко, и упала в черную воду озера, погаснув без следа. Глухота и темнота обрушились с новой, удвоенной силой, казавшейся теперь еще гуще, еще тяжелее после буйства света.       Звон в ушах сменился навязчивым шепотом камыша и тихим шипением дыма, стелющегося над водой, как призрачный саван.       — К-красиво… — прошептала Лора, а ее голосок был полон блаженной, окончательной усталости. Глаза ее уже слипались, отяжелевшие веки опускались. Она уткнулась лицом в кофту Ёимии, доверчиво и беспомощно, как птенец. — К-как в сказке… С-спасибо… Это… самый лучший…       Ёимия прижала к щеке ее светлую головку, глядя туда, где только что бушевало пламя, а теперь остались лишь клубящиеся серые тени и холодное отражение звезд в воде. Они были похожи на угасающие угольки, на мимолетные вспышки счастья, которые больше не повторятся.       Жизнь малышки была такой как после фейерверка — блеклой, невыносимо тоскливой и к сожалению… Обжигающе короткой.       — Спи, солнышко, — шепнула Ёимия, ее слезы текли тихо, беззвучными ручьями, смешиваясь с едким запахом пороха и ночной сырости. — Крепко спи…       Ланс стоял у воды, спиной к ним, глядя на темное пятно пепла, оставшееся от фейерверка. Его плечи казались еще шире в темноте, тяжелыми от невысказанного.       Он медленно повернулся. Зеленый кроха слайм у ног Ёимии мерцал чуть ярче, отражая в своей гладкой, студенистой поверхности три силуэта: маленький — почти угасший огонек, женский — склонившийся над ним в немой мольбе, и мужской — стоящий рядом, как молчаливый страж перед лицом вечного, равнодушного неба, усыпанного неизменными, холодными звездами.       Ланс подошел, опустился рядом с Ёимией на песок. Их плечи почти соприкоснулись. Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен в темноту озера, но его рука, лежавшая на колене, была всего в сантиметре от ее дрожащих пальцев. И в этой невыносимой тишине, после последнего, самого красивого и самого прощального фейерверка, это несостоявшееся прикосновение говорило громче любых слов.