Хозяин леса

Я приложил палец к губам и подмигнул. За спиной раздался смешок, и зашуршала подарочная упаковка. Про себя я досчитал до пяти и открыл деревянную дверь. В комнате было тихо, лишь едва слышалась музыка, льющаяся из наушников; а ещё было темно — только подсветка над компьютерным столом намекала, что хозяин этой каморки не спал и что-то усердно печатал. Что ж, это нам на руку только было, и не пришлось даже красться. И наконец я обнял этого трудягу за плечи, а Артур, как самый настоящий варвар, стянул с него наушники. — Эй! — вскрикнул от неожиданности Мейсон. Развернувшись в кресле, он обалдел ещё сильнее — меня-то, понятное дело, он видел каждый божий день, а вот с Артом они впервые за несколько долгих месяцев встретились. Он подскочил на ноги, по-детски мило закрывая улыбающийся рот руками. — Охуеть, Артур! — А чё, мелкий, думал я про др-шку твою забыл? — Арт протянул руки, и Мейсон налетел на него так, словно бы и не дулся всё это время. Впрочем, с каждым днём он дулся всё меньше. Зато как скучал! — Он забыл, — смеясь, пробурчал я как бы невзначай. — Ганеша, как всегда, фигню несёт, не слушай его. Но Мейсону явно побоку было, кто там о чём забыл. Я поздравил его уже раза четыре, наверное, за весь день, а вот получить поздравлений от неуловимого доктора Тельмана он точно не ожидал. Хотя, ладно. Не был он ещё никаким доктором. — Во, это тебе. На этот раз не с чужого плеча. Мейс принял пакетик и любопытно заглянул внутрь. — Серьёзно? Кожанка? — Так ты ж мечтал! — Когда это было, дурик? — хохотал Мейсон, распаковывая куртку и мгновенно примеряя её на себя. — Ну что, внушаю авторитет? — Ага. Малолетний бандит, — подмигнул Артур. Мы переместились в кухню: дорогого гостя за стол усадили, а сами с Мейсом стали хозяйничать — резать торт и разливать по чашкам напитки. Давно мы втроём не собирались — с Артуром в последний раз и вовсе виделись в июле месяце, когда провожали его на экзамены в колледж. Он, конечно, звонил порой, а потом оказался завален латынью, анатомией, гистологией и прочими дисциплинами. Короче, не до нас было. Понятное дело, на новоселье он приехать не смог; да и я сомневался, что к Мейсону на день рождения приедет — ан нет, аж отпросился ради этого у декана. Теперь было так… странно. Арт даже как-то повзрослел: сидел в дурацкой поло-рубашке, с чуть отросшими взъерошенными волосами, довольный, как кот, и будто бы преисполнившийся. Наверное, и мы с Мейсом теперь казались ему не совсем уж зелёными, хотя мне казалось, что не поменялось ровным счётом ничего. Кроме того, что толстовку свою любимую Мейсон теперь перевёл в разряд домашних. Начали трапезничать. — А свечи? — хмыкнул Артур. — А раньше надо было приехать! Я ещё утром их задул. — Да ну вас. Рассказывайте хоть, как устроились. Я пожал плечами. Мне пока непонятно было, как мы устроились — слишком мало времени прошло. Я мог только сказать, что всё почти что обалденно; что я словно на затянувшейся ночёвке со своим лучшим другом. — Не, сначала ты, — Мейсон направил вилку с наколотым бисквитом на Артура. — Что я-то? Превратился в скучного взрослого. Ни бухла, ни тусовок — гранит науки и преподы. Матери иногда звоню. Ну там шиза пуще прежнего, но с расстояния кажется, что это какая-то изюминка, что ли. — Помолчал, прожевывая свой кусочек. — Лана, говорит, родила недавно. Кто у тебя теперь там? — Сестра. — Жесть. И как ощущения? — Ну, мы на выписку ездили. Если честно, она с Драгом одно лицо, — рассмеялся Мейс. И впрямь ездили. Мейсон всё пытался с матерью отношения наладить, и вот наконец стало получаться — его будто бы не злило совсем, а радовало только, что с рождением дочери Лана смягчилась раз в сто. Она теперь иногда сама ему звонила, и поначалу это были максимально неловкие разговоры, после которых он был выжат, как лимон. Зато с каждым разом крепчала какая-то странная, новая нежность между ними. Даже сам Драгон порой передавал Мейсону приветы. А он передавал ответные. — Пиздец! Не повезло девчонке. — Давай без этого. Домой не собираешься съездить? — Не, пока нет. Может быть, после зимней сессии. Ну всё, хватит обо мне. Вы как? Учёба нравится? Мейсон закивал, а я потупил взгляд. Я всячески боролся с чувством неприкаянности, и оно всё ещё казалось не этапом юности, который вот-вот сойдёт на «нет», но какой-то глупой моей частью. И эта часть не собиралась отваливаться, хотя, очевидно, была рудиментом. Мейс вот знал, как я исступленно собирал портфолио для Академии искусств; знал, как ловил ночами безумные идеи и не мог втянуть в них никого, кроме него; знал, как я рыдал, прощаясь с мамой и Максом, а потом ещё несколько дней жил на каком-то сумасшедшем адреналине; знал и каким тяжёлым шагом стало самовольное отчисление — уже спустя две недели учения. Как никто другой, он знал, что я всё ещё дрался на мечах со своими внутренними демонами, и, наверное, буду драться до самого последнего дня; и эти простые, житейские демоны порой казались ещё более непобедимыми, чем те, лесные. А я, в свою очередь, знал, что он всегда прикроет мне спину. И один лишь этот факт прибавлял уверенности. — Я в кофейне работаю пока. Отчислился, — пояснил я Артуру. — Ну и молодец. Зачем себя мучить, если не нравится? — Вот и я так подумал. — Да он такой пиздатый кофе варит! — Мейсон положил руку мне на плечо. — Он вообще всё офигенно делает. Осталось только выбрать, что из этого списка больше всего нравится ему самому. — Разумеется, — рассмеялся Артур. Теперь уже совсем не верилось, что ещё год назад мы с ними жили совсем иной жизнью. Да, новая иногда тоже была не сахар, и всё-таки это было совсем неважно. Важно было то, что у нас была возможность смеяться вместе, запихиваться сладким, забывать старые обиды и по-взрослому обсуждать новые, просто, чёрт возьми, жить, как живётся. Проклятья смылись, оставшись где-то там, среди диких деревьев, по которым порой так тосковал Мейс. Да, ему город не шёл совсем. Впрочем, он и здесь не терял своей неудержимой тяги к приключениям. Вот как раз рассказывал Артуру, как недавно мы с ним улепётывали из заброшенного здания, в котором наткнулись на агрессивных пьяниц. — Мне нужно делать вид, что я удивлён? — Хохочущий Мейсон закивал. — Вау, какая неожиданность! Ты мне лучше расскажи, как там у Генри дела? Вы общаетесь вообще? — Общаемся, но с лета не виделись. — И? — И всё. Не буду тебе ничего рассказывать. Козёл. Арт обречённо застонал. Что ж, заслуженно. Один — один. Мы ещё долго так болтали, но всё же разошлись спать: Артуру постелили в гостиной, на диване, где порой отсыпался после долгих смен я, а сами решили поделить кровать. Мейс долго ворочался, довольный до безумия, и я подтрунивал над ним, за что получал мягко по шапке. — Ладно-ладно, молчу! Спи спокойно… вересковый мёд. В сон я провалился, видя перед собою расширенные в ужасе мейсоновы глаза. Наверное, сам ещё не понял, что сказанул. Зато когда темнота рассеялась, а в ней показался знакомый силуэт — всё стало ясно. Ну вот опять. — Привет, Дэмиан, — улыбался Розенберг. — Скучал? Я будто бы невовремя выключил компьютер, растеряв все прогрессы. Всё вернулось на круги своя, стоило только завидеть невозмутимую физиономию в обрамлении белёсых прядей. Он был всё таким же. Ни капли не изменившимся. — Как?.. — Больше я ничего сказать не мог. — А вот так. — Дитрих выдержал драматичную паузу, в ходе которой я успел, наверное, поседеть, и расхохотался: — Да ладно, не бойся так. Всё с разрешения Эдгара. Просто хотел, чтоб ты Мейсону передал мои поздравления. — Передам… Он подошёл ближе — так близко, что я кожей ощущал холод, от него исходящий. Столько времени прошло, и я уже успел отвыкнуть от этого ощущения. Теперь было совсем как-то не по себе, как в самый первый раз. Но никакого злого умысла Розенберг с собою не нёс. Лишь растрепал мне волосы и прошептал: — Нравится мне почему-то тебе исповедоваться. На его месте остался лишь вьющийся клубами дым. Дурманный был то дым: не прошло и мгновения, как перед глазами у меня встал незнакомый образ. Тяжело дыша, мужчина вытирал тыльной стороной ладони рот. Он отдалённо напоминал Эдгара — те же синяки под глазами, те же буйные кудри, но русые, почти того же цвета, что и у Мейсона. Глаза его медленно краснели, наполнялись слезами, — слезами злости, обиды, чистейшего разочарования. Наконец рука его безвольно повисла вдоль тела, и стала видна шея, а на ней — неразличимое слово, выбитое настолько давно, что уже ставшее синеватым. — Извини меня, Тревор, — безэмоционально произнёс он, — но ты должен умереть вместе с Агатой.