Хозяин леса

В последний раз я полноценно общался с кем-то, помимо мамы, Закари и отца в тот самый день, когда закончил школу. Тогда мы изрядно подвыпили с теперь уже бывшими одноклассниками. Собралась кучкой тех, кто курил, и болтали о том, о сём. — У тебя какие вообще планы? — спросил меня одноклассник, чьё имя я уже и не вспомню. Я не знал, что ему ответить. Изящно соврать? Нет, пьяный мозг плохо соображал. Выложить всю подноготную, рассказать о бессмысленности и изломанности своей жизни, у которой, кажется, и нет вовсе никакого смысла? Тоже нет, слишком уж откровенной получилась бы тирада. И изо рта уже успел вылететь единственный возможный вариант ответа, не успев я даже осознать всю его отчаянность: — Не ебнуться в край. К краю я всегда был близок: к нему меня вытолкнули ещё в жалкие двенадцать лет. А жизнь до той поры казалась мне вовсе не жизнью, а какой-то выдуманной радужной картинкой. Игрушки. Роботы на пульте управления. Мамины руки, сказки исключительно её голосом. Какие-то мальчишки: школьные приятели, дворовые ребята, «коллеги» по многочисленным секциям. И будто бы больше ничего. Ни проблем, ни темноты, ни страхов. О чем мы ещё говорили я в толк не мог взять уже на следующее утро. Может, обсуждали девчонок. Может, машины. А может я промолчал весь оставшийся вечер. Как молчал всегда. Я осознавал собственную несостоятельность с тех же самых злополучных двенадцати лет. Тогда мне, впрочем, казалось, что я просто бедный. Бедолага, каких больше не сыскать. Оказалось, таких бедолаг, от чьих историй только плакать, много в нашем крошечном городе. И я стал просто слабым. Одним из тех, кто оступился на чужой подножке. Но слабый сын не был нужен моему отцу. Немощный мальчишка складывал на него ещё больший груз вины, чем он нёс и без моих выпадов. Пришлось научиться за себя постоять, а не просто вызвать жалость, чтоб не обидели ненароком, не задели случайно плечом, не напомнили лишнего. Тогда я смог заполучить уважение некоторых одноклассников, но не сыскал его в собственном сердце. Даже когда выходил из драки победителем. Но и хулиган с извечным оправданием «травма» не был идеален, он расстраивал маму. Так я и пришёл к себе — к несостоявшемуся восемнадцатилетнему лбу. Микс из маминых ожиданий и отцовских желаний. Единственным незыблемым, настоящим, выпуклым во мне был только лишь страх. Я боюсь крупных собак. Но и маленькие не лучше — они, как правило, самые агрессивные. Хотя, с волкодавами не сравнятся или с доберманами… Боюсь пауков и насекомых, потому что в детстве меня укусила оса. Боюсь темноты и того, что в ней рисует фантазия. Боюсь смотреть в глаза прохожим, даже детям. Боюсь больших городов так же сильно, как и деревень. Наверное, легче сказать, чего я не боюсь. В себе я смог нащупать только страхи. Каждый раз сознание подкидывало мне новую дозу, а я поддавался, будто бы принимая конфету на язык и рассасывая её до тонкой пластинки. Сожрав себя очередным страхом, я раскусывал его и забывал, что он вообще был. Это было похоже на светлую, но обреченную на провал влюблённость. И я каждый раз прыгал с этой скалы. Теперь вот я боялся одиночества. Школы больше нет, экзамены я завалил и никуда не поступил. Да я и не знал, куда поступать, даже если бы сдал гребаную математику не на позорную тройку. Не работал — спасибо, что мама спонсировала мой gap-year. Не сказать, конечно, что сиденье дома было пределом моих мечтаний. Но так уж вышло, а я привык доверять тому течению, в которое меня выбрасывало. Мама всё успокаивала, мол, вот и сиди, отдыхай, наработаться ещё успеешь. Предложение заманчивое — как уж тут откажешься? Но приличия ради и дабы усыпить совесть, стабильно раз в неделю я просматривал вакансии для таких вот оболдуев, как я. Смотрел, добавлял в избранное и даже не решался скинуть работодателю скромное резюме, состоящее из простого «Дэмиан Банерджи. 18 лет. Опыт работы отсутствует». Я только и делал, что играл в шутеры, бродилки, инди, симуляторы свиданий… Иногда я смотрел фильмы и читал книги. Делал это с особым усердием, будто бы ждал грядущей проверки своей продуктивности. С душой я делал только три вещи. Курил. Много, часто. Сигареты с ментоловым, шоколадным, вишневым и скучным, табачным дымком, электронки с большим разнообразием. Но с чистым сердцем и смольными лёгкими, я из раза в раз постигал дзен и тайны человечества, пока накуривал туманную вуаль. Как попробовал впервые на заднем дворе школы, стащив сигарету из чьего-то общака, так и залип. Кажется, мне было пятнадцать. Играл на гитаре. Иногда мне казалось странным, что я занимаюсь этим чаще всего. У меня неплохо получалось, особенно, когда появлялось настроение распеться: мантрой или чем-нибудь посовременнее. Тогда каждая ворсинка моей расплывчатой ауры шевелилась. Я будто бы выныривал из толщи воды и хватал ртом долгожданный воздух. Акустика у меня была старенькая и часто сдавала, но я не ленился разбираться в её устройстве и способах продлить ей жизнь. Разве что маркерные надписи с деки не получалось стереть. Их оставил ещё мой папа. Фотографировал. Этим я начал заниматься без особой охоты примерно в то же время, как в жизнь вошёл пунктик «у кого бы стрельнуть сижку». Один из психологов посоветовал фотографировать всё, что покажется важным, чтобы… Чтобы что? От фоток ничего не поменялось, но лишь поначалу. Отец прислал старенький олимпус, а мама хотела взять зеркалку в кредит, а я фотографировал закаты и исполинские высотки на телефон. С зеркалкой так и не заладилось, но стоило понять, как помещать плёнку в олимпус, и я стал с ним почти что неразлучен. Сюжеты фотографий медленно развивались, продвигаясь к портетам, композициям и более замысловатым пейзажам. Долгое время я проторчал в школьном клубе. Туда меня приняли бесплатно, хотя остальные участники в конце каждого месяца обсуждали исключительно оплату. Эта медвежья услуга и стала причиной, по которой клуб был всё же заброшен. Мне не хотелось пользоваться благами студии только потому, что ее владелец неплохо общался с моей мамой и хотел прижалеть её сыночка. И так, жизнь превратилась в поток безделия. До этого она, конечно, не сильно отличалась, но, по крайней мере, я вынужден был социализироваться в школе, бросать себе вызов каждое утро, тушить дедлайны и держаться на плаву ради заветной цифры три. В школе мне не то чтобы не нравилось, но я как-то особенно стремно себя там ощущал. Особенно, когда ловил триггеры. Потом начиналась очередная игра в жалость со стороны одноклассников. Один только Закари молча сносил мои панические атаки и, дождавшись их конца, неизменно предлагал покурить. Этим он заслужил место в моем царствии безделья и одиночества, но лишь в роли соигрока. В собственной компании я ощущал себя правильно и безопасно. Я сам с собою спорил, сам себя ругал и принижал, сам же жалел. Но это не отменяло чувства острой непричастности. Одиночество быстро перестало казаться мне хорошим товарищем. Ещё мне снились невероятные, осмысленные будто бы кошмары. Я эти кошмары старался не забывать, записывал их, а если повезёт — иллюстрировал на плёнке. Почему так в них вцепился?.. Да черт знает. Но каждый свой сон я хранил, как гениальное, божественное откровение. Порой оказывалось, что в издевательствах моего мозга и впрямь был смысл. Недавно вот приснился сон… Записал его наспех в дневнике и пометил восклицательным знаком: «Снова в виде ребёнка. Снова лес. Я бежал по смутной тропинке, позволял острым веткам царапать кожу. Что угодно, лишь бы только он (подчёркнуто снизу) не догнал и не нашёл меня. Но каждый его шаг вторил моему, каждый мой выдох и вдох, как от зеркала, отражался за спиной. Он (снова подчеркнуто) шёл по пятам. На поляне была избушка. Я к ней понесся, даже не постеснявшись сухого старца, глядящего на наши кошки-мышки из-за окна. Дед отворил мне дверь, дал влететь и резко притормозить у стены. Он захлопнул дверь, дав мне увидеть его (подчеркнуто трижды) бешеные глаза. Зазвенели щеколды, а с ними стали раздаваться буйные стуки. — Он не выбьет окна? — засуетился я, вцепившись в старика. — Нет. Он сюда не войдёт, — зашелестел голос, как из старинного грамофона. У старца были длинные паучьи пальцы, и он схватил меня ими за плечо, повёл на подобие кухни: очаг посередине комнаты и больше ничего. — Пока ты со мной, ты защищён. Дед поил меня сладким варевом из своего очага: зачерпывал половником и давал делать жадные глотки прямо из него. Пахло цветами, яблоками и мёдом. Сам старец был жуткого вида: горбатый, но длинный, чуть ли не до потолка ростом, с волосами до бёдер, в которых путалась паутина и за которым скрывалось иссушенное лицо с впалыми глазницами — скелет, обтянутый тонкой сморщенной кожей; а глаза были такими светлыми, будто бы дед ослеп, но он внимательно следил ими за каждым моим движением. А ещё он курил трубку и окутывал нас не дымом, а настоящим туманом, мягким, как согретое одеяло. — Ты такой старенький. Может, я буду помогать тебе с домом? — шептал ему я, со всей любовью и нежностью обнимая его худую руку. — Хотя, я не умею ничего… Но ты бы научил меня? — Здесь мне помощь не нужна, — отсек старик, но руки не отнял. — А где тогда нужна? — Нигде. — Как это — нигде? Разве ты со всем справляешься? Ты же еле стоишь. Давай, ты сядешь в кресло, а я… — Я ещё живой, но скоро умру. Вот, смотри, — он сделал глоток варева, бросил половник в очаг и вытянул руку. Ткань его одеяния спала и обнажила тонкое запястье. На нем болталась нитка. — У тебя такая же. — Я проверил: и впрямь. — Ты же веришь в бога? Вижу, что веришь. Бог нас с тобой, Дэмиан, связал этой жестокой ниткой. Я разрыдался. — Но тогда почему ты умрёшь? Он же заберёт меня и убьет, дедушка! — Я ещё живой, но скоро умру, — повторил старик и тоже заплакал. Сначала он плакал так, как должно для его почтенного возраста: молча, лишь позволяя слезам стекать по впалым щекам. Вторым аккордом стал его всхлип, до ужаса похожий на мой собственный. Третьим — истерика со срывами на крик глубокого отчаяния. И я проснулся, слыша этот крик.» Не знаю, ощущал ли когда-то до этого такую же сильную нужду в том, чтобы прожить сон ещё раз. Но после той ночи я засыпал, молясь, чтобы старик снова приснился мне. В мамином швейном наборе я нашёл похожую нитку коричневого цвета и, сложив её втрое, повязал вокруг запястья, надеясь, что хотя бы это поможет и притянет его снова. Не помогло. Мой старец исчез бы совсем, если бы не остался жить на страницах дневника. Жить в ожидании скорой смерти. Вместе с тем я, глубоко верующий в вещие сны человек, не мог понять, как мы с этим стариком связаны: все мои дедушки давно умерли — покойтесь с миром — и были совсем непохожи на него. Воображение сыграло злую шутку, нарисовав мне портрет человека, которого я полюбил, как родного и настоящего. Я немного лукавил. Конечно, я тот ещё трус, но любой страх можно перебороть, и собаки станут лучшими друзьями, тьма окажется пристанищем звёзд, а дети — просто детьми. Любой страх поддаётся препарированию, и очень вероятно, что он операбелен или способен рассосаться самостоятельно. Кроме разве что одного. Безумного, животного, необъяснимо холодного страха, от которого несёт гнилью и могилой. Этот страх не победить одному, не взять и командой. Этот страх живёт во мне, убивая всё остальное. Больше всего на свете я боюсь леса, потому что под любым деревом можно обнаружить надгробие моего украденного детства. Но я так отчаянно желал не забыть своего таинственного лесного старика, что идея сделать фотографии на основе сна пришла сама собою и как-то совсем уж по-хозяйски устроилась в моей голове. Закари, которому я без особых подробностей рассказал о своей задумке, согласился съездить со мной в дендропарк на выходных. Мы добирались до него на автобусе. По пути слушали каждый свою музыку в наушниках, лишь изредка он протягивал мне телефон и показывал мемы, смысл которых я едва ли мог уловить. Но я давил смешок, потому что Закари был единственным человеком, с которым я мог посмеяться хотя бы наигранно. Я щёлкнул его, хмурого и всегда какого-то напряжённого, подарив ему новую аватарку для всех мессенджеров. — Бля, предупреждай хотя бы. У меня на башке срач, — пожаловался он, услышав щелчок, впрочем, не прекратив скроллинг. — Будто бы бывает иначе, — пытался я парировать. Я знал Закари с детского сада. Общение у нас клеилось не самое здоровое, но я заполнял им пустоту, а он… Да черт знает, что держало его. Мне часто казалось, что причина в банальном самоутверждении. Рядом со мной он казался уверенным в себе, остроумным, общительным и до ужаса харизматичным. Едва ли это отменяло факт того, что на голове у него действительно творился беспорядок. В генетической лотерее Закари выиграл толстые, густые волосы, которым хотелось тотальной анархии. — Зануда. Я отмахнулся от него. Не было ни единого дня без пускай даже крошечного конфликта с ним. У Закари всегда была такая… неугомонная аура. С виду он был тихим, даже отстраненным покер-фейсом. Вид такой, будто бы министр, обремененный важными задачами, госпланами и законотворчеством, выполз из дома в толстовке и рваных джинсах. На деле же, он был в активном поиске движа, адреналина, чего-то, что выдрало бы его из зоны комфорта. Золотое время нашего общения пришлось на мой хулиганский период. Тогда Закари вместе со мной постоянно влипал в стычки, разборки за гаражами и драки. На мне только крепчало клеймо психа, а вот он находил новых друзей в лице моих оппонентов. Мы в то время почти не ссорились, а если и ссорились, то решали вопрос исключительно дуэлью. Пиздились, короче. Мама его за это не любила, хотя всегда настаивала на нашем общении. Стоило мне поутихнуть, как красивые драки сменились долгими, муторными спорами. И мама, слушая тайком наши ссоры по видеосвязи, потом неизменно ворковала: — Видишь. Вы выросли. С детства, как братишки. А как братьям без драк? Но братом он мне никогда не был. Скорее, далёким кузеном. Единственным ровесником на скучном семейном празднике. Спасибо, хотя бы в интересах мы чаще всего сходились. Дендропарк был ещё зелёным и сочным, хотя дорожки окантовкой украшала жухлая листва, выжженная солнцем ещё летом. Мы вышли из автобуса в толпе таких же диванных путешественников. — Антураж — вообще не то, — сразу же, едва ступив на землю, стал жаловаться я и примеряться через видоискатель. — Не, фигня полная. И людей — хоть жопой жуй. — Ну ты б ещё в парк потащился, — хмыкнул Закари, осматриваясь. — Давай хотя бы ради приличия в чащу сходим. Там и людей поменьше должно быть. — Стремно мне. — Это дендропарк. Тут единственная опасность — это клещи. Я закатил глаза и опустил фотоаппарат, позволяя ему болтаться в чехле на шее. Халтуры не хотелось ни в коем случае. Может, я бы и согласился на неё, если бы фотографировал ради сомнительной идеи, как думал Закари. Но моя идея сомнительной не была. Что-то по-настоящему важное, сокровенное таилось во мне, когда я думал о своём старце. Я хотел сохранить его образ, туманность, которая окутывала его, в лесном пейзаже. А дендропарк напоминал какую-то карикатуру чистого, как горный источник, сна. В чащу мы всё же забрались, — не без моего нытья и причитания. Я шугался каждого шороха, отнимая камеру от лица, осматриваясь и непременно натыкаясь на недовольного Закари. — Что? — после очередного вздрога, нахмурился я. — Че ты дергаешься? — А то ты не знаешь, че я дергаюсь. Закари изящно вытянул средний палец, ткнув им мне чуть ли не в лицо, после чего картинно отвернулся и, изображая интерес к природе, затянулся из своей электронки. Послышался запах тропических фруктов. Молча, может, даже трусливо, но я осуждал его, в глубине души завидуя его пофигизму. Внутри всё изнывало от желания психануть, скуриться к чертям собачьим и забросить свой идеефикс куда подальше. Мы обошли почти весь дендрарий, но я не сделал ни одного снимка. Наверное, будь на месте папиного олимпуса телефон, он бы уже был разбит о камни. Я стянул с шеи чехол и с чувством кинул его вместе с камерой в рюкзак. Тут же захотелось извиниться и перед камерой, и перед рюкзаком, и, наверное, перед ни в чем не виноватым дендропарком, но вместо этого я, на лад обиженного ребёнка, оставшегося без сладкого после ужина, пробурчал: — Всё. Пошло оно всё. — Круто погуляли, — Закари пнул камешек носком кроссовка. Тот ударился о дерево, вызвав во мне очередной вздрог. — В следующий раз в домино пойдём играть? Он видел, насколько я зол, но как же не добить? Нет, Закари перестал бы быть Закари, если бы смолчал. Наверное, бесился не меньше моего. Он ненавидел вот так вот проводить со мной время. Терпел, только если помимо меня собиралась целая компания. Тогда его выцеплял кто-нибудь поактивнее, повеселее и поинтереснее. Этот кто-нибудь быстро пробирался через толщу льда, вытаскивая наружу другого Закари: заливисто смеющегося, пытающегося быть под стать крутым и активным. — Да отвали ты. Не получилось у меня нифига. Закари бухтел всё то время, пока мы шли по дорожке. Мимо нас проезжали счастливые люди на велосипедах и самокатах. Для них это был очередной прекрасный, погожий день в чудесном дендрарии. Для меня — полнейшее разочарование. И я завидовал. Завидовал даже Закари, такому же недовольному. Сейчас он уедет домой, напишет кому-нибудь, с кем сдружился в колледже и всё. Настроение уже выше любой крыши. А мне оставалось только закапывать себя в идиотской, навязанной фантазии, неумело зарисовывать старика на страницах дневника и портить отрывистые линии его морщин слезами. Я уже был на грани разрыдаться. Ждал ещё одного блаженного велосипедиста или ещё одного выпада Закари, чтоб точно прорвало. Наверное, выглядел я паршиво и траурно. Закари тяжело вздохнул. — Ну не кислись. — Да пофигу, — тут же вырвалась из меня ложь. Вязкая, как желе, но прозрачная и чистая. — Бывает. — Хочешь, в посёлок поедем? Там лес рядом. Мне всё равно делать нечего. — В какой посёлок? — зацепился я. — Ну, заводской. Отсюда минут за сорок доедем. — Нет, спасибо, — я усмехнулся. Лучше бы он продолжил играть в циника, чем вбрасывать такие вот предложения. Закари вырос в этом посёлке. Сейчас это был обыкновенный пгт, но когда-то это было поселение рабочих. От бывшего завода там осталось только одно название и кучка заброшенных зданий, всё остальное растаскали ещё во времена, когда моя мама ползала на ходунках. Я помнил, как в начальной школе Закари постоянно опаздывал на уроки. Запыханный, он плюхался за парту, переводил дыхание и нервно шептал: — Я на остановке видел, как дядька какой-то… ну это… наяривает… Я тогда даже слов таких не знал, но стоило Закари дать мне объяснение, как внутри всё холодело. И вскоре слово «наяривать» стало частым в нашем лексиконе. Потому что история повторялась из раза в раз, пока до остановки Закари не стал провожать дед. И, наверное, это стало бы мелочью, неприятным нюансом, но другие ребята, поселковые, услышав наши разговоры, стали рассказывать истории и похуже. Посёлок был объектом детских страшилок, сплетен и легенд. Маленький Закари, стоически вытерпев год такой жизни, сдался. Ему повезло, что с дедом он жил по нужде: родители много работали, квартира в городе пустовала. Но этот вопрос решился няней. Дедушку он, конечно, навещал, но после таких вот визитов непременно делился очередными страшилками. Когда мы выросли и перестали верить во всё то, чем пугали нас хорроры, стало ещё страшнее. Потому что появилась ясность: в посёлке живут как на подбор маргиналы, наркоманы, алкоголики и люди с нездоровой психикой. И старики, бедные, несчастные старики, которые не хотели оставлять свои обжитые дома. Наши поселковые одноклассники один за другим стали отваливаться уже в средней школе. Они плохо тянули программу, часто пропускали занятия, а если и приходили, то побитые, неопрятные и пахнущие алкоголем. Их исключение было лишь вопросом времени, но оно прошло будто бы мимо, как мелькнувшая на небе молния. Нам только оставалось наблюдать за тем, как над поселком сгущаются тучи. И вскоре фотографии тех, кого можно было найти в школьном альманахе, стали мелькать на дверях магазинов. «Эти люди забыли заплатить». Иронично, но уместно ли? Воровство было лишь первой ступенькой лестницы, ведущей к койке за решёткой. — Ну да, легче же бросить на полпути, — равнодушие плохо скрывало раздражение, которое Закари транслировал своим скривленным ебалом. — Больше негде фоткать то, что выдумал себе ты. — Значит, в жопу меня и мои выдумки. — Чтд. — Закари пожал плечами и затянулся. Пар он целенаправленно выпустил в мою сторону. — А отсутствие пути ещё легче, чем даже самый лёгкий путь. Мне казалось, что из меня так же выходит пар. — Послушай, — я старался говорить спокойно и размеренно, но не судьба. — Во-первых, это тот самый проклятый посёлок. Посёлок, Закари! — Всё ещё веришь в эти сказки? — ухмылка. Злая, но довольная ухмылка. — В сказки не верю, а в то, что можно нарваться на какого-нибудь бухого психа — очень даже. Закари снова ухмыльнулся. — Слушай, я там бываю почти каждую неделю. Не помню, чтобы случилось хоть что-то, кроме деда с его принеси, подай, иди нахуй, не мешай. Это он теперь так заговорил. Года два назад он бы согласился и вообще в лицо бы плюнул любому, кто предложил бы сгонять в поселок. До него, детины под два метра ростом, едва ли кто думал докапываться. Даже если думал, натыкался на протокольную рожу. Даже если было плевать на рожу, получал в свою. А я был другим. Бил крепче, чем Закари, но только если не застревал в испуганном ступоре. — Хорошо. Но ты же знаешь, что во-вторых. — Понятия не имею. — Я не поеду в лес, — отрезал я и был уверен, что на этом спор закончится. Но Закари заканчивать явно не собирался. — Сколько, блядь, лет прошло? Я остановился и вцепился в него. Пальцы ухватились за щуплые бицепсы, спрятанные под толстым слоем ткани. Прям подмывало швырнуть его в кусты, но я лишь хорошенько встряхнул его. — Какая к черту разница?! — рявкнул я. — Да отъебись. — Закари толкнул меня в грудь. Я его не отпустил. — Сколько можно играть в трусло? — Я не играю, я и есть трусло. — Отпусти меня. По-хорошему. Будь по-вашему. Но руки, которые зудели от желания втащить ему, и не один раз, так и зависли над его плечами, пока я не собрался и не пихнул их в карманы куртки. Правая вцепилась в пачку сигарет до хруста картона, левая — стала теребить нитки распустившейся за года носки джинсы. — Достал своим нытьём, — Закари отряхнулся от моего выпада и потёр плечи. Я надеялся, что у него останутся синяки на память. — Я боюсь, я боюсь, я боюсь. А чего ты не боишься? — Я пропустил момент, когда ты стал психологом. — Ты много чего пропустил, пока держал свою башку в песке, — ответил он ровным, бесцветным тоном. Он говорил со мной, как с надоедливым ребёнком, который годами делал ему мозги. Я ценил Закари за его равнодушие к моему диагнозу. Он меня никогда не жалел, не осторожничал, не общался заученными фразами, предназначенными для травматиков. Такое его отношение стало определяющим в моем выборе. Но иногда я его за это ненавидел. Слишком уж много он на себя брал и борщил с пофигизмом в мою сторону. Боишься? А мне пофиг, я же не боюсь. Видя во мне человека, а не болезнь, он одновременно видел второстепенного персонажа своего собственного сценария. И если этот персонаж не играл по его правилам, он мог только и делать, что беситься. Но и выбросить его из своей истории он не мог. Кто иначе будет оттенять его? — Заебал, — не выдержал я и позволил себе некрасиво выразиться. Такое я позволял себе только в мыслях и на письме. Мама всегда говорила, что матерятся только те, у кого скудный словарный запас. А папа затирал про испорченную ауру. — Много ты понимаешь. — Прости, подзабыл твою слезливую историю. Напомнишь? В тысячный раз. Домой я вернулся с ссадинами. Закари, конечно, досталось сильнее — я извалял его в грязи, разбил губу и, наверное, оставил фигнал. Впрочем, дома я уже получил от него извинения. Как всегда, в письменной форме. Мол, прости идиота, настроение плохое у этого идиота было, не с той ноги он встал и вообще не в той жизни родился. Я его простил. Как прощал и раньше. Сигаретный дым, который я выпускал в окно уже вечером, снова навеял образ старика. Я не мог понять, почему так отчаянно рвался запечатлеть его незримое присутствие на плёнке. В то же время каким-то навязчивым набатом во мне билось желание таким образом заставить его жить. Перехитрить судьбу, в которую он верил и которая вела его к неизбежному концу. Но каким бы громким не был этот набат, я воспринимал его, как бред изголодавшегося по общению сознания. В мусорку полетели четыре окурка. Я не помнил, как скурил столько. Перед глазами вместо руки с сигаретой, одной, второй, третьей, четвёртой, маячил лес. Окутанный тайной лес, в котором жил мой чёртов старец. Я проверил, какой автобус едет до посёлка, но лишь на всякий случай. Ехать туда я не собирался. Мне бы гордость не позволила после драки звать Закари с собой. А один… Да ни за что. С другой стороны, рассуждал я, мы могли бы съездить туда потом, когда вся горечь обид сойдёт на нет, а синяки заживут до жёлтых пятен. Хватит одной лишь недели, которую можно потратить на чёткое обдумывание композиции и вида необходимых кадров. И Закари обрадуется, сказав что-то типа: «Как это так? Уважуха». Да нет, бред какой-то. Он так никогда не сказал бы. Увидев моё переобувание, он поржет, как гиена, а потом даст тысячу характеристик моей натуре. И хорошими эти характеристики не будут. Будет очередная ссора и будет хорошо, если поссоримся мы по сети. Я ругал себя за эти бессмысленные мысли, но они преследовали меня, как свора голодных кошек. Куда бы я не ступил, чем бы не пытался себя занять, я отвлекался на навязчивое «а может». Мама задерживается на работе, а может рискнуть? Под испанский рок играть всяко приятнее, чем под оригинальный саундтрек, а может плевать на издевки Закари? Темнеть стало раньше, а может мы с утра поедем и успеем до темноты? Мама зовёт на ужин, а может я один справлюсь? Спать хочется, а может стоит всё-таки… Завершился этот поток обнадеживающим, но тяжёлым «подумаю об этом завтра». Но, кажется, решение было принято уже тогда.