Good night

Ещё чуть-чуть, и голова бедного мальчика расколется. Мерзкий писк в ушах, а с ним ноющая боль по всему телу. Прекрасная смесь, с пробуждением, Чону. Он медленно вдыхает чудесный аромат сырости, и если не показалось, плесени. Мерзость. Хорошо хоть не крови. Хотя даже если это и она сейчас медленно стекает по его ноге ручьём, он не сильно то и удивится. Парень уже привык, что одна из видов ДНК преследует его повсюду: будь то реальная жизнь, сны или многочисленные глюки. Чону видит кровь, чувствует и слышит?.. Они стали очень близки в последнее время, и даже сейчас он чувствует, что она находится с ним рядом, липнет к штанам, но не отпускает, продолжает. А ведь всё так хорошо начиналось. Стоило Чону проснутся рано утром, он, не долго думая, схватил давно приготовленные вещи, намереваясь по-тихому скрыться. Юн никому ничего не расскажет, не поедет в полицию и тем более не полезет в это дело сам, и так уже натерпелся. Парень хочет только одного — покинуть чёртову общагу «Эдем» и не возвращаться сюда никогда. Но, видимо, судьба имеет на него какие-то планы, иначе объяснить причину, по которой дверь не поддается, хотя ручку парень вертит со всей ему присущей силой, Чону не может. Не может открыть дверь... Дверь! Чону толкает обеими руками, подталкивает, пинает ногой, но легкое дерево не сдвигается и на сантиметр. Как же так? Такая хлипкая, она всегда поддавалась, стоило воздуху просочится, а тут даже после нескольких попыток не приоткрылась. Парень чувствует ползущий к нему со всех сторон комнаты страх. Сердце бьётся бешено в бурно вздымающейся груди, а уши, кажется, заложило. Он не слышит ничего, кроме… Да, он определенно слышит это. Совсем теряя веру во все хорошее, чувствует, как земля медленно уходит из под ног. Парень радуется. Радуется тому, что, наконец, может хоть немного отдохнуть. Да, определённо, ему нужен отдых, хоть чуть-чуть… Чону медленно, цепляясь ободранными ногтями за гладкие стены, оседает на пол, соприкасаясь лбом с поверхностью. Глаза болят, горло сжимает судорога. Нужно отдохнуть… Он отключается, только, кажется, что-то слышит в подкорках ускользающего сознания… Чужое дыхание за дверью. Чону обречён. Милый лапуля, чьего выхода Мунджо, прислонившись лбом к двери, ждал так долго, не смог выйти. Ох, какая жалость. Хозяин общежития слышит отчаянный вздох по ту сторону двери и едва разборчивое ругательство. По лицу расползается улыбка, а пальцы сжимают собственное горло, в попытке задушить рвущуюся наружу нескончаемую радость. Дантист соприкасается лбом с дверью, жмёт губы и ждёт, ждёт, наконец, звук падающего тела. Нет, он не позволит этим ублюдкам забрать его. Псих своего не отдаст, милашка принадлежит ему. Только ему. Прошло минут двадцать, а может три часа — малыш не соображает. Осознаёт Лапуля только одно — он всё ещё в проклятом «Эдеме». Те же запахи, те же звуки. Пытается закрыть нос, но что-то сильное, стискивающее его запястья, парню мешает. Чону мысленно убивает себя, сгорает в лютой ненависти к общаге. Он ненавидит это место, а зря, ведь совсем скоро оно станет его вторым, если не первым домом. Парень медленно напрягается, когда где-то в тишине открывается дверь. Этот звук настолько въелся в него самого, что Лапуля просто ненавидит его, задерживает дыхание. Парень не верит, не хочет верить, что снова попался в ловушку. Под глазами пульсирует что-то зловещее, и ему хочется впиться пальцами, разорвать. Нога ноет, кровь течёт, дверь молчит. Никто не дышит. Чону умирает во второй раз. Ему кажется, сделай он ещё один вдох — умрёт наяву. С характерным скрипом дверь громко закрывается, заставляя бедного Чону непроизвольно съёжиться. Неважно кто в комнате, исход будет один — выйдет только зашедший. И Чону понимает это, ощущая задницей холодную поверхность железного стула. Думает и плачет, в мыслях, конечно. Человек мерит спокойными шагами комнату, а милашка с каким-то отчаянием ловит себя на мысли, что не слышит чужого дыхания. Прикидывает в уме размер к̶л̶е̶т̶к̶и̶ помещения, в котором они оба находятся. «Неужели комната настолько большая, что я не слышу его безумного дыхания?», — проносится в голове, но Чону сам смеётся со своих мыслей. Он в проклятом «Эдеме»! Тут не то что дыхание, чужое движение глаз можно расслышать. …Разумеется, за исключением четвертого этажа. Псих подходит ближе, любуется связанным и побитым малышом, тело которого так эстетично блестит в свете ночной луны, что смогла проникнуть в помещение через маленькое окошко. Кровь поблёскивает, и Мунджо склоняет голову вбок, разглядывая мальчика с разных ракурсов. Поражается в очередной раз красоте худого тела и сжимает рукоять ножа, подходя ближе. Он правда сдерживает себя, чтобы в эту же секунду не полоснуть лезвием по тонкой шее, пачкая кровью и без того грязную, уже потрёпанную футболку. Сдерживает себя в желании впиться зубами в мягкую щёку, вырывая горячую плоть. Кровь стекала бы с его губ ручьём. Дантист улыбается, и эта улыбка, безусловно, напугала бы Чону. Напугала бы. Однако, какая жалость, Лапуля не видит. Ну ничего, это поправимо. Парень, кажется, не дышит. Бедный мальчик совсем ничего не понимает. Милый. Он очаровательно хмурит бровки, хнычет и разводит ноги в стороны, а для психа это знак. Определенно. Мунджо дышит чаще, и в тоже время будто и не дышит вовсе. Мальчик перед ним настолько сломан, что у Творца просто дух захватывает. Сломан, но чертовски красив. Эту красоту он приметил еще давно, от неё и не отступится. Мунджо понимает, как сильно хочет своего мальчика. Во всех смыслах. Хотя смысл для психа только один. Подходит вплотную, соприкасаясь ногами со сведёнными коленями малыша, которые при приближении постороннего тот свёл обратно, тянется к лицу. Усмехается - совсем скоро он сам лично разведет эти милые ножки, насладится их теплом и нежностью кожи, потрогает, захочет — поцелует. Он будет делать с ним всё, что только захочет его порочная, прогнившая душа. Нужно только дождаться. Чону чувствует тепло чужого тела, когда человек подходит особенно близко. Он надеется, очень надеется, что перед ним близнец — его и запугать в случае чего можно, ударить хорошенько ногой по лицу, пригрозить «главным». С ним проблем будет много, зато шансы на выживание хоть и крохотные, но все же будут. Чону чувствует зарождающуюся в груди надежду и тут же сам её гасит, когда обращает своё внимание на отсутствие ненавистного смеха, которого, по обыкновению, полоумный не сдерживает. Значит вариант с недоразвитым отпадает. Юн думает дальше. От остальных ничего хорошего ожидать не приходится: извращенец и бабка уж очень любят поиздеваться над жертвой, мучая каждый на свой извращенный манер. Убежать от любого из них не получится, но Чону продолжает теплить себя надеждами. Очень надеется, что это не красавчик-псих, иначе проживет он в лучшем случае секунды три, перед этим столкнувшись с дьявольским мучением. Смиряется. Малыш прощается со своей девушкой и друзьями, прощает все грехи своим неудачно состоявшимся коллегам и грустит о брате, с которым не успел повидаться напоследок. Проходит секунда, а кажется, что вечность. Наконец маньяк тянется к узлу на затылке, поддевая переплетение пальцами. Чону чувствует каждое движение. Боится. Незнакомец делает это медленно, растягивая и натягивая нервы как ему угодно. Парень и не дышит вовсе, с силой зажмурившись, думает о тепле матери — единственного человека, чьё присутствие делало его счастливым. Думает о больном брате, которому так нужен. Ощущает, как бьётся измученное сердце, толкает кровь к мозгу, позволяя смотреть шире, думать ярче. Он не хочет умирать - понимает внезапно отчетливо. Кто бы перед ним не был, Чону решает твёрдо — он будет бороться. Будет выигрывать каждую секунду своей жизни и умрёт гордо, прикусив язык, пробив в бетоне мелкие дырки дрожащими пальцами. Он постарается. Хотя не нужно. Холодная ткань ленты медленно и плавно соскальзывает, даруя возможность видеть. Малыш эту возможность не упустит, нет. Глаза ноют, пока нечеткий взгляд наконец фокусируется на чьих-то глаженных брюках. Лапуля решает себя помучить, отводит от человека взгляд, не соображая. Быстро осматривает комнату, запоминая каждую деталь. Потом проанализирует. Чону не замечает ничего примечательного, мучить очевидно, сами будут. Парень присматривается лучше — в полумраке комнаты замечает что-то большое, напоминающее кровать. Большую, между прочим. Опустив голову в пол, который пару секунд он сверлит недоумевающим взглядом, малыш начинает медленно, тягуче поднимать глаза вверх. Вот же мазохист хренов! Боксун отпадает сразу — перед ним мужчина. Чону очень хочется поиграть в следователя. Повеселить свой разум, пощекотать нервишки. Медленным взглядом начинает от ботинок, Мунджо не хочется ждать. Не успевает малыш и до рук человека напротив стоящего дойти, как одна из них хватает за волосы, вынуждая смотреть вверх. Дантисту нравится видеть на лице милашки такой обширный спектр живых эмоций. Он, признаться, даже испытывает что-то сродни удовольствию. Он любит это. — Хочешь что-то сказать, Лапуля? Произносит это тихим, интимным, своим как всегда чертовски пугающим голосом, щуря тёмные глаза. У Чону мягкие волосы, псих довольствуется этим, сжимая пряди сильнее. А желает сжимать его горло. Чону хотел бы воскликнуть, прошептать, но не может — зеленая изолента липкая и противная, обтягивает гладкие щеки, целует губы. Мальчику противно, психу приятно. Юн хмурится, глядя снизу вверх на «милого» соседа. Думает — именно смерть этого... Человека была бы самой красочной. Никого в жизни парень не хотел лишить дыхания так сильно, лишь наблюдая за ним. Мунджо склоняется ближе, сгибается, становясь лицом к лицу. Задевает носом чужой лоб, чувствует как лихорадочно дёргается венка под кожей, упивается, проводит ещё, не встречая сопротивления. Чону мычит, недовольно хмурит брови и ведёт головой в сторону, намереваясь отклониться. Не получается, его снова возвращают на место, впиваясь убийственным взглядом. У парня много вопросов, на которые он сам же находит ответы. Очевидно же — псих играет с ним! Да еще так подло, заставляя милашку чувствовать очередную порцию отвращения. Он ненавидит психа, но надолго ли?