Последний фейерверк

      Они стояли на самой макушке мира — или так казалось Лоре, завороженно глядевшей на бескрайнее море облаков, окрашенных закатом в пурпур, золото и расплавленную медь.       Ветер, свежий и упругий, как паруса, гнал по небу рваные клочья, похожие на овечью шерсть, и играл в прятки с прядями волос Ёимии. Воздух был кристально чистым, напоенным запахом нагретых за день камней и далеких хвойных лесов.       — Ланс, смотри! — Ёимия ткнула пальцем куда-то вниз, за груду ржавых бочек, ее голос звенел азартом, но с легкой, едва уловимой хрипотцой. — Там! Зеленый слайм! Огромный!       — Да… Будь я снова проклят…       Тень, набежавшая на лицо Ёимии, была красноречивее любых слов. Ее солнечная улыбка, только что озарявшая лицо, померкла. Взгляд ее, обычно яркий, как изумруд, поймавший луч солнца, на мгновение стал отрешенным, устремившись куда-то внутрь. Ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки.       — Э-это… б-большой, з-зеленый с-слайм? — Лора подпрыгнула на месте, ее голубые глаза, огромные от восторга и страха одновременно, сверкали, как влажные сапфиры, отражая багрянец заката. — П-правда?!       Ёимия резко встряхнулась. Она не могла подвести малышку. Солнечная улыбка, хоть и чуть более хрупкая, чем обычно, снова озарила ее лицо.       — Ага! Самый настоящий! — Она хлопнула в ладоши, стараясь звучать бодро, как трель жаворонка. — Видишь ли, — обратилась девушка к малышке. — Помимо маленького слайма, там есть большой слайм… он очень грозный! Но мы с тобой сыграем в прятки! А поможет нам с этим, наш отважный рыцарь — Ланс!       Ёимия повернулась к Лансу. В ее глазах горел знакомый огонек авантюризма, но теперь в нем читалась и мольба, и обещание будущих неоплатных долгов, ярче любой вывески в городе.       Она резко схватила Ланса за руку, а другой рукой потянула к себе замершую в изумлении Лору.       — Быстро! — скомандовала Ёимия, ее голос, обычно звонкий, как колокольчик, был сдавленным от спешки и скрываемого волнения. — Нам нужно кое-что! Бегом!       Не дав Лансу опомниться, она потащила их вниз по тропинке, прочь от закатного великолепия вершины, в сторону знакомых огоньков города. Ветер свистел в ушах, сухие травинки хлестали по ногам. Лора, не понимая, но доверяя «сестрёнке», семенила изо всех сил, ее маленькие ножки едва поспевали за стремительным шагом взрослых.       — Ланс! — вдруг вскрикнула Ёимия, спотыкаясь о камушек. — Возьми Лору! Она не успевает!       Ланс, уже чувствуя, как в легких пылает огнем, а ноги наливаются свинцом, лишь мысленно выругался. Но протестовать времени не было. Он на ходу грубо схватил малышку под мышки и водрузил ее себе на спину. Лора взвизгнула от неожиданности.       И тут произошло превращение. Вся растерянность и усталость с ее личика смылись одним мгновением, уступив место чистейшему, ослепительному восторгу. Ее голубые глаза, огромные, как озера, загорелись невероятным светом. Она впилась маленькими ручонками в плечи Ланса, не от боли, а от захлестывающего счастья.       — У-у-у-ух! — вырвалось у нее, когда Ланс, подхваченный Ёимией, рванул с новой силой. Ее тоненький голосок взвился ввысь, смешиваясь со свистом ветра. — Л-летиииииим! Быстрее, Ланс, б-быстрее! Как в-ветер! К-как п-птичка!       Каждый прыжок Ланса через кочку, каждый резкий поворот за Ёимией вызывал у нее визг ликования. Она смеялась звонко и беззаботно, ее щеки пылали румянцем, а светлые волосы развевались золотым шлейфом. Для нее это был не изнурительный бег, а скачка на сказочном единороге, полет на драконе! Мир вокруг — мелькающие травинки, уходящие вдаль горы, закат в разрывах облаков — кружился в голове дивной, скоростной каруселью.       Она стучала пятками по бокам Ланса, как всадница, подгоняя коня:       — Е-ещщще! В-выше! У-у-у-ух!       А Ланс под ней задыхался. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью, дыхание рвалось из груди хриплыми, прерывистыми рывками. Каждый мускул горел огнем, спина ныла под непривычной ношей, пусть и легкой. Голова гудела от усталости и непонимания. «Несу ребенка на спине, как вьючная лошадь… к чертовой бабушке за каким-то чертовым секретом… И она еще визжит от восторга!» — стучало в его висках в такт тяжелым шагам. Но сквозь раздражение и удушье он смутно чувствовал дрожь абсолютного счастья у себя на спине, этот чистый, как родник, смех, и это… как ни странно, добавляло сил. Хотя бы на то, чтобы не рухнуть.       Они ворвались в мастерскую Ёимии как ураган. Воздух здесь был привычно пропитан запахом пороха, древесной стружки, металла и чего-то сладко-пряного — ее фирменной смесью.       Повсюду царил творческий хаос: чертежи, инструменты, заготовки фейерверков, сверкающие кристаллы и баночки с разноцветными порошками. Ёимия, не теряя ни секунды, бросилась к дальнему углу, где стоял тяжелый сундук, обитый потертой медью.       Ёимия тут же бросилась лихорадочно копаясь в связке ключей у пояса. Лора прижалась к ноге Ланса, ее огромные глаза с любопытством скользили по знакомым и незнакомым чудесам мастерской.       В это время Ланс тяжело дышал, опираясь о верстак, покрытый тонким слоем разноцветной пыли. Пот стекал по вискам, смешиваясь с дорожной пылью. «Она с ума сошла… И зачем мы тут?» — Только эта мысль волновала его.       С громким щелчком замок сундука поддался. Ёимия откинула крышку, заслонив содержимое своим телом. Ланс увидел лишь, как она что-то быстро и бережно вытаскивает оттуда, заворачивая в большой кусок плотной, темной ткани. Затем она резко развернулась. На ее лице сияла торжествующая, чуть виноватая улыбка фокусника, раскрывающего самый невероятный трюк.       — Та-дам! — объявила она, сбрасывая ткань с театральным флером.       Ланс замер, как окаменевший, забыв об усталости. Перед ним лежал… костюм. Но не обычный. Это был комок полупрозрачного, мертвенно-болотного цвета геля, отливающего тусклым, маслянистым блеском, как лужа бензина. Он пульсировал слабо, как больное сердце в грязной рубашке, и от него несло сладковато-приторным запахом гниющих водорослей на отмели и дешевой химической отдушки.       — Вот он! Костюм Стеснительного Слаймика! — объявила Ёимия с непоколебимым оптимизмом маяка в шторм…       — Ланс его наденет, будет прыгать, шуметь, махать ручками — привлекать внимание настоящего слайма! А мы с Лорой в это время… — она многозначительно подмигнула малышке, чье лицо сияло, как маленькое солнышко, — познакомимся с его младшим, очень добрым и совершенно безопасным братиком! Он уже ждет, наверное, скучает!       Ланс почувствовал, как желудок сжимается в холодный, тяжелый камень. Он отступил на шаг, пятки скрипнули по полу.       — Ёимия… нет. Это… это за гранью. Я не… — Его протест увяз в липком молчании под невыносимой тяжестью двух пар глаз: одной — полной детской веры и ожидания чуда, сияющей, как первый луч после грозы; другой — умоляющей и решительной.       Минуту длилась немая борьба. Ланс проиграл. Снова.       Солнце, садясь за горы, бросило последний багряный луч, осветив его обреченное лицо через оконное стекло.

***

      Костюм оказался не просто одеждой. Это было живое, пусть и искусственное, наваждение, пародия на жизнь.       Гель, холодный и влажный, как слизь только что выловленной медузы в северном море, обволакивал кожу, просачиваясь сквозь ткань рубахи с мерзкой, цепкой настойчивостью пиявки. Он прилипал к каждой поре, к каждому волоску, создавая ощущение, будто тебя обмазали густым, невысыхающим клеем, смешанным с рыбьей икрой и грязью со дна пруда. Липкость была всепоглощающей, вязкой паутиной. Каждое движение рукой или ногой встречало густое сопротивление, словно воздух превратился в патоку. Гелевая масса тяжелела с каждой секундой, вязко обвивая тело, как змеи, пытаясь приковать к земле, втянуть в болото. Голова утонула в капюшоне-пузыре. Мир замутился, окрасившись в грязно-болотно-зеленые тона сквозь полупрозрачную, маслянистую пленку.       Дышать Лансу стало тяжело — влажный, спертый воздух внутри пах все той же химической гнилью, смешанной с его собственным едким потом. Капля ледяного геля скатилась по виску, оставив за собой скользкий, маслянистый след, как слеза чудовища. Еще одна — за ухо, вызывая нестерпимый, ползучий зуд, который невозможно было почесать сквозь толщу липкого материала.       — Ну же, Ланс! Прыгай! Шуми! — донесся приглушенный, как из-под мутной воды, голос Ёимии. — Представь, что ты самый грозный, самый привлекательный слайм на свете! Как… как тот, у скалы!       Ланс издал стон, больше похожий на бульканье засоренной канализации. Он попытался поднять руку. Гель сопротивлялся, тянулся за ней эластичными, липкими нитями, хлюпая мерзко и громко при каждом движении, как мокрая тряпка о пол.       Он сделал неуклюжий прыжок. Его ноги увязли в собственной массе, чуть не подкосившись. Костюм волочился по земле, собирая серую пыль, сухие, колючие травинки и острые мелкие камушки, которые тут же намертво прилипали к его липкой поверхности, добавляя новые, царапающие, кусачие ощущения.       Ланс чувствовал себя огромной, неуклюжей, отвратительной гусеницей, заточённой в собственной ядовитой слизи, под насмешливым взглядом закатного неба.       — О-о-о! — раздался восхищенный, чистый шепот Лоры где-то сбоку, звучавший как колокольчик на фоне его чавканья. — К-какой б-большой и з-зеленый! П-правда похож! С-страшный!       Ланс повернул голову (гель с громким хлюпающим сопротивлением позволил это сделать, оторвавшись от плеч с мерзким чмоканьем) и увидел. Настоящий слайм. Огромный, живой комок ядовито-изумрудной слизи, медленно, как лава, выползал из-за груды ржавого, цвета запекшейся крови металлолома на окраине свалки. Его поверхность переливалась маслянистыми разводами — грязно-желтыми, бурыми, пульсировала с тихим, влажным шлепком, как гигантское сердце. Огромная, бесформенная капля с двумя угольками-глазницами, глубже бездны, замерла, колеблясь всем студенистым телом, оценивая «соперника», окрашенного в зелень.       Ланс почувствовал, как холодный пот смешивается с липким гелем под костюмом, образуя липкое месиво. «Он поверил… Этот комок грязи поверил!» — мелькнула в голове безумная мысль. И тут же: «Ёимия, ради всего святого и не очень, делай что-нибудь! Быстрее!»       Пока Ланс в агонии изображал «грозного слайма» под багровеющим небом, Ёимия осторожно, как по тонкому льду, подвела Лору к небольшому углублению за прикрытием старой, прогнившей тележки, цвета выцветшей глины. Там, на куске относительно чистого, белесого брезента, сидел он. Маленький слайм. Зеленый, и почти прозрачный, словто слеза ангела. Он тихо дрожал, как кусочек самого нежного желе на ветру, его тело переливалось мягким внутренним светом, как светлячок в сумерках, отливая перламутром и лавандой. Он был размером с большую пуховую подушку и выглядел абсолютно безобидным, воплощением нежности.       — Вот он, — прошептала Ёимия, опускаясь на колени рядом с Лорой, стараясь дышать ровно. Голос ее дрожал — не от страха за ребенка, а от собственных воспоминаний, которые давили, как каменный панцирь. Но она гнала их прочь, силой воли растворяя во взгляде малышки, сиявшем чище любого алмаза. — Г-говорили же, добрый. Не бойся. Смотри, какой он… красивый и миленький.       Лора замерла, затаив дыхание. Весь мир для нее сузился до этого сияющего зеленого комочка. Ее тонкие пальчики дрожали от нетерпения, но не от страха. Она осторожно, с бесконечной, трепетной нежностью, протянула руку. Кончики пальцев, розовые от волнения, едва коснулись прохладной, упругой поверхности зеленой массы.       Ощущение было неземным, волшебным. Не липким и отвратительным, как костюм Ланса, а идеально гладким, как отполированный речной камень, освежающе прохладным, как первая роса на траве, и невероятно упругим, как самое нежное, только что сбитое сливочное желе.       Слайм легко, с радостью подался под легким нажатием, образуя маленькую лунку, а затем эластично, плавно вернул форму, как морская волна, накатывающая на песок. Он замер, затаив свое крошечное «дыхание», потом тихонько затрепетал всем своим существом, как испуганный, но доверчивый птичий пух, издав едва слышный, но чистый булькающий звук, похожий на смешок ручейка. От прикосновения по его голубому телу побежали мягкие, волнообразные круги, как от брошенного в тихую воду камешка, светящиеся изнутри.       — Ой! — выдохнула Лора, и в ее голосе не было ни тени страха, только чистый, хрустальный восторг, звонкий, как весенняя капель. — Он… он м-мягкий! И п-прохладный! Как… как л-летний дождик на щеке! И… и светится!       Ёимия, наблюдая, как малышка осторожно, но с растущим, безудержным доверием гладит слайма, чувствовала, как ледяной комок векового страха внутри нее начинает таять, уступая место теплу. Слезы навернулись на глаза — но теперь это были слезы облегчения и щемящей, невыразимой нежности. Она кивнула Лоре, не в силах вымолвить слова, улыбаясь сквозь влагу на ресницах.       Лора, улыбаясь во весь рот, открыв миру все свои маленькие зубки, совсем забыв о своей обычной робости и осторожности, аккуратно присела на корточки рядом с голубым чудом. Потом, зажмурившись от переполнявшего ее счастья и решимости, она очень медленно, боясь сделать больно этому хрупкому созданию, опустилась… и села на него.       Ощущение было волшебным, полным невесомой радости. Никакого сравнения со стулом, камнем или даже пуховой периной. Это была абсолютная, невесомая упругость. Ее легкое тельце мягко погрузилось в прохладную, податливую массу всего на несколько сантиметров, ощутив нежную, но надежную поддержку со всех сторон, как объятия теплого облака.       Слайм легко, с радостным бульканьем принял ее вес, прогнулся, обволакивая каждую линию, но не затягивая, не пленяя, и тут же эластично вытолкнул обратно, создавая ощущение легкого, приятного покачивания, будто на самой нежной волне под ласковым солнцем, или на пушистом облаке. Зеленая масса теплела в местах соприкосновения с ее телом, излучая тихое, довольное бульканье-мурлыканье, и начинала светиться чуть ярче, как будто радуясь.       Лора засмеялась — звонко, беззаботно, как переливчатый трель птицы, залившись румянцем от щекотки и восторга. Она осторожно покачалась, ощущая, как слайм живо пружинит под ней, отзываясь на каждое движение мягкой, волнующей волной упругости. Ее ножки, обычно такие неуверенные, теперь без усилий покоились на прохладной поверхности, не чувствуя ни тяжести, ни усталости.       — Я… я с-сижу на с-слайме! — прошептала она, сияя, как тысяча солнц, и погладила гладкую, прохладную, светящуюся поверхность под собой. Ее голос дрожал от переполнявшего счастья. — Он… он д-добрый! Как о-облачко! С-спасибо, С-сестрёнка! С-спасибо, Л-Ланс! Т-ты лучший с-слайм!       Ёимия улыбнулась сквозь слезы, глядя на счастливое, озаренное внутренним светом лицо Лоры. Оно стоило всех слаймов мира, всех костюмов и всех ее собственных страхов, разбитых вдребезги этим зрелищем чистой радости.       Она украдкой, с благодарностью и легкой виной, взглянула туда, где Ланс, похожий на огромную, страдающую зеленую каплю грязи, отчаянно подпрыгивал и размахивал руками перед замершим в глубочайшем недоумении настоящим монстром.       Уголки ее губ дрогнули.       «Прости, друг. И… спасибо. Ты сегодня настоящий герой, даже если похож на ожившую помойную лужу.»       А Ланс, чувствуя, как очередная порция пыли и острых камешков намертво прилипает к его липкому панцирю, и слыша счастливый, как птичка, смех Лоры, мысленно клялся, что его «вознаграждение» за эту авантюру будет поистине золотым и очень, очень звонким, хватит на десять новых костюмов (но только не слаймовых!).       Но даже сквозь липкий ужас и багровое раздражение, где-то глубоко внутри, под всеми слоями мерзкого геля, теплилась крошечная, упрямая искорка: чистое, беззаветное счастье этой хрупкой девочки, сияющей на голубом чуде, стоило любых жертв. Даже этого костюма из зеленого, липкого ада.       Закат пылал на западе, окрашивая сцену в эпические тона, а смех Лоры звенел самой чистой нотой в этом странном, липком, но удивительно трогательном вечере.