Хозяин леса

Как там говорится? Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу? Наверное, я мог бы сказать то же самое, но едва ли мог сравниться с Данте. Прежде чем взглянуть на лесную кромку через видоискатель, я прошёл все стадии принятия. Спорил с собою же, приводя железобетонные аргументы. Стоило этим аргументам покрошиться о наивное «но», и я бесился до трещин на экране телефона. Доставалось, конечно, не только ему. Как он отлетел в стену, так в ход пошло всё остальное, до чего я смог дотянуться. Если бы я мог, я бы и себя кинул куда подальше. Но я всегда был за дипломатию. И тогда начались уговоры: ну нам же страшно, нам же нельзя, ну давай забьем на издевки Закари и позовём его? И я до того себя зажалел, что чуть ли не по голове себя гладил. Я лежал в постели, наблюдая, как меняется тень на потолке с течением времени. И когда потолок стал чёрным и лишь уличный фонарь едва освещал его, я вылез из кровати, принял душ и сказал себе в зеркало: — Ладно. Рискнем. Это был отнюдь не первый раз, когда я пытался себя перебороть. Но страх до того плотно засел во мне, что порой я отказывал себе в социализации: никакого лагеря, поездки загород, школьного похода. Спасало нахождение в городе, где даже самый густой парк — рукотворное, безопасное место. Когда-то давно мы с мамой мотались в другой город на свадьбу её кузины и стоило в окне мелькнуть лесистой местности, как я задергивал шторку. Корил себя, ругал за слабость и смотрел на зелень ниспадающих веток через щелку. Смотрел, пока не задыхался и не чувствовал онемение в ногах. Но от принятого решения было уже некуда деваться, пусть я и продолжал рассуждать о его иррациональности. Я мог сколько угодно убеждать себя остаться дома и забыть всё то, что нагнал на себя, но нитка, болтающаяся на запястье, действовала отрезвляюще. План был прост. Тридцать третий автобус, конечная станция, обойти посёлок, выйти на пролесок и держаться строго дорожки. «Ничего сложного и страшного», — казалось мне, хотя потрухивать стало ещё на остановке у дома. Как только стало поднывать в руке, у запястья, захотелось развернуться, но ноги как будто бы не послушались. Ногам я, конечно, приписал несуществующий разум. На деле и мне не хотелось отказываться от задуманного. Уж больно ярко светал в моей голове образ старца. Уж больно много я поставил на кон. Через полчаса тряски в автобусе я уже стоял на конечной в полном одиночестве. Здесь было холоднее, чем в городе, и это ощущалось и физически, и морально. Казалось, что свистящий ветер проникал под кожу, накрывая вуалью беспокойства кости, мысли и всё нутро в его целости. Я то и дело ёжился, жалея, что поехал в одной лишь толстовке. Снова убеждал себя в глупости своей идеи. Немного растерев озябшие плечи и достав из рюкзака камеру, я двинулся вперёд по вытоптанной чужими ногами дорожке. Первым делом меня встретили коттеджи, а потом замаячили и домики в старом стиле. Творение рабочих. Возле некоторых из них на верёвках качались постиранные вещи. Обывателям бы их снять — по прогнозу через два часа собирался дождь. Но кому тут сдались мои советы? Показалась и ещё пока яркая, зелёная кромка леса. Но ни одной живой души. Абсолютная тишина, нарушаемая лишь завываниями ветра, шепотом спешащих вдалеке поездов и шелестом травы под подошвами моих кед. В этом месте я ощущал себя настолько чужим и неправильным, словно был кровавым отпечатком на стене, оставшимся после выстрела. В этой тиши всё казалось направильным. Пусть я и ликовал от того, что не нарвался ни на кого маргинального. Но я не отступал. Руки подрагивали, и я надеялся, что фотографии не получатся слишком смазанными. Я хоронил пейзажи этого места на снимках, стараясь не упустить ни единой детали: ветхие домики, в которых явно жили призраки сырости и старости; столбы с перекрещивающимися между собою в змеиные узлы проводами; мои ноги во влажной траве, что липла к подошве, у лужи серого цвета — в ней отражались пролетающие мимо птицы. Я не понимал, что конкретно пытаюсь снять. Но знал точно, что это место — то, что надо. В нем я нашёл ту затхлость, ту тайну, которую ощущал во сне. Вскоре я без лишних встреч обошёл весь посёлок и вышел на лесную тропу. Там была ещё более плотная, густая тишина, словно деревья создавали купол. Или это лишь ветер наконец усмирился? Эта тишина могла лечить раны, могла их и воспалять. Оставалось лишь гадать, какой эффект она оказывала конкретно на меня. Но этот лес по-настоящему меня поразил своей магической тишью, в которой находилась красота. Дикая, необузданная красота. А ведь это была даже не самая чаща. Туда полезть я не рискнул, мог запросто заблудиться, — но листва даже на опушке была столь густой, что лишь тоненькие, тусклые лучики умирающего солнца, похожие на столпы дождя, напоминали, что сумерки ещё не сгустились. И чем дольше я на это смотрел, тем ярче ощущалась нарастающая паника. Я мог бы поклясться чем угодно, что услышал откуда-то издалека дикий, полный отчаяния смех. Я сразу узнал этот смех. Ну конечно. Когда-то я слышал его каждую ночь. Вместе с тем я понимал, что это больное воображение издевается надо мной и пытается испугать, но ведь для этого я и пришёл — чтобы все страхи остались на пленочной ленте. Тишина, тем не менее, как будто заползала змеей мне под ребра, захватив с собой болезненную неподвижность. В груди было и тесно, и одиноко одновременно. Смех этот мог, в конце концов, принадлежать кому угодно. Только лишь этим я мог себя успокоить: здесь есть другие опасности, но его здесь нет. Я заметил ещё один источник света. Это были две точки, напоминающие светлячков. Они завораживали меня танцем света, блеска и плавного, параллельного друг другу движения. Хотелось бы, конечно, сохранить этот неловкий природный вальс таким, каким виделся он мне. К сожалению, моя камера могла лишь фотографировать, а не снимать видео, поэтому я спешно щёлкнул. Какое-то щемящее умиление я испытывал каждый раз, когда старикашка олимпус начинал трещать, наматывая остатки плёнки на катушку. Ну вот и всё. Пора смываться. Я сделал то, что казалось невозможным. Дурацкое, детское какое-то ликование грело моё трясущееся тело. Я, не в силах сдержать победной улыбки, отнял камеру от лица. Так и видел, как без подписи отправляю фотографии Закари. Вот теперь я точно дождусь от него «уважухи». Вот теперь я… Всмотревшись в недавно сфотографированную картину, я попятился. Это были никакие не светлячки. Это были чьи-то глаза. Существо, словно вылепленное из смолы, чернил и грязи, остановилось, стоило мне двинуться. Его руки-макаронины заканчивались когтями, и оно вдруг потянулось ими ко мне. Оно стало медленно шевелить головой и создавать поразивший меня танец света своими горящими глазами. Такое страшное чудовище даже в самые мои жуткие кошмары не могло проникнуть. Это в принципе не могло быть правдой — ни один безумец такое уродство не выдумает. У меня закружилась голова и почти подкосились ноги, но когда оно двинулось мне навстречу, то я, ни о чем не думая, побежал в самую чащу леса. В висках пульсировало, рука отнималась, я путался в шнурках или в собственных ногах. Мысли смешались в такой клубок, что можно было лишь закричать, но ком в горле не позволял даже вдохнуть воздух полной грудью. Чудовище неслось следом и не давало о себе забыть, рыча, однако передвигалось оно относительно медленно — между нами образовалось приличное расстояние, и я благодарил всех богов на свете за быстрые ноги. Вскоре я и вовсе оторвался. Остановился, чтоб отдышаться и возликовать, но впал в ещё большую, теперь уже ощутимую на всех уровнях панику. Куда я, черт возьми, припёрся? Ни дорожки, ни каких-либо опознавательных знаков видно не было. Только деревья. В таких ситуациях нужно оставаться на месте и ждать помощи — я знал это, знал, как никто другой. Но овладеть разумом не получалось, и я поддался ужасу, позволил ему завладеть собою полностью. Позади, в лесной гуще, слышалось рычание того существа. Я не хотел снова с ним столкнуться. Я вообще больше ничего не хотел — только лишь спрятаться в своей комнате и никогда больше оттуда не выходить. Но, пока думал об этом, спешно пробирался дальше, набирая скорость с каждым шагом. Я выбежал на небольшую благодатную поляну и вспомнил свой сон: сходство было налицо. Оттого я не мог не довериться ей, не мог остаться рядом с деревьями. Всё это время я мёртвой хваткой держал олимпус. Но, воспользовавшись перевалом, быстро пихнул его в рюкзак. Остановившись и согнувшись пополам, я упёрся ладонями в колени, позволяя отдышаться. Пот стекал по лицу и спине, волосы взмокли и прилипли ко лбу. Я точно знал, что так и не смог закричать, но моё горло жалобно хрипело при каждом вздохе. Когда легкие наконец наполнились кислородом, я понадеялся на облегчение, хотя бы крошечное. Вместо этого я обнаружил себя рыдающим. Теперь каждый вдох, — а дышать я мог только через рот, — драл мне глотку. Я всхлипывал и хватался за горло, а сердце, казалось, так быстро и отчаянно билось, что заставляло шелестеть ткани одежды. На макушку мне капнула ледяная капля, и я уставился в небо. Тьма сгущалась, расплываясь по небосводу подобно чернильной, дымчатой кляксе. Пошёл грибной дождь. Когда я услышал шорох позади себя, то не сразу решился обернуться. Это ветер. Но ветра не было. Это дождь. Но дождь был мелким. Это неосторожное, притаившееся животное. Но животных здесь нет ещё со времен жизни завода. Не зная, что ещё делать, я лишь посмотрел на носки своих кед — испачкались; перевёл взгляд на безвольно висящие руки, спрятанные за трикотажными резинками пальцы. Даже через ткань было заметно, насколько они дрожали. Я сам обратился в импульс дрожи. Мне казалось, что я вот-вот взорвусь от этого безумного, дикого страха. Кто-то яростно зарычал, и я в панике обернулся. Прежде чем упасть на землю, я хрипло закричал. Их было не сосчитать. Чудовища, такие же уродливые, как то, что встретилось мне в начале пути, смотрели своими голодными блестящими глазами, приближались ко мне и окружали со всех сторон. Они были всюду, а самые трусливые смотрели с деревьев. Острые грязные когти тянулись ко мне, но будто бы лишь запугивая, не раня. И среди них был он. Стоило лишь увидеть торчащие нитки его серого свитера, его тонкие пальцы, его кривую улыбку… Я забыл обо всем на свете. Я снова оказался рядом с ним, в его гребаной власти. И на этот раз он не отпустит меня просто так. Он завершит начатое. «Что ты там делаешь, а?» — отчётливо слышал я его басистый голос. Он руководил этим хором рычания и был главным солистом. Не знаю, потерял ли я сознание или настолько засел в самом себе, что забыл, даже не пережив, всё то, что происходило. Отрывистые воспоминания маячили одновременно с тем, чему только предстояло произойти. Вот я выдираюсь из их лап, пытаюсь уползти. Вот я сдаюсь и жду расправы. Кажется, ещё не пережив процесс ожидания, я снова борюсь, умоляю о пощаде и рыдаю… Будто бы просроченная плёнка исказила моменты, наложив один на другой. Я видел их морды, его лицо, тьму неба, камни, траву, видел себя со стороны. От нереальности, абсурдности происходящего я готов был разбить себе голову о первый попавшийся камень, но они внезапно останавливали меня, хватая за руки и оттягивая. Я чувствовал холод и склизкость их тел, тонул в темноте и снова оказывался на траве — под их пристальными взглядами. Но где он? Куда делся? Что задумал? Его смех доносился издалека и одновременно отовсюду. Он будто бы спрятался у меня под рёбрами, чтобы я ни за что не избавился от него. Да, точно, под рёбрами… Именно там он поселился, вытеснив самого меня. Я тщетно драл на себе толстовку, я пытался стянуть её и вырвать себе сердце вместе с ним, но… Но всё закончилось так же стремительно, как и началось. Меня крепко схватили, а вырваться не хватило то ли сил, то ли воли. Я уже не мог бороться. Голова моя безвольно упала на что-то тёплое и промокшее. Флис. У мамы халат такой же: ворсистый, мягкий. По детству я клал голову ей на колени, ласкаясь щекой о флисовый подол и дожидаясь, когда она улыбнётся, запустит руку мне в волосы и смешно их расстреплет. Неосознанным движением я поводил руками и наткнулся на вполне себе человеческие лопатки, плечи, позвонки. — Тише, тише, — успокоили меня, сжав ещё крепче. Я не смог ответить ничем, кроме всхлипа. — Прошу, успокойся. Ты в безопасности. Его голос… Незнакомец говорил тихо и спокойно, но чётко, и это позволяло ему заглушить шум дождя и даже мои хрипы. Было в нем что-то сильное и убедительное, какой-то стержень, за который я стал хвататься, как тонущий в вязком болоте — за протянутую палку. «Не бойся», — говорил он, и в тот момент я верил ему сильнее, чем себе. Верил его словам и его рукам. — Вслушайся. Капли с веток падают. Слышишь? — прошептал он. Я закивал головой и выдавил из себя: — У-угу. — А ещё слышишь свист? — я снова закивал. — Это поезд едет. Грузовой, наверное. Они зерно возят. И иногда — цветные металлы. Хотя, хрен его знает. Медленно, но меня всё же отпускало. Отпускало ровно до того момента, как случайная капля не падала с листка на листик. Любой шум, даже обыденной, безопасный, но не обговоренный успокаивающим, почти что льющимся ручьём голосом, заставлял упасть обратно в бездну. Меня начинало колотить, и я снова рыдал в флиску. — Тише, тш-ш… Давай я помогу тебе встать? — Нет! — откуда-то взялись силы, чтобы воспротивиться ему — захрипеть, затолкаться. Но он был слишком силен. Держал меня какой-то стальной хваткой. — Хорошо, хорошо, — он поддался, и я снова обмяк в его руках. Всё. Зеро. — О чем это я? Ну да, поезда. Вот смотри, существуют поезда-снегоотчистители. Понимаешь? Поезда, которые помогают другим поездам. У меня есть мечта: сесть на поезд и поехать куда-нибудь. Наверное, в такое место, о котором я даже не слышал. Он говорил, не останавливаясь. Наверное, он и сам не понимал, что несёт, но его несвязные речи действовали, как обезболивающее: постепенно, с заминкой, но без остатка. Каждое его слово смывало с меня дрожь, истерику, панику. Рабочий метод. Я всё же открыл глаза. На земле подле нас валялся светящий в сторону фонарик. Лес утонул в темноте, луна и звезды трусливо спрятались за облаками, не желая стать соучастниками. Мелкий дождь нарушал тишину. Капелька за капелькой приземлялась на русую макушку, стекая по лицу моего спасителя. Он настоящий. Он живой. В светлых глазах — зелёных, голубых? — отражался я, посмертная маска с пуговицами-глазами. А он настоящий. Его голос был тёплым и спокойным, а глаза — холодными, почти отсутствующими. Зато обо всем говорили сведенные, бойкие брови. Ершистое, почти бунтарское лицо. Но он был настоящим, не выдуманным. Как и любой живой человек, он морщил нос и шмыгал им от холода. Конечно, замёрз, под дождём-то в одной флиске да тонких штанах. На его шее блестели бисеринки самых разных цветов. Я цеплялся за его черты, пытаясь восстановить рассудок, возводя их в эталон нормы. Да он обыкновенный пацан, наверняка школьник — даже припухлость с щёк не до конца ушла. Но голос… Голос у него был такой, словно его хозяин уже повидал и готовился к зрелости. Наконец, он отпустил меня. Совсем по-детски утер нос рукавом и осмотрел меня с доскональным вниманием. — Жить будешь, — резюмировал. — Ногу чувствуешь? Я проверил: чувствовал, но, увидев ссадину, прорастающую через порванку на джинсах, почувствовал ещё и боль. Нехило так грохнуться успел, видимо. А, может, содрал кожу, пока ползал. Тем не менее, боль была терпимой, не новой, и ногой я смог пошевелить. — Уже радует. Встать сможешь? — Да… нет. Н-не знаю. Не без помощи незнакомца я поднялся на ноги. Оказалось, сидеть и даже стоять на месте было терпимо, но вот идти — совсем уж тяжело. Мой спаситель это зорко подметил. Спросив предварительно разрешения, он закинул мою руку себе на плечи. Я весь аж сжался от стыда. Он ведь был и ростом ниже, и вообще… А тащил высокого, наверняка тяжёлого идиота на себе. От этого осознания я превозмогал всякую боль: лишь бы не доставлять ещё больших неприятностей. — Д-давай я понесу ф-фонарик? — Не, не парься, — отмахнулся парень. — Дойди, главное. Стыдно, как же стало стыдно… Да, пацан говорил со мной беззлобно, но легче от этого не становилось — ему, по всей видимости, пришлось рыскать по лесу. Из-за меня, придурка. Придурка без мозгов. Вместо них у меня в черепушке разрасталась кровоточащая опухоль из страхов и безумия. Моя тупая выходка могла доставить кучу проблем всему посёлку — вот этому парню, например, доставила. Я всегда видел в себе сломанную игрушку, но старался не замечать психа. А теперь вот заметил. Но передо мной рисовался не бедный, обиженный жизнью травматик, коим я всегда был в своих глазах, а долбанутый на всю голову шизик. Нижняя моя губа дергалась от догоняющей истерики. Мне казалось, что я просто упаду и умру, провалившись сквозь землю. Я был уверен, что там, за пределами леса, в посёлке, меня ждут врачи, а потом — дурка. Только в дурке мне и место. Не в силах держать весь ужас в себе, я снова позорно всхлипнул. — Всё, успокойся. Сейчас дойдём до посёлка и поедешь домой. Ладно? Но нужно идти. — Прости меня, — зачем-то выпалил я. — Я такой придурок… — Да ладно тебе, они кого угодно напугали бы, — со смешком ответил мой спутник. Они. Кто — они? Воспоминания, безобразные галлюцинации? Откуда, черт возьми, ему знать, что там были они? Эти уродцы были плодом моей больной фантазии, а не всеобщим достоянием. Что я мог наплести ему в истерике и забытье, если он знал о них? Мне стало ещё хуже, но я до того боялся самого себя, что поспешил перевести дыхание. Нужно срочно перевести тему. Спросить о чем угодно, лишь бы забыть, лишь бы не капать ему на мозги своими слезами. — Как тебя зовут? — наверное, я весь свой ресурс истратил на то, чтобы говорить более менее внятно и ровно. Пацан бесцветно зашелестел: — Мейсон. — Я Дэмиан. И всё, мы оба замолчали. Никаких «рад знакомству» или «приятно познакомиться». С другой стороны, думалось мне, разве есть у Мейсона причина говорить эти слова? Быть может, я услышал бы эти слова при других обстоятельствах, но это было самое отвратительное знакомство, которое только можно представить. Наверное, я ни за что не сказал бы эти слова самому себе. Но Мейсон их заслужил. Он был настоящим героем, уж в моих глазах-то точно. — Приятно п-познакомиться, — буркнул я. Он никак не ответил, а мне захотелось себя просто убить к чертям собачьим. Я будто бы видел себя со стороны, с его стороны, и этот сторонний я был полнейшим убожеством. Что ещё я мог ему сказать? К счастью, мы выбрались из злополучного леса как-то совсем уж быстро. Дождь кончился, и даже небо прояснилось. Домики ожили, зажглись яркими оранжевыми прямоугольниками окон, но людей всё ещё не было видно. Мы были одни. Мейсон заказал мне такси и не отходил ни на шаг. Постоянно спрашивал, в порядке ли я, но делал это, скорее, лишь ради моего отвлечения. Его цепкий взгляд хватался за каждое моё движение. Он наверняка знал и без моих жалких попыток высрать что-то осмысленное, что меня потрухивает, что у меня заложен нос и замёрзли руки, что я едва ли ступаю на правую ногу. Мне казалось, что он знал и о том, что гложет меня изнутри. Чёртовы глаза-рентгены. Я боялся смотреть в них и тупил взгляд, рассматривая свои кеды и его потрепанные кроссовки. Едва ли подъехала машина, я первым же делом глянул на водительское сиденье и выдохнул. Не он. Обычный усатый мужик с уставшим глазами. — Спасибо… Мейсон, — всё так же, оценивая каждую строчку на его кедах, пробурчал я. — На здоровье, — хмыкнул он и открыл передо мной дверь машины. — Давай садись. Накапает за ожидание. — Спасибо, — ещё раз повторил я, заталкивая своё тело в салон. И ещё раз, с кресла: — Спасибо. — И, пожалуй, ещё раз, уже закрыв дверь и опустив стекло: — Спасибо огромное. Мейсон молчал. Я посмотрел на него, лишь когда машина тронулась, ожидая наткнуться на взгляд, полный разочарования и раздражения. Тонкий, как ветка, укутанный во флис, сложивший руки на груди, он, однако, смотрел не на меня. Фары осветили его фигуру и он, поморщившись, отвёл взгляд от лесной кромки, которую буравил взглядом. Что он там видел? Я надеялся, что близко не то, что видел я. Мы отъехали, и я наконец позволил себе выдохнуть. Перекинув рюкзак себе на колени, я обнял его и уткнулся в него лицо. Рюкзак провонял землёй и дождём, и я старался не дышать, лишь бы забыть к чертям собачьим этот запах. — Блядь, — только и смог я прошептать самому себе, подводя итог вылазки. По-другому сказать было нельзя. И неважно, насколько я там засорил себе ауру этим словом.