Никогда не была ошибкой

Дверь подъезда резко захлопнулась за моей спиной, заставляя вздрогнуть застывший морозный октябрьский воздух и всколыхнуться редкие листочки на золотой березе. Это был первый день моей работы на новом месте. А точнее, первый день работы вообще. Учеба никогда не казалась мне таким уж простым занятием, но ни один, даже не выученный билет на экзамене не заставлял меня сердце замирать в настолько жгучем тягостном ожидании. Я давно уже не был ребенком, но наступление этого момента оказалось для меня таким неожиданным, будто меня никогда не предупреждали или я сам не утруждал себя тем, чтобы об этом задуматься. Мне почти двадцать семь, а, значит, по меркам того сопляка, что когда-то учился на первом курсе в одном из самых престижных вузов страны, я уже и есть тот самый настоящий взрослый. Не отрывая взгляда от страниц учебника, я провел за партой в общей сложности около девяти лет, помимо общеобразовательной школы и языковой гимназии, но никогда не был вполне уверен в своих способностях. Мне всегда казалось, будто, сколько бы знаний я не втиснул в свою черепную коробку, этого никогда не было достаточно и, рано или поздно, мне с позором пришлось бы признать поражение перед кем-нибудь, кто лет на пять младше меня. Проходя мимо ограды некогда бывшего таким родным и знакомым школьного двора, я невольно вздохнул. Никогда мне уже не сидеть за партой. Разве что за столом, деловито одергивая полы пиджака или заправляя за край жилета настойчиво выбивающийся галстук, делая вид, что мне очень хочется поучать, заставлять составлять отчеты, переписывать от руки конспекты, сутки напролет сидеть над параграфами по лингвистике и филологии. Даже несмотря на то, что всю свою жизнь я только и занимался тем, что учил, зубрил и сдавал, а потом по новой, здравый смысл подсказывал, что далеко не все, кто сидит за партой пусть даже с умными лицами, пришел сюда ради кипы домашних заданий. Глядя на себя в зеркало перед тем, как выйти из дома, я заметил, что, на деле, и вправду выглядел лет на пять старше сверстников. То ли это был эффект неудачного падающего света, то ли то ли меня так старил костюм, но даже свежий взгляд со стороны не убавил бы точности этому разочаровывающему наблюдению: я действительно выглядел на все тридцать, если не с хвостиком. – Пойду так, – решил я, пренебрежительно махая в сторону отражения, – Может, так хоть солиднее смотреться буду, а то, ведь знаю я молодежь – засмеют. В школе от первого звонка и до выпускного вальса я слыл ботаником. Какие только изощренные клички не прилипали ко мне из-за моих очков и высокого роста, но я пропускал большую часть из них мимо ушей, а теперь, когда с выпускного прошло столько лет, вспоминал те времена с улыбкой. А что мне оставалось делать? Я любил учебу, а моя незаурядная внешность только подчеркивала тот факт, что я редко отрывал взгляд от страниц учебника. Размышляя о том, что было и том, с чем мне еще только предстояло столкнуться за порогом нового университета, я трижды постучал в дверь. Из кабинета ректора до меня донесся кашель, и хриплый голос важно произнес: – Войдите. Я дернул ручку и шагнул в комнату. В лицо тут же ударил белый свет из огромного, не соответствовавшего размерам помещения, окна. Изумленный, я на мгновение застыл на месте, но довольно скоро оправился от первого впечатления. – Здравствуйте. Присаживайтесь, пожалуйста, – с расстановкой проговорил мужчина, не поднимая на меня глаз и блестя очками, – С кем имею честь разговаривать? – Меня зовут Валентин… Александрович, – запинаясь, будто впервые произносил свои имя-отчество, ответил я, – А вы, как я смею предположить, Игорь Борисович? – Совершенно верно, – удовлетворенно кивая, отозвался седой мужчина, – Вы, как я погляжу, представитель нынешней молодежи. Приятно видеть. А вот я уже с десяток лет здесь отмотал. – Ну, это не так много, – неопределенно заметил я. – Пожалуй. Молодости мне это, однако, не прибавляет. Что же вы, молодой человек, физику у нас будете преподавать или начертательную геометрию? – Нет, что вы, – усмехнулся я, нутром чувствуя, будто если бы он услышал правду, она ему бы она не понравилась, – Совсем нет. Я лингвист. – Что ж, – утыкаясь в свои бумаги, стопками лежавшие на каждом углу стола, задумчиво отозвался Игорь Борисович, – Недурно. С филологией у нас пока все стабильно, а вот лингвистов, знаете ли, не хватает. А точнее, – прибавил он чуть погодя, – У нас их нет. – Как? Совсем? – Как видите. Был один, но, вот незадача, по собственному желанию уволился. До сих пор выяснить не можем, в чем причина была. Вы прямо сразу к работе приступите или вам, может, дать дня три на то, чтобы освоиться? У нас система серьезная, никаких отговорок не может быть: если начали, то вперед до июля с утра до вечера. Вас это устроит? – Да… – рассеянно согласился я, озираясь по сторонам, – Смотрю, у вас тут дисциплина на высшем уровне. – Как можем, стараемся, – важно качая головой и улыбаясь своими наполовину белыми, наполовину золотыми зубами, отозвался ректор, – А вы, молодой человек, опыт преподавания имеете? – Не совсем. Я работал, но не по специальности. Так, баловство. – Сколько же вам лет, позвольте спросить? – Двадцать шесть. – Гм-м, – протянул ректор, поправляя очки, и солнечные зайчики, танцевавшие по краям оправы, замелькали на противоположной от окна стене, – Интересный случай. Вы что же, кандидат наук? – Да. Этой весной защитил диссертацию. – Что ж, тогда я полагаю, вы для нас самый, что ни на есть, подходящий кандидат. Молодежь к нам, увы, почти не заглядывает. Или сбегает через год-два. У вас серьезные намерения? – Очень серьезные, – заверил я, и он поднялся мне навстречу, чтобы подать руку. – Очень рад, очень рад. – Спасибо. А… Расписание я могу увидеть? – Прямо сейчас хотите? – удивленно приподняв брови, сипло спросил он. – Да, я просто… Хотел бы знать заранее, к чему готовиться. Я полагаю, у вас на иностранном четыре курса по два потока? – Да-с, совершенно верно. – А другие факультеты? – Вы не переживайте, – добродушно ответил Игорь Борисович и отпер нижнюю дверцу одного из множества шкафчиков позади стола, – Работенка для вас всегда найдется. У нас есть и лингвисты, и филологи, и преподаватели родного, как иностранного… Вы всем нужны. – Прямо нарасхват, – я принужденно улыбнулся, – Это и есть расписание? Мужчина протянул мне лист, разлинованный вдоль и поперек на шесть равных секций. – Здесь у нас, Валентин Александрович, все ваши заботы. В понедельник три пары, во вторник три… В пятницу четыре. – Немало, немало, – многозначительно заметил я, пробегая глазами по бесконечным рядам строчек, – И что же, все шесть дней в неделю? – Все шесть, – не без гордости кивнул ректор, – Можете взять себе. Это до конца семестра. Я свернул лист и положил в портфель. – Если вопросов нет, думаю, вы можете быть свободны. Я еще раз обвел кабинет взглядом, будто не верил, что оказался здесь спустя столько лет усердной, скрупулезной, ни на день не прекращающейся учебы, и вздохнул. – Благодарю, Игорь Борисович, вопросов нет. Я вышел в коридор и направился к двери напротив – в деканат. На мой осторожный стук раздалось новое «войдите», и на пороге меня встретила девушка лет тридцати. Улыбаясь и кивая, она любезно придержала для меня дверь. – Валентин Александрович? О, это вы? Мы о вас наслышаны. Уже весь университет знает. Вам в деканат? – Да, – я остановился у стола, осматривая скромный интерьер тесного кабинета, мало отличавшегося от того, где я был минуту назад, – Простите, а вас как зовут? – Лариса Александровна. Кстати, отчество у нас одинаковое. Какое совпадение! – Действительно, – удивляясь ее бодрому настроению, согласился я, и перешел сразу к делу, – Мне сказали, что у вас можно получить списки студентов… – Списки? А… Это здесь. Она извлекла две увесистых стопки из верхней столешницы, и положила передо мной. – Вам какие группы нужны? Только имейте в виду, что первые курсы еще не до конца сформированы. Кто-то может прийти, кто-то внезапно отчислиться… Такое бывает. Она выжидающе уставилась на меня, хлопая ресницами и всем своим видом выражая неподдельную заинтересованность. Я почувствовал это, и неприятный холодок пробежал по моей спине. Я не мог прочитать этого в ее взгляде, но остро чувствовал. – Что же вы молчите, Валентин Александрович? – нетерпеливо полюбопытствовала она, – Вы, что же, сами не знаете? – Нет. Просто смотрел на ваши волосы, – нисколько не смущаясь, соврал я, – Очень красивые. – Ах, вы так добры. Спасибо, – зарделась она, – Как все-таки замечательно, что вы к нам пришли! – Что там со списками? Мне нужны иностранцы, филологи, лингвисты и… преподаватели родного как иностранного, – я перечислил всех, кого называл ректор, – Есть у вас такие? – Конечно, есть, – без выражения, но с плохо скрываемым недовольством, отозвалась девушка, утыкаясь в свой ноутбук, – Вот, поищите, пожалуйста. – Спасибо, – я присел на диван и стал перебирать бумажки, поглядывая на декана краем глаза. Она делала вид, будто печатала, но то и дело поднимала взгляд на меня. – А вам… сколько лет? – спросила она наконец. – Скоро двадцать семь. – Вы такой молодой… Аспирант? – Так точно. Весной выпустился. А вы? – А… – скромно произнесла девушка, – Всего четыре курса отучилась. Но здесь уже лет пять работаю. – То есть, вам тоже двадцать семь? – Нет, что вы. Я не так молода. Я после выпуска была редактором, а потом, вот, сюда пришла. – Гм, интересно, – пробормотал я, перебирая бумаги, – Я всех нашел. Разрешите откланяться? – Уже? – расстроенно протянула она, закрывая ноутбук, – Не хотите составить мне компанию? Чай, кофе? – Н-нет, прошу прощения. Я спешу, – ответил я сдержанно и поднялся, – Всего хорошего. – Запала на меня, как пить дать, – я затворил за собой дверь, – Вот же я попал. Надо придумать, что сказать ей в следующий раз, чтобы дать понять, что она мне неинтересна. С этими мыслями я заглянул на кафедру иностранных языков, перекинулся парой слов с одним из преподавателей, с которым столкнулся в холле и направился к выходу, держа под мышкой шестнадцать списков разных групп. – Завтра суббота. Значит, рабочий день. Я сбежал вниз по лестнице. Парадная дверь находилась, по меньшей мере, в полутора метрах от земли. Это показалось мне забавным, потому здание моей школы имело схожую конструкцию, и зимой, когда ступеньки покрывались тонкой корочкой льда, кто-нибудь обязательно карикатурно шлепался на лестницу, а с нее под дружный хохот катился головой в сугроб.