Хозяин леса

От тебя несёт смертью. Ты и сам похож на смерть. Возьми в руки косу и надень мантию. Потому что смерть — это ты. Медленно, будто приглашённый на казнь, я спускался по лестнице вниз. Мне не нужно было искать Эдгара взглядом. Его присутствие ощущалось на каком-то совсем другом, до этого не знакомом уровне. Он будто бы искривлял и без того поломанное пространство, запуская иномирный сквозняк и гудение. — Дэмиан, — звал он. От гула, который он нёс за собою, закладывало уши — как если бы накалились сотни, тысячи, миллионы лампочек, лопаясь от напряжения. Нет, он перестал быть человеком — лишь, как говорил Дитрих, пытался в неумелый мимезис. Он впитал в себя все те чернила, что лились на лес на протяжении всех этих дней. Теперь звёзды, похожие на кресты, и сощуренный в улыбке глаз, который заменял тут луну, даже не могли полностью осветить его силуэт. Только виднелись длинное тело и конечности, как у тряпичной куклы. Бурлящая вокруг него, мазутная, вязкая, хтоническая, тьма рассекала воздух. Я успел сделать лишь ещё один шаг, и с ним на меня набежала дрожь. Он пугал. Пугал не так, как Розенберг. Разумом я понимал, что никакого вреда Эдгар не принесёт. Нет, нет. Он ведь пришёл, чтобы помочь — оттого и звенели монеты в его ладонях. И в то же время… Ещё один шаг: неуверенный, нарочито медленный. Чем ближе я был к земле, тем сильнее ощущал тревогу — не только свою, но и чужую. О ней кричало всё это место, каждый его метр, каждый листочек, каждая травинка. — Дэмиан… Торопил. И всё же оставался на месте. А я не мог сопротивляться ни ему, ни себе: взывал к разуму, напрочь забитому какой-то шелухой, молил послушаться. Делал шаг, останавливался и дышал так тяжело, словно бы каждое движение стоило мне нескольких годов жизни; я даже не пытался понять природу своей тревоги — настолько закономерной она казалась. Наконец, я оказался внизу. Эдгар ждал на расстоянии нескольких метров. И, сокращая его, я чувствовал, как усиливается это гудение, превращаясь в отчаянный рёв. То были предсмертные рыдания всего, что ещё совсем недавно жило, дышало — пускай даже в такой отвратительной, иррациональной форме. Оно травилось одним лишь присутствием Эдгара, ломалось под его весом, готовое пойти глубокими расщелинами. И этот яд проникал и мне под кожу. Я боялся смотреть ему в глаза, но всё-таки пришлось. Они были пустые, равнодушные и мёртвые, как у выброшенной на берег рыбы. И лицо его не выражало никаких эмоций — ни закономерной злости или разочарования, ни усталости, ни облегчения, ничего. Вот что так сильно пугало в нём. Не человек. Только мастерски выполненное чучело. — Заждался? — слышался сквозь шум его бесцветный голос. Он взял меня за руку, и я ощутил горячее, липкое прикосновение. Страшно. Слишком страшно мне было, чтобы хоть что-то ответить. Мы шли так неспешно, будто просто прогуливались. Я слышал голоса: детские, женские, мужские, но неизменно рыдающие. Эти голоса теперь от Эдгара исходили, превращаясь в жуткую какофонию, смешиваясь со всем остальным шумом. Но при этом невозможно было разобрать ни слова. Только лишь казалось, что получилось выцепить отдельное, но смысл его и звучание проходили мимо. Хотелось зажать уши — до того лицо скривилось, что стало больно. А Эдгар словно и не слышал ничего; он смотрел перед собою и даже не дышал. И каждый его шаг был наполнен такой уверенностью, какой я не видел даже у Розенберга. Его вело само собою. — Где он? Этот вопрос застал меня врасплох. Наверное, не нужно было даже мозги включать, чтоб понять, о ком он спрашивал. Но я ничего не знал. Я ведь не виделся с Дитрихом уже который день. И всё равно, высказать этого я не смог — в горле будто встала кость, заставляя лишь жадно хватать ртом воздух. — Лучше выходи, — вдруг потребовал Эдгар, остановившись. — Ты только тянешь время. Не тишина, но уже знакомый гул. И больше ничего. Только что-то вдруг щёлкнуло. Холод лезвия, сосредоточенный на шее, мгновенно отрезвил меня. Двинуться я не смог бы, ведь рукоять этого ножика была сжата в пальцах Эдгара, всё ещё крепко держащего меня за руку. Я лишь затараторил: — Эдгар, не надо! Я клянусь, я… — Заткнись, — приказал он, но посмотрел мне прямо в глаза, продолжая говорить: — Думаешь, я не понял? Всё кончено, Дэл. Или ты так уверен, что я не решусь? — Давление лезвия мгновенно увеличилось. Я почувствовал, как по шее катится первая капелька крови. А Эдгар расхохотался как-то совсем уж безумно. — Так не терпится снова с тобой встретиться! Где же твоя, чёрт тебя дери, легендарная смелость?! Моей лопатки вдруг коснулась тёплая ладонь, и, как из ниоткуда, за спиной материализовался Розенберг. Почему-то я был настолько рад его видеть, что готов был расплакаться. Всё-таки из двух психов я, пожалуй, выбрал бы того, от которого, теперь уже казалось, не исходило так много неконтролируемой злости. Но Эдгар и не думал опускать нож, даже когда Дитрих встал прямо перед ним, готовый сдаться. Только сжал моё запястье в разы крепче, вымещая всю ненависть. — Попробуем по-хорошему? — улыбнулся невозмутимо Розенберг, протягивая Эдгару руку. Эдгар схватил его с таким остервенением, будто собирался вырвать ему конечность. Зато отпустил меня, позволив плюхнуться наземь — ноги неспособны были больше держаться. Я тяжело задышал, хватаясь за горло. Порез был неглубокий, но неприятно саднил. И почему им всем так не терпелось как-то поранить меня? — Что будешь делать со мной? — будто издеваясь, вопрошал Дитрих. — Если тебе интересно, я уже и не помню, где Ровена встретила свой конец. То было не самое важное событие в моей жизни. Но Эдгар и без саркастичных подтруниваний был уже на пределе. Концентрация тьмы вокруг него увеличилась в несколько раз, стоило только Розенбергу появиться. Стоя друг напротив друга, они напоминали инь и ян — один чуть ли не светился, как только-только выпавший снег, второй же готов был вот-вот обратиться буйной, сумасшедшей тенью. И несмотря на такую серьёзную разницу, они словно бы были одинаковыми. Сделанными из разных материалов, но пожеванными одним и тем же безумием. И наверняка ни один из них не готов был признать эту общность. — В любом случае, дорогой Тедди, разве ради меня ты пришёл? Смотри, как он напуган, — Розенберг махнул свободной рукой в мою сторону. — Приходи один, я подожду. Но дела нужно завершать. Эдгар сжал его щёки пальцами, затыкая болтливый, натянутый в улыбке рот; сжал, собираясь, не иначе, сломать Розенбергу челюсть. Лишь жалкая, едва незаметная тень ужаса мелькнула в расширившихся глазах того. А тьма, заполняющая Эдгара до самых краёв, наконец стала обретать понятную форму: будто бы все те голоса наконец получили физическое продолжение, обращаясь во множество искажённых лиц и костлявых рук. Гул становился всё громче — теперь это был протяжный крик, вылетающий из перекошенных истерически ртов. И вся эта фантасмагория была посвящена одному лишь Розенбергу. Руки хватались за его одежды и волосы, обезличенные головы тянулись как можно ближе, заставляя его жмуриться. И на снегу его кожи будто разлилась чёрная густая кровь, помешанная с кислотой. Я видел, как расходится на нити артерий призрачная плоть Дитриха, как от него отрываются куски, впитывая в себя тьму и растворяясь в ней без остатка. Эдгар же был неподвижен. Его сумасшедшая аура работала за него. Так он и остался один, словно не было никогда никакого Дитриха Розенберга. Лишь когда обернулся ко мне, я заметил, как посветлели его глаза, переняв тот же морозный оттенок, который я находил, всякий раз встречаясь с Розенбергом взглядом. Но это было только наваждение. Эдгар моргнул, заливая радужки своей обыкновенной нефтью. И казалось, что на то ему потребовалось отдать слишком многое — тьма вокруг него мгновенно рассосалась. — Извини, — бросил он. Одно это слово будто бы вернуло его к нормальному состоянию — тому, в котором я видел его в последний раз, тогда на вокзале. Даже тусклый свет теперь будто бы не утопал в нём, а выполнял свою главную функцию. И когда он протянул мне руку — теперь я видел, что ладонь у него была изрезана и кровоточила, — я схватился за неё. Всё ещё было страшно, всё ещё снедала какая-то зловещая пустота изнутри, — оттого и тело всё мурашками покрылось, когда я поравнялся с ним. А он лишь бегло осмотрел мою царапину и тяжело вздохнул. Я сглотнул, не в силах ни пошевелиться, ни сказать что-либо. Наверное, я всё же понимал, что он не собирался причинять мне вред и лишь пытался поймать Розенберга на живца. Да и не в этом дело было. Вопрос больше был в том, насколько вообще Эдгар контролировал самого себя. Было чувство, что не контролировал от слова «совсем». И всё же, я позволил ему вести меня за собою, и брели мы нескончаемо долго. Казалось, что даже дольше, чем я вообще просидел тут один. Столько хотелось спросить и прояснить, но почему-то не получалось: я только жадно ловил воздух ртом, а Эдгар явно не собирался тратить время на разговоры. Целиком и полностью он был поглощён суетой: оставлял по монетке на каждом перекрёстке, что-то бурчал себе под нос. Совершенно не пугали его и встреченные нами тени — он лишь глядел на них, как на какую-то занимательную диковинку, подходя в упор. И что было удивительно, теперь он здесь был самым страшным и опасным, всё равно, что пришлый непревзойденный хищник, которого побаивались все остальные. Всякий раз, как даже застывшие тени дёргались в судорогах и спешили убраться куда подальше, я будто бы ловил тот же порыв. Очень хотелось убежать. Вернуться обратно в домик. Я думал: пускай разбирается сам, без меня. Я уже сделал всё, что мог, и его компания почему-то казалась совсем невыносимой, в разы более непосильной, чем что-либо иное. Нет, он не хотел так — чувствовал мои метания, ловил за руку и крепко сжимал, ничего не говоря. Послышался протяжный вой, заставив меня перебороть все свои страхи и прижаться к Эдгару. Как ни крути, но именно рядом с ним было и опаснее, и безопаснее всего. Какая бы жуть не начала тут происходить, его она словно бы не касалась, — потому что он и сам был той ещё жутью, даже на порядок выше. К тому же, он всё ещё был равнодушен настолько, насколько вообще было возможно — даже этот жуткий вой был для него будто в порядке вещей. Лишь когда он стих, Эдгар переменился в лице и оскалился в подобии улыбки: — Ну наконец-то. Я готов был в землю зубами вцепиться, но не идти к источнику этого рёва, а Эдгар не спрашивал и не настаивал. У него была совсем другая, совершенно варварская тактика: тащить меня за собою, как безвольный мешок, и не отпускать. И пришлось мириться с таким положением дел. В конце концов… я уже пережил, наверное, всё, что мог вообще пережить. Но далеко идти нам не пришлось. Сначала стал слышаться топот и рык, а скоро показался и его исполнитель — огромный, со сбившейся в колтуны седой шерстью волчара; сбоку, в районе шеи, виднелся нарост в виде мумифицированной человеческой головы; лапы были такие громадные, что одним слабеньким ударом снесли бы запросто и меня, и Эдгара. По счастью, обошлось без этого. Лютое животное остановилось, притормозив, и заревело пуще прежнего. Нас обоих обдало ледяным дыханием. Я так и застыл на месте, усиленно пытаясь доморгаться до того, чтобы это нечто исчезло — нет, не получалось. Но все лесные уловки работали только на меня. Эдгар был всё так же спокоен. Только наклонился к моему уху и прошептал спокойно: — Уходи. Она проводит тебя, — и вложил мне в ладонь свой складной ножик. — К… К-кто? — наконец вырвалось у меня хриплое Ответа не последовало, только смачный толчок в плечо. И всё-таки Эдгар, по всей видимости, под своими безразмерными свитерами прятал горы мышц. Мало того, что меня отбросило к ближайшему дереву, так ещё и сразу стало казаться, что на месте удара стал наливаться приличный такой синяк. И уже с приличного расстояния я увидел, как Эдгар с вызовом вскидывает голову, выказывая волку своё абсолютное бесстрашие. И я теперь уже не знал, кто тут кого готов разорвать на мелкие тряпочки. Но всё же невооруженным взглядом было заметно, как мелко подрагивали эдгаровы пальцы, нервно покручивая кольцо. Со всей своей трусливостью, я всё же не хотел бы, чтобы он встретил свой конец вот так, непонятно где. Я подскочил на ноги и, поддаваясь совершенно непонятному порыву, завопил: — Эдгар! Давай! Порви его! И, пятясь назад, поймал его ответную снисходительную улыбку. От его свитера будто бы отделился крошечный кусочек ткани, подлетая ко мне. И уже рядом он стал обретать форму: обрастать костями, мышцами и кожей. Зрелище было не из приятных. И всё же, я постарался не предавать этому слишком много значения. К тому же, когда я стал чуточку лучше соображать, передо мною уже стояла женщина. Образ её уловить было трудно — у неё словно сменялись одно за другим лица, причёски и наряды, и от этого стало сразу рябить в глазах. — Скорее, идиот! — приказала она, убегая в чащу. Я старался не отставать ни на шаг. Мне казалось, что за те три дня с Розенбергом я обошёл всю территорию этого потустороннего пространства, но выяснилось, что я ошибался. Призрачная незнакомка вывела меня на выложенную камнями тропу, ведущую к небольшому пригорку. Уже издалека было видно, что именно над этим пригорком и висела местная луна, больше напоминающая глаз. А чем сильнее мы приближались, тем яснее становилось, что то и впрямь было глазное яблоко, висящее на красной нитке. Мы поднялись, оказавшись у порушенного домика в два этажа. Не было даже времени осмотреться — женщина, едва меня дождавшись, уже пыталась сорвать дверь с петель. Не останавливаясь, я в эту дверь влетел, выбивая её плечом и падая вместе с ней не пол. Тут же захотелось смачно прочихаться, в нос ударила старая пыль. Боли, как таковой, я то ли не чувствовал, то ли уже научился её целиком игнорировать. — Вставай, глупый, вставай! — Призрачные руки тщетно пытались меня поднять, но соскальзывали, не в силах схватиться. Чувствуя чужое напряжение почти что на уровне ощущений, я всё-таки заставил себя подняться самостоятельно. — Куда? — вторя суетному тону женщины, спросил я. — Наверх! Мне туда нельзя, я нужна ему, будь он проклят! Режь, режь, режь! И всё. Исчезла. Легче было поверить в то, что я совсем забредил на нервах, чем в то, что всё это действительно произошло. Но даже так я не собирался игнорировать её наставления — дом-то и впрямь существовал, и никуда не исчезал. Я поспешил к лестнице, ведущей на второй этаж, разбежался хорошенько и перепрыгнул через образовавшуюся в ней дыру. Дальше поднимался медленнее, прощупывая каждую ступеньку — было очень темно, — и всё же добрался до второго этажа. Здесь было всё так же пыльно, сыро и темно. Что я должен резать, я так и не понял. Ощупывал предметы, проходился по многочисленным комнатам, но не находил ровным счётом ничего подходящего. Внутреннее чутьё подсказывало, что надо торопиться, но в то же время отказывалось работать: я будто бы ослеп и остался совсем один, наедине с темнотой, которая вот-вот разинет зубастую пасть. Но я продолжал поиски, несмотря ни на что. Наконец… что-то поймал, приближаясь уже к самому концу коридора. Что-то на уровне проникающих всё глубже под кожу иголок — странное, щекочущее, немного болезненное ощущение. Я доверял ему, сжимая пальцами нож всё крепче и крепче. Открывал последнюю дверь, позволяя этим иглам коснуться каждого моего нерва. Это было похоже на ту жуть, которую нёс за собою Эдгар, только в разы сильнее, в более концентрированной, убийственной форме. Дрожали огоньки свеч, полонившие эту комнату по всему периметру, отскакивал от стен неразборчивый шёпот, а мне будто бы в голову какой-то червь забрался, и прокручивал по кругу кровавые, отвратительные картинки — ритуальные убийства случались одно за другим на моих глазах, а дети, белобрысые, обезличенные, с птичьими крыльями за спиной, купались в крови. И теперь эта самая кровь будто сочилась из стен, отравляя всё вокруг гнилостным смрадом. Кружилась голова. Тело не выдерживало такого давления. В носу стало влажно — это уже моя кровь потекла по губам к подбородку. Вспомнился сам собою тот день — день, когда я и Мейс помирились, а жизнь наша совсем не упростилась. Вот тогда на нас и навалилось то, что до этого лишь бродило по пятам, не показываясь. И, утерев лицо, я понял со всей возможной чёткостью: нельзя оставить здесь и ни капельки. Я прорвался через толщу ощутимо тяжелого воздуха к самому центру комнаты и наконец увидел… Окропленная алым голубка лежала на полу. Она была связана ниткой, и та тянулась к самому потолку, исчезая в его трещинах. Мне не нужно было долго думать, чтобы разрезать эту нитку. Оставалось лишь сделать усилие. На этот раз — и впрямь последнее. И я отдал на то всё. Самого себя, наверное, обменял на эту нитку. Потухли разом все свечи, и всё смолкло. Только в моей голове заговорили наперебой незнакомые голоса. «Деньги». «Деньги». «Пускай он меня полюбит». «Здоровый ребёнок». «Деньги». «Я хочу, чтобы папа прожил ещё хотя бы год». «Богатство». «Чтоб я стала знаменитой певицей». «Хоть раз услышать голос мамы». Лишь поначалу было что-то ясно, но с каждым мгновением голоса тяжелели, фразы удлинялись, усложнялись, смешивались между собою, превращались в неразбериху, ощутимо давили мне на голову. Но и тишина не несла облегчения. Ведь стоило ей окончательно сменить тот кошмар, как послышалось чавканье. А затем такой звук, будто кого-то стало тошнить. *** — Дэмиан. Я распахнул глаза и рефлекторно схватился за тянущуюся ко мне руку, пресекая любые прикосновения. Ещё даже не успел сфокусировать зрение, а уже ощутил пальцами знакомую шерстяную ткань. Само собой, это был Эдгар. Живой и здоровый — лишь уже привычно усталый. Пока я часто моргал, пытаясь снять с век белесую пелену, он улыбнулся мягко и потрепал свои кудри. — Хорошо, что ты в порядке, — прошептал он и отстранился. Наконец, зрение пришло в норму. И… Наверное, узел такой тугой в моём животе наконец скрутился от радости, а не от любой негативной эмоции, коих было так много в последнее время. Комнату с гирляндами я бы узнал, наверное, даже потеряв память целиком и полностью. Ноги хреново держали. Да чёрт с ними, я готов был ползком подобраться к кровати, на которой спал, посапывая, Мейсон. Спал. Просто спал. Спал так, как если бы ничего, совсем ничего, не случилось, оказавшись моим идиотским сном. Но мне не нужно было больше взывать к богам, вселенной или кому бы то ни было ещё, чтобы эта обыкновенная картинка оказалась правдой. Я уронил голову на матрас, щекоча ему нос и заставляя недовольно забурчать. Губы не то в улыбке растянулись, не то скривились от переизбытка эмоций. Я бы так и просидел рядом, дожидаясь, пока он откроет глаза, если бы Эдгар не тронул меня за плечо. Он мотнул головою в сторону двери. Мы с Эдгаром спустились в дом, и он чуточку мялся, явно собираясь вывести меня на очередной серьёзный разговор. Но не суждено было. С кухни слышался напряженный диалог мужчины и женщины. Сама картина была не лучше. Эдгар отодвинул занавеску, а я заглянул внутрь через его плечо: с одной стороны стола — заметно постаревший Генри Ли, с другой — взлохмаченная дамочка; мама Мейсона, по всей видимости. Они были в самом разгаре ссоры и как им обоим удавалось усидеть на месте, не накинувшись друг на друга, было непонятно. — Я забираю его, — сквозь зубы прошипел Генри, ударяя кулаком по столу. Подскочила хлебница, и крошки эффектно рассыпались по столу. Настроен он был со всей возможной решимостью, но, заметив в дверном проёме нас, немного сбавил обороты: — О. Ну как ты? Я промолчал, думая, что слова эти были обращены к Эдгару, но смотрел Генри именно на меня. Впрочем, никто из нас и не успел ответить. Женщина наконец подскочила грузно на ноги и завопила: — Ага, счас! Нашёлся, бля, папаша! Где ты был всё это время? Сколько ещё таких Мейсонов наделал, а? — Да закрой рот уже, — бросил Генри, отмахиваясь и воспринимая обращённые к нему слова, скорее, как шум от пролетевшей мимо мухи. А вот мама Мейса заводилась всё сильнее и сильнее. — Я тебе сама рот закрою, урод! Началась драка. Женщина запрыгнула на стол, впиваясь ногтями в генрино лицо, а тот смачно врезал ей в скулу. Даже будь я в более сносной кондиции, не полез бы их разнимать, а вот Эдгар явно иных принципов придерживался. Вырос между ними непреступной скалой, удерживая Генри на месте обеими руками. Такая галантность сработала и на бешеную тётку, которая на месте была готова Эдгара обсосать взглядом. — Хватит, хорошо? Вы ведь в положении, Лана. Не нервничайте так. А ты, Генри, помни: это больше не твой дом. Веди себя соответствующе. — Милый, уведи этого идиота отсюда, пожалуйста, — прощебетала Лана, обнимая Эдгара за плечи. Тот неловко отдёрнулся. — Какой шлюхой была, такой и осталась, — выплюнул Генри, удаляясь самолично. Он пронёсся мимо меня стрелой. Стало ещё напряженнее. И всё это легло на плечи бедного Эдгара. С таким умоляющим видом он на меня посмотрел, что аж улыбнуться захотелось. Вот тебе и чувак, которого даже лесные тени боялись. Я смешливо пожал плечами, а Эдгар тяжело вздохнул и натянул на лицо улыбку. — Лана, давайте постараемся успокоиться. Вы не хуже моего знаете, какой Генри вспыльчивый человек. Но Вам нужно проявить мудрость. Понимаете? Мудрость. И спокойно поговорить. Мудрость, о которой он так рьяно заливал, явно была Лане не знакома. Она схватилась за чуть округлый живот, скривилась и закричала: — С ним?! Да никогда! Он… Да он… — И внезапно разрыдалась, падая перед Эдгаром на колени и ударяя кулаками по полу. — Урод! Ненавижу его! Он мне всю жизнь испортил! Эдгар закусил губу, совершенно такой реакции не ожидая. И всё же, присел перед женщиной, аккуратно погладил её по плечу и помог подняться на ноги. — Давайте я сделаю вам чай. — Эдгар метнул взгляд ко мне и мотнул головой в сторону окна: мол, иди, проверь, чтоб Генри никуда не сбежал. Так я и сделал, накинув на плечи висящее на крючке пальто, принадлежащее, по всей видимости, кому-то из этих двоих. Генри же курил на крыльце и такой предусмотрительностью не отличался — морозил косточки и теперь растирал плечи. Завидев меня, прищурился. Видимо, то было его пальто. Но, когда я протянул ему его, помотал головой, отказываясь. Я укутался в тёплую ткань плотнее. — Дэмианом тебя зовут вроде, да? — Ага. Поделитесь? Поделился и даже огоньку поддал. — Это… Спасибо тебе, пацан. Хотелось съязвить, но я прикусил язык. Ладно уж. Я не ради него и не ради Дитриха Мейсона готов был из любой жопы вытащить, а ради самого Мейса. Он стоил всего. И его чёртова семья едва ли на это могла повлиять. — Мейсон тоже курит? — буркнул Генри. — Не-а. — Ну вот и славно. Ты его не учи всякому, понял? Прикусил язык. Ещё раз. Я хотел было уйти — бросил в снег недокуренную сигарету, — но скрипнула вдруг дверь. И я так и застыл, где стоял. Мейсон был ещё сонным — на щеке у него чуть отпечаталась складка подушки. И наверняка он ещё думал, что до сих пор спит. Ещё бы, я бы и сам не поверил, увидев такое. Вот и Мейс, едва ли шаг на крыльцо сделал, а уже завис. Только значка «ошибка» не хватало у него над головой. Впрочем, он и сам неплохо справлялся — хлопал ресницами, не верящими глазами глядя на Генри. И тот не лучше был — побелел, слившись с заснеженным пейзажем, и пытался смотреть куда угодно, но только не на сына. Естественно, не получалось. Мы с Мейсоном встретились взглядами — он будто бы телепатически спрашивал, какого вообще чёрта происходит и что это за магия такая. Мне ничего не оставалось, кроме как хмыкнуть, улыбаясь, и пожать плечами. В горле застряло простое: «иди же, чего ты стоишь — вот он, твой папа», но… Я чуть не упал в снег, оказываясь в его крепких объятиях. Польстил так польстил. Казалось, лицо у меня вот-вот треснет от улыбки, которую было невозможно сдержать. Он отстранился и всё теми же ошалевшими глазами уставился на меня. Мне только и оставалось кивать, подтверждая — нет, не кажется, не снится, не бредится. И как только до него наконец дошло, эти самые глаза увлажнились и покраснели. Ничего не говоря и всё так же поддерживая тишину, Мейсон кинулся к Генри; стремительно, будто бы боясь, что тот вот-вот исчезнет или сбежит куда-то ещё раз. Нет, некуда больше было бежать. Уж я-то знал, как Мейс обнимается — даже если сильно захочешь, не сбежишь. Вот Генри и повис, как гигантская мягкая игрушка, в руках своего сына. С его стороны послышался сдавленный всхлип, прежде чем он сгрёб Мейсона в ответные объятия. Я решил оставить их наедине. Так было правильнее. К тому же, Эдгар не должен был отдуваться один. Он, максимально озадаченный, всё так и сидел на кухне за столом и растирал пальцами виски. Когда я вошёл в кухню, он схватился за телефон и чему-то мягко улыбнулся, печатая большим пальцем ответ. Хотя, даже эта маленькая радость не помогла бы ему так скоро отойти от всего, что успело произойти — и в лесу за гранью, и в этом доме. — Устал? — спросил я. — Отправил её спать, — устало пробормотал Эдгар. — Теперь хочу только одного: домой; в душ и под одеяло. — Когда вы уедете? — Сегодня. Веня там один, нервничает. Да и мне тоже так долго без него… некомфортно. — Жаль, он не приехал. — Не смог. Работает. Да и я, признаться, не хотел бы. Он и так из-за меня, дурака, постоянно как на иголках. Мы помолчали. — Он рассказал тебе? — наконец нарушил тишину Эдгар. Конечно же, он Розенберга имел в виду. Я не знал, насколько был осведомлен сам Эдгар и о чём конкретно спрашивал, но всё же кивнул. — Я тоже смог кое-что выяснить. Наверняка же ты наслышан об этих желаниях на крови. Всё, что ты там видел — поселение тех жертв, которые были незаслуженно убиты во имя чьих-то амбиций. Наверное, я и так это понимал. Но теперь вся эта история казалась такой далёкой, давнишней, что было странно снова в неё погружаться. Только гадкое послевкусие, наверное, ещё долго будет преследовать. А пока я пытался насладиться той эйфорией, которая избавляла от всех тревожных мыслей, с которыми предстоит переспать ещё не одну ночь. — А Дэл поступил очень умно, — продолжал между тем Эдгар. — Связал тебя с собою, потому что понимал, что иначе окажется там один. И будет растерзан. — Но… Он говорил, что дело в Мейсоне. — Это тоже. Но у всего есть двойное дно. — Эдгар вдруг подпер подбородок ладонью и протянул как-то саркастично: — Выглядишь подавленно. Успел к нему привязаться? — Конечно, нет. Просто… увидел в нем человека, а не только монстра. О том, что я и в нём, в Эдгаре, увидел нечто пугающее, я решил смолчать. К тому же, сейчас он казался совершенно обычным — чуточку мрачным, но в пределах нормы. — Не согласен с тобой, — отмахнулся он. — Я могу понять тебя, Эдгар. Может, через время я переобуюсь. Пока так. — Позволь высказаться на эту тему? — Я кивнул, и он задумчиво заговорил: — Я считаю, что обстоятельства, безусловно, могут стать поводом для оправдания. Но лишь тогда, когда человек раскаивается и делает всё, чтобы вытравить из себя этого монстра. Может, он не делал тогда, когда было нужно, но важно, чтоб стал делать. А он прекрасно знал, что скоро умрёт. И продолжал носить маску дьявола — уже неважно, ангел под нею был, или человек, или кто ещё. Мы не выбираем, кем нам родиться. Если переиначить, то мы не выбираем, какого сорта будем — мраморного или, может быть, гранитного. Кто-то, знаешь, вообще рождается алебастровым… — Эдгар усмехнулся себе под нос. — Прости, меня понесло. Я к тому, что итоговая скульптура — только наших рук дело. Его слова и впрямь имели смысл. И всё-таки я не мог избавиться от той странной жалости к Розенбергу, которая оформилась внутри меня с того самого момента, как я увидел его последнее письмо. Может быть, сказывался ещё не отвалившийся юношеский максимализм. А, может, я, наоборот, обрёл вселенскую мудрость. Я понятия не имел. И всё же, мне хотелось бы узнать: — Что ты теперь собираешься с ним делать? — Мне нужно найти Ровену. Пока он не покажет мне, куда её спрятал, я его никуда не пущу. Я потупил взгляд. Даже думать не хотел о том, каково теперь Эдгару было слышать мои идиотские попытки оправдать Розенберга, когда тот умудрился убить кого-то, кто был дорог этому с виду равнодушному человеку. Убить не ради Мейсона. А просто так. Но Эдгар явно воспринимал эти мои слова, как глупость. И пусть так. — В любом случае, больше не о чем волноваться. Всё самое худшее позади. Теперь я могу не думать о том, что вы позвоните мне через неделю с самыми плохими новостями, — он лукаво улыбнулся. Обрывая нашу беседу, вернулся понурый Генри. Теперь я мог побыть наконец с Мейсоном — поднялся потому из-за стола, кивая Эдгару напоследок. Сам же Генри плюхнулся на моё место за столом и уткнулся лицом в свои ладони. — Блядь, как же сложно, — услышал я его вердикт, уже открывая дверь на улицу. Впрочем, сын разделял его чувства. Ветер слабенький, удивительно тёплый гулял между деревьев и подходил к домам. Он трепал мягко мейсонову шевелюру, а тот совсем даже этого не замечал. Как и Генри, о куртке или пальто он даже не задумался, выходя. Да и не до того ему было — его плечи мелко подрагивали, а сам он то и дело тёр лицо рукавом, стараясь снять с него влажные дорожки, и сидел на крыльце, в помешанном с грязью снегом. Я накинул на него пальто и сел рядом. Ладно. Болеть — так вместе. Лесной-то болезнью мы, считай, вместе переболели. Так сложно было хоть что-нибудь сказать. Но хотелось сказать непосильно многое. Правда, ни одно «я за тебя переживал» не передало бы всю ту глубину, в которой я чуть не утонул. Наверное, я хотел, чтоб он знал, что дорог мне до безумия. А разве он не знал? Да конечно, черт возьми, знал. И я просто положил голову ему на плечо. — Блядь… — прошептал он. — Как же это всё сложно. Яблоко от яблони — ты был прав, Вейн. Я прыснул от рвущегося наружу смешка. Как-то очень нервно, неестественно. — И не говори. Ты как? — Не знаю. Странно. — Мейсон потёр лоб пальцами и воскликнул: — Очень, блин, странно! Я сплю, да? Я умер? Скажи честно! — Ага, конечно! Дал бы я тебе умереть! Мы молча друг на друга уставились. Мейс на меня — так, будто и понимал всё, и не понимал одновременно ничегошеньки; и я на него — как на наконец пойманную за руку надежду, сулящую что-то хорошее, долговечное, спокойное и полное света. Мейсон тихонько пробормотал: — Дэм, ты — мой самый лучший друг. И почему-то я расплакался. А Мейс — вместе со мной.