Bittersweet

В этот сентябрьский день стояла чудная погода: яркое солнце заливало всю территорию снятого Майклсонами на выходные поместья, закрадывалось в каждый уголок, важно сверкало в зеркалах и начищенных бокалах и, главное, выгодно смотрелось в золотистых волосах невесты. Грело такое солнце, правда, в силу поры года, слабо. Зато ветерок дул свежий и ненавязчивый, поэтому жениху не суждено было вспотеть в тесном фраке, а невесте замерзнуть в легком, воздушном, даже волшебном платье. Гостей в этот знаменательный день собралось непомерно много, их было гораздо больше присутствующих на репетиции накануне, и Элайджа обеспокоенно уставился в списки приглашенных. Разобрать что-либо выходило плохо, так как бумаги держала в руках Катерина, а заглядывать ей через плечо было бы дурным тоном; отвлекать жену от лобызания с новоприбывшими гостями тоже не хотелось — это так вообще чистой воды самоубийство, — поэтому Майклсон обреченно вздохнул, решив, что теперь будет смотреть исключительно на жениха, то бишь на брата. Вокруг Никлауса сновали веселые, беспечные гости; полным ходом шло обсуждение самых разных тем. Из каждого уголка доносились воодушевленные возгласы, кокетливые хихиканья девушек, одобрительный хохот стариков, разговоры, разговоры, разговоры… Молодых уже давно обсудили. Семью Майклсон в великосветских кругах знали не понаслышке, и косточки им давно перемыли основательно, поэтому предметом обсуждения все чаще становилась невеста, известно о которой было совсем немного: сирота, выпускница психологического факультета с совсем небольшим кругом знакомых — список приглашенных с ее стороны уместился на одном листике и то, только благодаря тому, что в составление вклинилась Катерина. В общем, гости в основном были со стороны жениха, и от их внимания этот занимательный факт не ускользнул. Тут Элайджа забеспокоился, как бы Кэролайн не растерялась перед таким количеством незнакомцев, и стал искать ее среди десятков лиц и разноцветных нарядов. Обнаружив ее, он тепло улыбнулся. Кажется, она справлялась даже лучше своего новоиспеченного супруга: улыбалась гостям, охотно знакомилась с «троюродными тетями двоюродных братьев господина за третьим столиком» и выглядела при этом невероятно обворожительно. Катерина боялась, что Форбс не справится с пышным платьем, что вуаль, откинутая назад, упадет на глаза, или диадема с бриллиантами съедет набок. Элайджа присмотрелся к блондинке и никаких проблем не заметил, как ни пытался их углядеть. Женщины рядом с Майклсоном все больше умилялись юности и красоте молодых (несмотря на то, что «юными» их назвать было крайне трудно): жених то бледнел, то наоборот, краснел, а во время слов обета стал бессовестно заикаться и прекратил скрывать свое желание сбежать. Элайджа сокрушенно покачал головой и решил еще раз проверить, на месте ли вызванные врачи и не пьянствуют ли они — не хватало еще, чтобы раскрыли свое присутствие и вывели неуравновешенного Клауса из себя, или, того хуже, если Нику действительно станет плохо, оказались в невменяемом состоянии… Сколько проблем из-за этой церемонии! — Ник, у тебя рука дрожит, — заметила Кэролайн, не снимая с лица улыбки для все новых и новых лиц. Клаус с остервенением швырнул вилку на стол и нервно сглотнул. Он даже не мог определить из-за чего страдал больше: из-за кошмарных кадров, всплывающих в голове при виде свадебной мишуры, или из-за того, что она, его прекрасная возлюбленная, видела его слабым. При всем усердии, совладать с собой получалось плохо, если получалось вообще. И в момент слабости, когда Никлаус был готов сорваться с места и позорно бежать со свадьбы под удивленные возгласы гостей, теплые пальцы вдруг легонько сжали его руку. Невеста доверительно посмотрела на него и нагнулась к его уху. Она обдала его мятным дыханием и зашептала, мило хихикнув: — Кажется, бедная Кэролайн перестала быть жертвой и передала эту честь Никлаусу, — вот что она ему сказала. И стало ему совсем хорошо, как тогда, когда он согласился на эту «авантюру». — Клаус, это свадьба твоего брата! — прошипела Кэролайн, подтягивая неудобное вечернее платье к груди. У Клауса свело зубы, и он вдруг понял, что его не сдвинуть с места даже бульдозером. — Я не думаю, что мой брат сильно расстроится, если мы не придем, — уверенно заявил он и хотел было повернуть обратно, — пока такси не уехало! — но девушка цепко ухватила его за рукав. — А ты не мог сказать об этом до того, как мы сюда приехали? — Кэролайн хоть и не выглядела осуждающе, все равно заставляла мужчину почувствовать себя нелепо… То есть, виновато, что равносильно нелепости. — До отеля всего пять минут езды, — заверил Клаус, стараясь не смотреть на Кэролайн. Когда он смотрел ей в глаза, это было как… Как будто глядишь в реку: видишь собственное отражение. Это пугало его, Майклсон не хотел видеть себя таким, каков он есть, и это пугало еще больше. — Я имею в виду, до того, как мы прилетели в Болгарию! Тут стоило пояснить, что свадьбу решили справлять на родине Катерины, поэтому многие гости потратили немало времени и денег, чтобы оказаться на месте росписи. Впрочем, номера в отеле для своих гостей оплатил Элайджа, а это позволяло значительно сэкономить и убедиться в богатстве и щедрости Майклсонов. Клаус потупил взгляд и почувствовал, что вот-вот раскраснеется. Его девушка, некогда страдавшая аэрофобией, теперь отважно путешествовала самолетами, а он, как дурак, застрял посреди улицы, не в силах справиться со своим страхом. — Кэролайн, я не могу. — Клаус пытался говорить спокойно, чтобы не обидеть девушку и не привлечь лишнего внимания. — Ник, твой брат и так сильно переживает из-за всего, что на нас навалилось… — Все давно закончилось. Виновники за решеткой и вряд ли оттуда когда-нибудь выйдут. Был суд, доказательства неоспоримы. Из-за чего еще переживать? — Форбс вздохнула и взяла мужчину за руки. — Он дал слово. Он пообещал не бросать воспитанников Франчески, а сам даже найти их не смог. — Брось, это изначально провальная затея: У него не было ни документов, ни информации, ничего. Корреа — полоумная сука, взорвавшая сорок человек и себя заодно! — Раздраженно убеждал Майклсон, все еще пытаясь скрыть волнение и страх. — Таким обещанием можно и пренебречь. — Ник, ты боишься? — будто прозрев, спросила Кэролайн. Никлаус замер, вновь прокручивая пленку прошлого в голове, и сжал губы до такой степени, что они побелели. Попытался помотать головой в разные стороны, но вспомнил, что обещал никогда больше не лгать любимой, и просто застыл камнем. — Знаешь, как я поборола свой страх перед полетами? Я просто не помнила о своем страхе. И ты забудь. — Форбс обхватила руками его лицо и подалась вперед с нежностью и трепетом. Клаус сначала ничего не сообразил, но всего через пару секунд стал отвечать так же мягко и расслабленно, поддаваясь настроению девушки, исцеляясь от ее прикосновений. — Что ты почувствовал? — спросила Кэролайн, отстранившись. — Мне… было приятно, — сказал Клаус немного не то, что нужно. Он вообще не мог ничего говорить, потому что его ощущения и чувства не поддавались описанию простым человеческим языком. — Так вот, когда мы войдем туда, думай не о том, что было когда-то, а о том, что чувствуешь сейчас. — Оказалось, что она поняла его и без слов. На душе стало легко и даже весело, а еще он вдруг понял, что хотел бы быть, как она — таким же веселым и сильным. Если бы он сказал о том, что она сильная и гораздо сильнее его, она рассмеялась бы и ни за что не поверила. Но Никлаус всегда будет знать, что это самая настоящая правда… ОН улыбнулся и, наконец, увидел лица, увидел семью, лепнину на потолке, убранство поместья и фонтан посреди зала; стал беспечным и даже радостным, ведь это была его свадьба! Это значило, что Кэролайн захотела быть с ним и будет, они будут вместе до конца жизни! Все эти люди вокруг счастливы их видеть. Они собрались здесь ради них. И все враги повержены! Почему бы не отпраздновать это? Ник отпил шампанского из бокала и краем глаза заметил, как его уже законная супруга шарила взглядом по залу. «Ищет Деймона и Дженну», — понял он и кивнул сам себе. Честно говоря, он даже пытался пригласить их обоих, но все это казалось слишком странным, странным даже для него. С одной стороны — бывшая жена, по которой он страдал вот уже семь лет; у него снесло крышу, когда он увидел ее рыжие волосы и интеллигентное сухое лицо, вновь прикоснулся к белоснежной, фарфоровой коже, но, при этом, с ужасом понял, что не испытывал к ней прежних чувств. Дженна не удивилась и не расстроилась — она поцеловала его в лоб и попросила посмотреть на нее. Он поднял красные, усталые глаза, полные слез раскаяния за все, что было в его жизни после Рыжего Ангела. И он увидел то, что заставило разлиться по сердцу приятную печаль — тот самый живой огонь, сияющий ярче самого солнца. Она сказала: «Будь счастлив, Никлаус. Будь счастлив и поверь: ты этого заслуживаешь». Затем утерла его слезы большими пальцами и улыбнулась. А он понял, что не мог этого обещать, потому что уже был счастлив, как никто другой. С другой стороны был Деймон, у которого Клаус совершенно бесчестным образом увел девушку и вынужден был теперь маяться с переполняющим его чувством вины, которое, впрочем, заметно отпустило, когда он узнал, что Деймон и Дженна вместе уехали в Германию, в тот самый город с непроизносимым названием, и стали жить там бок о бок с… хорьками! Среди которых нашелся и сам Сальваторе старший. В подробности Никлаус вдаваться не стал, да и незачем было. Главное, что все хорошо. — Ник, как ты думаешь, если выпью еще бокал шампанского, я дотяну до брачного ложа? — поинтересовалась Кэролайн, заметно захмелевшая. Клаус улыбнулся и вдруг расхохотался, забирая у нее из рук бокал. — Боюсь, что если ты выпьешь еще, я с уверенностью смогу сказать, что моя жена впервые в жизни напилась, — он повернулся к ней вполоборота и убрал за ухо кучерявую прядь волос (и плевать, что по задумке стилиста эта прядь должна была свисать именно там и именно в этом месте, Клаусу просто хотелось дотронуться до ее щеки). — Так, ты прав! — вдруг встрепенулась Кэролайн и стала в своем взвинченном состоянии еще прекрасней, — Мне ни в коем случае нельзя напиваться! Пойду проветрюсь, умоюсь и приведу себя в порядок, — Кэролайн неожиданно легко вылезла из-за стола, словно воздушное нечто, которое делало невесту еще больше похожей на чудесное неземное существо, совсем не стесняло ее и даже было вполне удобным. Лишь пройдя половину зала, она вдруг оступилась. Никлаус тут же вскочил с места и подбежал на помощь, хоть и понимал, что не успеет — нелепого конфуза было бы не избежать, если бы не Элайджа, вовремя подхвативший Кэролайн под локоть. Клаус подбежал к ним, когда девушка уже поправила прическу (хотя та даже и не думала портиться), извинилась перед Элайджей за то, что помимо прочего наступила ему на ногу (хотя он и не думал обижаться) и уверенно пошла направо (хотя дамская комната и находилась в другой стороне). — Кэролайн, я провожу тебя, — Никлаус предложил супруге руку, и она с радостью на нее оперлась. — Никлаус, как ты себя чувствуешь? — Элайджа приостановил его за плечо. Клаус усмехнулся и тоже взял брата за плечо. — Лучше, чем когда-либо, — с уверенностью заявил он, и Майклсон старший поверил, закрыв глаза на еще не сошедшую с лица брата смертельную бледность. — И, это… Спасибо, что взял на себя все эти шаферские хлопоты, да и вообще: все хлопоты… — Забудь. Ты не представляешь, какие это пустяки, — Элайджа убежденно кивнул и расплылся в улыбке. Он, казалось, был счастливее самого Клауса, он был самым счастливым человеком, братом, другом, мужем, будущим отцом… Когда Никлаус расстался с братом и огляделся вокруг, его взору предстала неприятная картина: официант метался по залу с несколькими коробками изрядного размера, завернутыми в подарочную бумагу, совершенно не зная куда их девать. — Господи, давай, я сам отнесу! — сказал он, выхватывая у парня из рук коробки. На мгновение — всего на одно мгновение — удивился, что они были действительно тяжелыми. Убедившись, что Кэролайн наткнулась на Бонни и будет сопровождена в дамскую комнату, Ник понес подарки в комнатку, специально отведенную под «дары от простых смертных» предусмотрительной Катериной — все эти подарки явно не поместились бы в зале, поэтому небольшое помещение под кучу коробок было именно тем, что нужно. Когда пристроил подарки на край стола и дважды переставил, чтоб не завалились, вернулась Кэролайн и предложила, с присущей ей одной спонтанностью, прямо сейчас начать разворачивать их. Гости были слишком сильно заняты холодными блюдами, которые только что подали, и вряд ли придали особое значение пропаже молодых: а что такого? Одним словом — «молодые». — Так, что это тут у нас? — блондинка взяла ту самую тяжеленную коробку — она лежала ближе всех. Открытку в золотой оборке передала Клаусу, не заинтересованная сейчас в чтении поздравлений (наслушалась их и лично от двухсот гостей, а от некоторых и по два раза). Пожелания были написаны размашистым и почему-то очень знакомым почерком. Майклсон пробежался взглядом по строчкам и нахмурился. — Что за черт? Бред какой-то… Кэролайн, подожди!

***

А на улице, всего в тридцати метрах от окон «подарочной» комнатки, разворачивалась целая драма: — Элайджа, как можно было перепутать? Почему ты помнишь только то, что нужно тебе, но не то, о чем тебя просят другие? — разорялась Катерина из-за мелочи, которая, как оказалось, имела большое значение для нее лично. — Успокойся, Катерина, все в порядке, я все исправлю, — спокойно отвечал Майклсон старший, набирая номер телефона менеджера, который обслуживал их торжество. — Ничего не в порядке, ничего не в порядке! Потому что ты — сплошное недоразумение в дорогом костюме и при галстуке-бабочке! — Я люблю тебя, дорогая, — невпопад сказал Элайджа, широко улыбаясь, что случалось с ним крайне редко. От такой реакции Кэтрин опешила, но, впрочем, тут же успокоилась и «оттаяла», ответив сдержанным тоном: — Я тоже тебя люблю. Только Элайджа задумал поймать возлюбленную и к черту испоганить макияж, самому запачкаться в марсаловой помаде... Как в уличной тиши, нарушаемой отдаленной оркестровой музыкой, раздался вопль: «Кэролайн, подожди!» Элайджа обернулся вокруг себя и заметил две фигуры, ринувшиеся к окну. Хотел было спросить, в чем дело; на лице Катерины застыло полнейшее недоумение. А в следующее мгновение из окна вырвался огонь и жар, в центральном зале и правом крыле вылетели окна — Элайджу отбросило назад. Лицо обдало волной горячего воздуха, и совсем ненадолго стало тихо, покойно и темно. Он понял, что жив, когда в ушах загудело, и перед глазами сначала проплыла, а потом стала более четкой зеленая линия газона. Майклсон встряхнул головой и, преодолев боль в висках, принял вертикальное положение. Понять, что случилось, не хватало сил. Элайджа лишь удивился, почему гости носились по улице в своих шелках и каблуках… И почему кричали? Едва подали холодные блюда, да и салют ожидался только вечером… Тогда что все эти люди делали во дворе? Мужчина встряхнул головой во второй раз и перевел взгляд с газона на выложенный булыжником пруд. В нем почему-то валялись камни и деревяшки, догорающие и усыпанные сажей, смутно напоминающие стены поместья. Контуженный Элайджа подумал лишь, что стенам в пруду совсем не место, не порядок. Один из гостей, а, может, и кто посторонний, чуть не сбил Элайджу с ног, серьезно задев плечом, и даже не извинился, быстро растворился среди растерянной и напуганной толпы. Обернувшись, Майклсон заметил бежевый плащ нахала, проворно пробирающегося через толпу, поднимающую клубы волнения и пыли. В руках у мужчины осталась картонка, слепящая глаза золотым блеском, отражающимся от осеннего солнца. Собравшись с мыслями, он прочитал строки, выведенные до боли знакомым размашистым почерком:

«О, это воистину великолепный день, дорогие друзья!» С.Д.

Только теперь он понял, что произошло. И не выдержал — разрыдался.