Семейная терапия

      Шум волн звучит отовсюду, заполняя всё на своем пути: будь то ракушка на пляже или же твоё сознание. Он вызывает в тебе странное состояние отдыха, морской бриз разносит прохладные капли воды по лицу. Волны бьются, сталкиваясь с каменной преградой на своем пути. Шум плескающейся воды окутывает и высыпается перед самым берегом в пенистые россыпи.       Спокойствие.       То, чего так давно не хватало.       Этот шум успокаивает и одновременно дарит ощущение меланхолии. Втягивая в легкие свежий морской морозный воздух, Уэнсдей наконец открывает глаза.       Мороз неприятно покалывает щёки, делая их пунцовыми. Чернота глаз полностью сосредоточена на волнах, словно это единственное, что её волнует.       Сегодня она желает провести день одна, но у ее окружения другие планы. Всеми фибрами души она ненавидит тех, кто мешает её умиротворению. Особенно, если кто-то пытается коснуться её, словно желая запятнать. Она чувствует мягкое, осторожное касание к её руке. Медленно поворачивая голову в сторону и сжав губы, она смерила державшего её за руку человека ледяным немигающим взглядом. — Энид, — голос звучит спокойно, но с долей недовольства. — Уэнс, пора идти домой, ты уже пять часов стоишь тут, — взволнованно смотря на подругу, она продолжала держать её руку. — Тебе нельзя столько напрягаться, твоё сотрясение… — Энид, я буду стоять здесь столько, сколько посчитаю нужным. Я просила оставить меня одну, — она не двигается с места, всего лишь одаряет подругу холодным тоном, но и это заставляет Энид вздрогнуть.       Привкус горечи неприятно ощущается на языке. Прошло около трёх с половиной недель после её обморока.       И их ссоры.       Суженные до это глаза тусклеют при воспоминаниях. В дали слышен шёпот Энид и Аякса, кидающих встревоженные взгляды в её сторону. — Прекратите шептаться у меня за спиной, это раздражает еще сильнее чем то, когда вы пожираете друг друга. — Уэнсдей. Энид права, тебе и вправду пора в кровать, и если через минуту ты не возьмёшь её за руку и не пойдёшь в сторону дома, то я лично понесу тебя на руках. — Аякс, мне кажется ты слишком поверил в себя, — в голосе звучит явная угроза. — Интересно, как ты будешь говорить с отрезанным языком? — Так, не надо никому ничего резать и нести на руках, — блондинка, вставшая между ними, закрыла собой парня, не давая Аддамс сделать шаг ближе. —Уэнс, я понимаю, что ты не в духе… — Не в духе?! Это мало сказано, не твой муж изменил тебе с замом, пока ты лежала с сотрясением. И это не ты нашла ту картину. Я так паршиво никогда себя не чувствовала, — она бросала эти слова ядовито, словно змея.       Её крик заглушал звук бьющихся о плиты волн.       Погода портилась с такой же скоростью, как и настроение Аддамс. В миг волны приобрели серо-зелёный оттенок, а небо почернело. Ветер стал завывать.       Уэнсдей убирала с лица волосы, что так и норовили залезть в рот. Чёрное пальто за долю секунды стало мокрым от брызг волн, как и волосы. Резко сорвавшись на быстрый шаг, она пошла прочь с набережной.       Когда Уэнсдей почти удаётся оторваться от друзей, голову пронзает резкая боль. Проходит меньше минуты, как её ноги подкашиваются, а руки с обеих сторон ловят её, словно по команде. Синхронно переглянувшись, пара тяжело вздыхает. Это пятый раз за неделю, когда они приносят Уэнсдей на порог семейного поместья Аддамс. И пятый раз, когда сердце Мортиши рвётся на тысячи кусков от боли.       Острая боль пронзала тело от висков до кончиков пальцев. Хоть как-то двигаться было невыносимо больно. Единственное, что оставалось, — смотреть в никуда. Воспоминания накрывали с головой, словно бушующие волны.       Тело горело от жара, со лба стекали капли пота. Грудная клетка тяжело поднималась, а пересохшие губы пытались глотать воздух. Только подумать, Уэнсдей Аддамс — дитя ночи и пыток — лежит сломленная и разбитая парнем. Ещё никогда холодная и бесчувственная Аддамс не была такой беззащитной. Она любила ощущение боли, но эта не доставляла ей удовольствия.       На улице вновь слышны крики, видимо, Ларч выкидывает очередного журналиста за ворота. Будь её воля и возможность двигаться, она бы сама лично сняла кожу с надоедливых журналистов.       Все заголовки газет кричали:

«Ксавье Торп и Уэнсдей Аддамс подали на развод.

Писательница легендарных романов и детектив вернулась в отчий дом.

Ксавье Торп появился на публике с очаровательной спутницей»

      На лоб опустилось что-то мокрое и холодное — и обсидиановые глаза перевели взгляд на движение рядом.       Вещь. — Ты вернулся. Прискорбно это говорить, но я рада твоему возвращению. Надеюсь, ты достал то, что я просила.       Вещь, спрыгнув с кровати, засеменил по паркету в сторону двери, вернувшись через миг с папкой. Попробовав подняться на локтях сама, Уэнсдей лишь зашипела от боли. Вещь метался по кровати, так и норовя ей помочь. — Мне не нужна помощь. И только попробуй позвать кого-нибудь — я привяжу тебя к дереву и буду практиковаться в метании ножей. Мне не нужна жалость, — упрямая Аддамс, всё ещё шипя от боли, всё же приняла сидячее положение.       Перебирая пальцами досье, выискивая нужное, взгляд упал на целлофановый пакетик на дне папки. — Вещь, ты прозорливый маленький мерзавец, ты успел украсть вещдок. Я горжусь тобой.       Открыв пакетик, в нос ударил приторно-сладкий, смолянистый запах с горьким душком. Резко вскинув голову вверх, она поморщилась от боли. — Я так полагаю, Фарес об этом говорил. Подай мне досье №2. Мисс Грант использовала эту мазь для успокоения боли в мышцах супругу, вскоре он скончался от остановки сердца. Везде фигурирует лавровый лист. Вещь, взгляни, Фарес был прав: все вдовы похожи. Я словно упускаю что-то важное… Нет, Вещь, мы не будем говорить о Ксавье, — тон сменился на холодный с оттенком злобы и обиды.       Стук каблуков и шуршание платья раздались по этажу. Дверь скрипнула — и старшая Аддамс показалась в дверном проеме. — Вещь, оставь нас, — подойдя к кровати, Мортиша вновь смочила тряпку. — Ты вся горишь, дорогая, и по-моему я просила тебя ничего не делать. Ты снова меня не слушаешь. Что это? — наклонив голову чуть вбок, Мортиша указала на папку. — Это досье чёрных вдов. Мы с Фаресом взялись это расследовать, как независимые детективы, — смотрев на мать сквозь черные ресницы, она показывала всем видом свое недовольство. — Фарес Риччи — прекрасный молодой человек. Если я не ошибаюсь, он из одной влиятельной семьи Некрополя. Ужасающий город, мы с твоим отцом провели там прекрасный медовый месяц, — её голос звучит нежно и мягко, губы украшает лёгкая полуулыбка, а рука сжимает руку дочери. — Моя дорогая, если ты хочешь поговорить о том, что случилось между тобой и Ксавье, я всегда… — Если вы позволите, я желаю побыть одна. Это касается всех вас, стоящих за дверью.       Из дверного проёма показалось три головы. Конечно, её отец и Энид с Аяксом пытались подслушивать, как примитивно. Тяжело вздохнув, Мортиша направилась в сторону двери. Задержав свой взгляд на дочери, уголки её губ слегка поползли в верх. За дверью послышался шёпот вперемешку с грохотом и поскуливанием. Похоже, волчица так и не научилась ходить по поместью, не сломав свои каблуки.       На долю секунды Уэнсдей даже усмехнулась с ее неуклюжести, мысленно давая себе пощёчину за лишнее проявление эмоций. Что ж, славно, что этого никто не видел.       По комнате гулял лёгкий сквозняк: старые окна уже плоховато сдерживали холод. Обычно она открывала окна нараспашку, из-за чего температура опускалась до уличной, однако сейчас её, непривычно для её хладнокровия, трусило от холода. Поёжившись, она натянула плед повыше. Это странно: она умеет выживать в любых условиях, ощущение, будто её тело не только её. Мысленно ответив на свой вопрос, что это всё из-за травмы, она пробежалась глазами по комнате. Но даже сквозняк не сумел затушить горящие чёрные свечи или сорвать паутину с угла. Воск стекал на мебель и все приближённые предметы, оставляя чёрные следы.       Стекающий воск чарует, а особенно то — какую форму он может принять. Закрывая глаза, воспоминания двухнедельной давности утягивали в себя, словно Преисподняя.

***

      Ресницы трепетали от резкого света, комната пропахла чем-то больничным. Так определенно пахло в морге — поистине превосходно. Руки сложены на манер покойника — крест на крест. Бегло окинув помещение, взор упал на супруга, спящего у кровати.       Лицо, побледневшее от усталости, со впавшими скулами и трёхдневной щетиной. Голова гудела от боли. Поморщившись, она почувствовала, что кожу в районе виска неприятно стягивало. — Ты рассекла висок при падении. Ударилась об угол столешницы, — горьковато улыбнувшись, Ксавье поднялся на ноги. — Твои родители проведывали тебя каждый день. Пагсли даже пытался сбежать из Невермора. Ты пробыла в отключке пять дней. Тебе что-нибудь нужно? Прости, сегодня благотворительный вечер, и я не… В ушах стоял мерзкий писк, заглушающий всё вокруг, а Ксавье всем видом показывал, как ему неуютно находиться с ней. Глаза — это зеркало души, не зря так говорят. В его глазах была видна боль вместе с сожалением. — Ксавье, ты можешь идти, куда хочешь, мне не нужна нянька, — меньше всего ей хотелось видеть его сейчас.       Застыв в двери, на мгновение глубина болотных глаз столкнулась с чернотой обсидиановых, от которых веяло льдами Арктики.       Тихое, монотонное тиканье часов ясно долетало до комнаты, отчего было невыносимым. Скинув с себя кашемировое одеяло, она подошла к зеркалу в углу спальни. Шёлковая пижама обволакивала тело, побелевшая кожа, словно слоновая кость, просвечивала тёмно-синие вены. Потрогав шов на виске, Аддамс хмыкнула себе под нос. Шов сделан слегка неаккуратно — врач явно дилетант. Останется шрам. Чудовищно. Омерзительно. Она довольна.       Стянув с себя пижаму, она начала осмотр всего тела. Она больше походила на обтянутый кожей скелет, чем на живого человека. Однако живот был слегка округлившимся. Подозрительно.       Стоя под холодными струями, Аддамс пыталась прийти в себя, но разум был словно в тумане. Смолистые волосы обволакивали тело, растекаясь до поясницы. Накинув на себя полотенце, рука щёлкнула по выключателю и… мрак.       Особняку более двухсот лет, этого стоило ожидать. Она умела ориентироваться в темноте — не зря дядя брал её с шести лет в пещеры на поиски реликвий. Ступая по скрипучим половицам вдоль коридора, она зажигала чёрные свечи. Гуляющий сквозняк вмиг затушил их.       Проклятие, так может продолжаться вечность.       Она бы с радостью ходила словно призрак во мраке особняка, но кроме неё в нем живёт как минимум прислуга. Чёрный воск обволакивал руку, а свеча почти догорала, приближая жар к тонкой коже.       Мерзкий скрип раздался эхом, чёртова дверь. Схватившись за ручку, желая закрыть её раз и на век, цепкий взгляд остановился на накрытом чёрным шёлком полотне.       Серебристый свет луны падал ровно на полотно, словно желал, чтобы темноволосая его заметила. Помещение освещали лишь свет луны и догорающая свеча. Чернота подступала со всех сторон, резкий хлопок закрывающейся позади двери привел её в себя. Полотно было огромным по сравнению с ней.       Одно резкое движение — и завеса пала. Чёрные зрачки расширились и слились с чернотой глаз. Тело оторопело на месте, не имея возможности пошевелиться. По щекам катились холодные, словно град, слёзы.       Двери открылись — из них показался Ксавье. Увидев всё, что происходило в его мастерской, он словно пытался придумать оправдание. Рот открывался и закрывался, как у рыбы, руки трусились. — Видимо, нужно было провести тебе лоботомию ещё в Неверморе, и себе за одно. Будь ты проклят, Ксавье Торп.       Звук пощёчины разлетелся по комнате.