Семейная терапия

      Размеренное тиканье часов, звук зажигания вперемешку с сизым табачным дымом. Зажатая меж пальцев сигара и переполненная пепельница. Комнату освещал лишь до жути мерзкий желтый свет, сидя в углу на кожаном кресле, Ксавье сглатывал ком горечи и утопал в алкоголе.        Он смотрит сквозь хрустальный стакан с виски в виде черепа — несложно догадаться, кто был инициатором покупки. С каждой затяжкой сигары комната все больше походила на прокуренный паб.       Брови нахмурены, а на лбу образуются складки. По паркету вышагивают ровно чётко, с грацией. Так ходят только двое людей: вариант с супругой отпадает логическим образом. Остаётся лишь человек, зовущийся Винсент Торп — великий фокусник и никудышный отец. Исходя из фигуры в дверном проёме, его гипотеза была верна — его отец собственной персоной.       Скривив губы в ухмылке, он взболтал виски в стакане, после выпив одним глотком. Глаза всё также были тусклыми, но с алкогольным блеском. Мужчина стоял напротив, в левой руке был стакан с виски, а правая была убрана за спину. Подбородок вздёрнут вверх, плечи расправлены, взгляд, как всегда, с долей надменности.       Хмыкнув про себя, Ксавье устроился поудобнее, поджигая новую сигару. — Отец. Позволь узнать причину твоего столь дальнего визита, — зажав сигару меж пальцев, он струсил пепел в пепельницу. Он больше не трусился при виде отца и не отводил взгляда, а смотрел прямо в зелёно-жёлтые глаза. — В соседнем городе у меня гастроли, решил проведать сына.       Докурив сигарету, Ксавье выкинул бычок в мусорку. — Ты можешь врать себе и прессе, но истинную причину мы оба знаем.       Винсент отпил из бокала и самодовольно улыбнулся: — Верно, Ксавье, до меня дошёл слух о вашем разводе. Это правда, ведь так?       Нахмурив брови ещё сильнее, Ксавье прикусил щёку. — Молчишь. Я предупреждал, что она разрушит твою жизнь. И ваш брак. Но раз так сложилась ситуация, что у тебя за отношения с Дафиной? Прекрасная девушка: утончённая, будто пион на ветру, а волосы невероятного ржаного оттенка.       С каждым словом отца челюсти всё больше сжимались, а на лбу проступали вены, ногти неприятно впивались в ладони. — Прекрати. Я сам разрушил этот брак — я сам его и спасу. Я люблю Уэнсдей, — резко встав, он направился прочь от отца, сжимая стакан в руках. Уже в дверях его остановил голос. — Если так её любишь, то почему изменил? А уверен ли ты, что она тебя простит? Не каждая женщина может простить предательство. Я все ещё удивлён, что девушка клана Аддамс не отомстила тебе, — он стоял всё в той же позе, но в пол оборота в сторону сына. Улыбаясь.       Самодовольный ублюдок.       За долю секунды по стакану пошли трещины. А через миг он разлетелся по комнате. — Я не изменял, — процедив сквозь зубы, Ксавье метал молнии. — Однако ответил на поцелуй Дафины. Как ты мне сказал? Ты можешь врать себе и прессе, но истинную причину мы оба знаем. Вы попали на камеру видео наблюдения. — Я могу дать клятву всем богам, да кому угодно, что видел в тот момент перед собой Уэнсдей.       Подойдя к тумбе, Винсент поставил стакан и позвонил звоночком, тем самым вызывая горничную. — Мой тебе совет. Дай ей развод и перестань думать о недосягаемом. Она всегда будет таковой для тебя. Мысли, словно болото, — чем больше думаешь, тем глубже засасывает. К тому же, она, в отличие от тебя, не теряет хватку. Её заметили с Фаресом Риччи.       Договорив, Винсент покинул особняк, оставляя Ксавье наедине с собой. Лёгкое чувство прохлады по телу заставило парня обратить внимание на открытое окно.       Воздух насыщался запахом противостояния земли и неба, холодный ночной дождь барабанил по окнам. Ксавье любил дождь, даже в какой-то мере поклонялся ему. Он напоминал ему супругу.       Запах мокрой земли, свежий воздух после дождя, когда пыль оседает на землю. Он мог сравнить её с грозой, но есть одно отличие — гроза стихнет, а пылкий характер Аддамс нет. Малахитовые глаза наблюдали за каплями, стекающими по окну. — Как бы там ни было, я знаю, кого я видел перед собой. Пускай я потрачу всю жизнь и так и не буду прощён — находиться хоть как-то рядом с ней уже будет всем для меня. Мечет слова словно стрелы в меня, не видя того дня.       Стоя посреди оранжереи с канистрой керосина, его взгляд направлен на полотно, что разрушило их брак. Он кривит губы, сжимая канистру до такой степени, что на руках проступают вены. По стеклянному куполу оранжереи струями стекает дождь, сверкает молния, в дали грохочет гром.       Сам для чего не зная, он включил видео на телефоне. Возможно, покажет Уэнсдей, если она его простит. Окинув последний раз картину тяжёлым взглядом, одним движением он облил её керосином. Чирканье спички. И полотно полыхает чёрным пламенем.       Подойдя к пылающему полотну, он поднёс сигару, тем самым подпалив её. В голове от чего-то крутились слова отца: её заметили с Фаресом Риччи.       Чувство тревоги и беспомощности накатывало с каждой минутой всё сильнее.       Это пугает.       Ревность грызла его изнутри. Она была словно мигрень, накатывающая в один момент. Он в данный момент — клубок непонятных болезненных негативных эмоций, а жизнь — это кот, то ласково играющий, то вцепляющийся в тебя когтями.       На ногу попало что-то склизкое и при этом мохнатое. Подсветив телефоном на ногу, Ксавье дёрнулся от резкого движения, его ноги запнулись друг о друга, и он упал назад со стула. Поморщившись от удара об пол спиной и повернув голову влево, малахитовые глаза пересеклись с алыми.       Маленькое чудище сидело и причмокивало, пытавшись откусить кусок листвы белладонны. Иронично. Уголки губ слегка поползли в верх. Приняв сидячее положение, он протянул руку к маленькому созданию. Ксавье слегка нахмурился, пытаясь вспомнить, как Уэнсдей это делала.       Видимо он настолько был поглощён разговорами с Дафиной, что не замечал, как Уэнсдей кормила и гладила Беса. А гладила ли она его? Чёрт. Протерев глаза пальцами, единственное, что пришло в голову — это фраза из мультфильма как приручить дракона: любые отношения строятся на доверии.       Да, Ксавье, поздно ты об этом вспомнил. Поднеся руку к мордочке, он затаил дыхание, молясь всем богам, чтобы маленький монстр не решил отомстить ему за попытку съедения. Он то думал, это суфле.       Бес, обнюхав его руку, довольно пискнул и бросился в объятия. Ступая не твёрдой походкой, Ксавье гладил Беса, обдумывая, чем его можно накормить. Позади остаётся догорать то, что он желает забыть. Утром он поедет к ней.

***

      Выйдя из спальни, с каждым шагом ему становилось всё труднее дышать. Она очнулась. Сердце грохотало в районе глотки, а виски противно пульсировали, ладони вспотели. Оперевшись лбом о стену, он тяжело выдохнул.       Чёрт, он даже сказать ничего нормально не смог. Ему словно шестнадцать и он оторопел, когда увидел её в первый раз. Это и радовало и пугало одновременно — диссонанс.       Сделав глубокий вдох, он открыл глаза и направился в сторону гардеробной — всё же работу никто не отменял.       Обычно пустые залы украшали столы с закусками и алкоголем. Лестничные пролеты и этажи — всё сияло. Розовато-лиловые конфетти струилось почти до столов, в вазах стояли розовые гортензии. Даже шампанское имело розовый отлив.       Ксавье не дизайнер и не организатор подобных мероприятий, но это совершенно не подходило под его галерею. Она была громоздкая с тяжёлыми дубовыми стеллажами и выполнена в готическом стиле. Именно эту галерею он любил с особым трепетом. Она его первая.       Ксавье ступал по мрамору, неуверенно крутя головой. Обычно организацией и украшениями занималась Уэнсдей, он её и не просил. Она всё делала сама, не давая никому, по её словам: «все организаторы некомпетентные олухи».       Рядом кто-то закашлял. Дафина. Он не заметил, как дошёл до главного зала. Она смотрела прямо в глаза, показывая всем видом, что ждёт его вердикта. Маленькие руки комкали вечернее платье нежно-розового оттенка. — Это… впечатляет, Дафина. Спонсоры уже прибыли? — Да, прибыли ещё час назад, — её голос слегка подрагивал, видно, она не такого ответа ожидала. — Мистер Торп, хвала небесам, вы прибыли, уже простите мою некомпетентность, но без вас сие мероприятие очень быстро наскучивает, — мужчина средних лет в смокинге активно пожимал руку. — Весьма необычное для вашей галереи, кмх, украшение, а где же мисс Аддамс? Я обещал ей привезти из Индии древний амулет и привез — он уже в багажнике моего авто. — Мистер Берн, моя супруга на днях получила травму и сейчас дома. Поэтому организацией не занималась. Позвольте представить, Дафина Морион — мой зам.       Улыбка сошла с лица мистера Берна с той же скоростью, что и появилась, стоило ему увидеть рыжеволосую деву, что обвивала руку Ксавье, словно змея, вжимаясь всё ближе к нему. — И вы не остались с ней? Вы могли оставить всё на зама, для этого он вам и нужен. Нет ничего важнее семьи, Ксавье, — голос в миг стал холодным и недовольным. — Знаете, моя супруга покинула этот мир, когда меня не было рядом. Не повторяйте моих ошибок, будьте рядом с Уэнсдей. А теперь, прошу прощения, мне нужно оставить вас.       На смену мистеру Берну пришел горький осадок.       Наблюдая за гостями из дальнего угла, выпивая бокал за бокалом шампанское, вкуса которого он совершенно не ощущал, краем глаза он заметил фигуру со смолистыми волосами. Он сам не помнит, как шёл за ней, словно в бреду, а она будто играла: то срывалась на бег, то замедлялась, давая почти поймать себя.       Помнит, как поймал её у стены. Его руки гуляли по её осиной талии, а глаза смотрели в чёрные глаза напротив. Запах её кожи был странным: он абсолютно точно не помнит таких горьких масел у неё.       Его бросало в жар.       Губы сплетались в диком танце, пропуская пальцы сквозь шелковистые чёрные пряди. Оторвавшись наконец от неё и открыв глаза, его будто пронзили током. Пальцы сжимали не шёлковые чёрные волосы, а непослушные рыжие. Дафина тяжело дышит, на лице сияет опьяняющая улыбка. Нет.       Нет.       Отступая назад, он крутил головой, отрицая. ПЕРЕД НИМ БЫЛА УЭНСДЕЙ, ОН ВИДЕЛ. Он не мог опьянеть от трёх бокалов. Домой, срочно домой.       Случилось то, чего не должно было случиться, перепрыгивая ступеньки, он бежал по винтовой лестнице к мастерской. Картина. От неё нужно было избавиться. Увидев всё, что происходило в его мастерской, он словно пытался придумать оправдание. Рот открывался и закрывался, как у рыбы, руки трусились. — Видимо, нужно было провести тебе лоботомию еще в Неверморе, и себе за одно. Будь ты проклят, Ксавье Торп.

Звук пощёчины разлетелся по комнате.

***

      Клубящийся по углам мрак постепенно растворялся в теплом свете. Окна, покрытые инеем, постепенно оттаивали под лучами солнца. Багровый рассвет стелился над Нью-Джерси, сливаясь с океаном. Город просыпался под белым покровом.       Ничего не обжигает сильнее, чем холод. Будь то простой морозный холод или холод от близкого человека.       Открывая двери, босые ступни ступали по хрустящему белому снегу. Он расстилался белоснежной вуалью, медленно поглощая каждый сантиметр асфальта, оставляя на нём пушистые снежинки.       Чёрный шёлк струился по телу, обтекая его. Возможно, выйти в шёлковом халате было не лучшей идей, но Аддамс было всё равно. Город встретил первый снег. Пальцы ног стремительно погружались в снег, ощущая лёгкую корку льда под его слоем.       Поразительно, она засыпала под меланхоличный стук капель дождя.       Идиллия.       Она бы могла стоять босая на снегу долго, вдыхая свежий морозный воздух вечность, но… — Уэнсдей Фрайдей Аддамс, какого чёрта? — голос Энид звучал угрожающие и взбешенно. Надо признать, в пушистой тёплой пижаме она выглядит забавно. Блондинка зло постукивала ногой по земле, хмуря брови и уставив руки в бока. — Я зашла тебя проверить. Тебя нет. А ты стоишь здесь. Босая на снегу. В тонком халате. В дом. Немедленно.       Казалось, ещё немного, и она начнёт извергать пламя — ногти угрожающе выросли в длине. Отвернув голову от подруги, она вернула взгляд в сторону леса, словно выжидая чего-то. — Энид… я, — голос предательски дрожал, а в горле застряла кость. Она собиралась сделать то, что ей не характерно. Выговориться. Ей чужды такие разговоры. Были. Похоже, что-то внутри сломалось. Она сломалась.       Увидев состояние подруги, плечи Энид расслабились, а взгляд стал взволнованным, волчица поджала губы и подошла к подруге, заключая в объятия и гладя её по шёлковым волосам. — Я так чертовски устала. Я не понимаю, что со мной, моим телом. Я не могу нормально есть, мой эмоциональный фон превышает норму. Мою норму. В горле стоит вечный ком тошноты, а ноги подкашиваются. Это происходит уже который месяц. Моя жизнь была идеальна — убийства, расследования, мой роман. Вылазки с Ксавье в морг по выходным на свидания, делая вскрытие очередному трупу. В одно мгновение всё пошло ко дну, я люблю наблюдать за разрушением жизней, но когда рушится твоя — это не так сладко. Видимо, под тяжёлыми льдами безразличия и безэмоциональности всё же таится жар. — Уэнс, у меня есть теория, но она не придётся тебе по вкусу, — слегка отстраняясь, океанические глаза встретились с чёрными омутами.       Ступая, Уэнсдей поджимала губы, её настораживало то, что Энид словно ушла в себя, то и делая, что хмурясь.       Брюнетка кривит губы, абсолютно не понимая, что они делают в ванной. Энид роется в сумке, бурча под нос и протягивая квадратную упаковку. Она верно сошла с ума, раз дает ей это, покидая ванну. "Абсурд" — говорил разум. Она это докажет.       Вчитываясь в инструкцию, словно в последнюю надежду, что в её руках совершенно не то, что она думала. Сидя на ванной, ей до дрожи в теле становится страшно смотреть на результат. Тонкие пальцы сжимали белый тест на беременность.

Вдох. Выдох.

      Быстрое движение — и пред глазами предстал результат. Положительный.       Резкая нехватка воздуха и головокружение.       Страх.       Что-то сдавливало грудную клетку. Сердце грохотало, накатывало чувство тревоги. Нужно на воздух, срочно. Толкнув дверь, Уэнсдей планировала пройти незамеченной через зал. Удача не на её стороне. — Уэнсдей, дорогая, ты куда-то спешишь? — Мортиша стояла у камина с подносом в руках. Отец гордо восседал в кресле рядом с матерью, на диване сидела взволнованная Энид, показывая всем видом своё переживание. Бабуля Фрамп сидела в кресле напротив отца и вязала чёрную петлю.       Словно в бреду, девушка делала шаги навстречу. — Я беременна, — выпалив на одном дыхании, она пыталась сохранить самообладание, глаза бегали от одного члена семьи к другому.       Ошарашенная Мортиша выпустила из рук поднос, отец застыл с бокалом у губ, Энид затаила дыхание, и только бабуля посмеивалась в кресле, делая петлю за петлёй спицами. — Глупцы, я думала, вы явно умнее и заметите изменения в ней, особенно ты, Мортиша, расстраиваешь меня. Месяц четвёртый у неё почти пошёл. — Мама, ты хочешь сказать, ты всё это время знала? Почему моё чёрное сердце не почуяло этого? — горечь читалась в её словах, подойдя к дочери, Мортиша взяла её за подбородок, смотря прямо в глаза. Из глаз матери потекли слёзы, а уголки губ поползли вверх. — Мой смертоносный аконит, всё будет хорошо.       Вжимаясь в мать, словно в спасательный круг, она поняла. Она никогда не будет одна. Повернув голову, она ощутила прикосновения с левой стороны. Отец. Вытирая слезу платком, он обнимал её.       Не выдержав милоты данной картины, Синклер сделала пару снимков, а после, пискнув, подскочила в коллективные объятия.       Шаркая тапком по паркету, в зал зашёл Аякс, протирая глаза от сна. — Я что-то пропустил? Или умер — Уэнсдей дала себя обнять? — комната заполнилась смехом. — Что я смешного сказал? Энид! Объясните мне кто-нибудь. — Аякс, спать меньше надо.