Часть 34
23 марта 2025 г., 21:28
Мой ангел, я нашел его в ванной, вода смешалась с красным Кровь на белых перьях, а я не попрощался Мой ангел, ты уходишь, твой взгляд такой стеклянный Мой час уж на исходе, мы скоро будем рядом Мой ангел, ты свободен, я сел напротив ванной Держу осколки нимба, ладони в рваных ранах Мой ангел, мой любимый, ты не разбудишь больше Теплом зари имбирной, зимой под моей кожей
***
После ужина Антон упал лицом в подушку, промычал что-то нечленораздельное подошедшему сзади Арсу и спрятался под огромным белоснежным одеялом. Только его растрёпанные кудри торчали наружу, будто он пытался превратиться в кокон, где никто не мог бы его достать. Арсений сел рядом, тихо, осторожно, словно боялся разбудить спящего зверька. — Что за поза для сна? — хмыкнул он, легонько коснувшись одеяла. — Ты собираешься превратиться в бабочку или просто решил задохнуться? Антон не ответил, но одеяло натянул выше, явно демонстрируя нежелание разговаривать. — Ладно, если ты бабочка, то я... ммм... гусеница, — задумчиво протянул Арсений, наклоняясь ближе. — Ползу сюда, чтобы тебя согреть, — он поднырнул под одеяло и обхватил Антона руками, притянув ближе. Послышался сдавленный смех. — Ты идиот, — прошептал Антон, не выдержав. Его голос оставался тихим, но чуть тёплым, как слабый луч света в пасмурный день. — А ты самая угрюмая бабочка на свете, — не унимался Арсений, проводя пальцами по антоновой спине. Он водил короткими ногтями так легко, что кожа начинала слегка покалывать, а мышцы постепенно расслаблялись. — Может, я мотылёк, — пробурчал Антон, неловко перевернувшись на спину и придвинувшись ближе к мужчине. В зелёных глазах всё ещё читалась нечеловеческая усталость, но уголки губ слегка дрогнули. — Мотыльки летят на свет, — улыбнулся Арсений, прикасаясь носом к его виску и блаженно прикрывая глаза. — А ты всё прячешься. Так что никакой ты не мотылёк. Антон закатил глаза, но не смог удержаться от лёгкой улыбки. — Хорошо, уговорил, я гусеница. Мы теперь коллеги. — Прекрасно, коллега, — ответил Арсений с деланным серьёзным видом и ласково провёл пальцами по щеке Антона. — Но если что, я старший гусеница. Мне можно и нужно больше объятий, — он опасливо навис над парнем с озорным рыком. Антон тихо рассмеялся, уткнулся лбом в плечо Арсения и на мгновение закрыл глаза. Тепло чужого присутствия, лёгкие прикосновения и это странное, почти нелепое ощущение безопасности заполнили его до краёв. — Ты безнадёжен, Арс, — пробормотал он, но уже без тени раздражения. — Как и ты, — парировал Арсений, ещё крепче обнимая. — Поэтому мы идеально подходим друг другу.***
Антон проснулся резко, как будто его вытолкнуло из вязкого, липкого ужаса сна. На висках выступили капли пота. Простынь под ним была влажной и холодной. Грудь стремительно вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами стояла мама — её лицо, перекошенное в безмолвном крике, кровь, текущая из незаживающих ран. И рядом почему-то стоял Арсений. Он не пытался помочь. Просто смотрел — тихо, обречённо, как будто знал, что всё уже кончено. Шастун вытер ладонью мокрое лицо, стараясь выровнять дыхание. Судорожно оглянулся. Арсений спал рядом. Его лицо расслабилось, пальцы всё ещё цеплялись за край футболки Антона. Брюнет даже во сне пытался удержать его рядом, но, как оказалось, Антон всегда был слишком далеко. Не хочу видеть это снова. Мысли в голове спутались, но одно было понятно: нужно уйти. Из этой комнаты. Из этого сна. Из этого тела. Тихо, чтобы не разбудить Арсения, Антон высвободился от его объятий, выскользнул из постели. Пол холодил босые ступни. Голова слегка кружилась, но он медленно побрёл в ванную. Там, в тишине, нарушаемой только едва слышным капанием из крана, Антон присел на край ванны. Руки дрожали, когда он достал из самого нижнего ящичка балисонг. Лезвие блеснуло в тусклом свете лампочки. Это не казалось страшным. Это казалось... неизбежным. Бинты, наложенные Арсением, легко соскользнули по ноге на кафель совсем рядом с ним. Дотянись, Шаст. Возьми же их! И себя возьми хоть раз в руки, придурок! Шаст определённо мог перебороть себя, мог вернуть их обратно и успокоиться в объятиях и безмерной любви Арса. Если бы хотел. Но он не хотел. Антон горько усмехнулся, поджимая дрожащие губы. Поднёс лезвие к ноге, надавил так сильно, что свело мышцы, и острый металл в считанные секунды легко рассёк кожу. За первым порезом тут же последовал другой, а за ним и следующий. Пятый, шестой, седьмой. Восьмой нарушили дрожащие руки и истерический смех, нахлынувший не пойми откуда. Балисонг скользил по самым свежим, кровоточащим и воспалённым порезам. Ярко-красная кровь начала стремительно стекать по бедру, образуя лужу на кафеле. Боль была острой, но кратковременной. Её заменило чувство облегчения, странное и тягучее. Вот он вернулся в реальность. Всё вокруг перестало казаться жутким кошмаром, и он вновь мог контролировать поток мыслей. Надавишь чуть сильнее — и голова пустая, ведь всё сознание концентрируется на этой острой боли и руке с окровавленным балисонгом. И Антон уже не подумает: "Что же я делаю?". Страшно — это когда помимо болезненных, неприятных, оглушающих мыслей пропадают здоровые, готовые остановить эту дрожащую бледную руку, тянущуюся к изрезанной в мясо ноге. Там же живого места нет. Тох, остановись... Внутри разливается тяжёлый липкий страх, с которым Антон не знал, как справиться. Прежних порезов оказалось не достаточно... Пытаясь сосредоточить расплывчатый взгляд на ногах, почему-то покрытых не тонкими струйками, как обычно, а залитых бордовой кровью, крупными каплями смешиваясь с холодным белым кафелем, кровь вдруг брызнула с такой силой, что Шаст отшатнулся. Балисонг выскользнул из ослабевших пальцев, звякнув о кафель. Антон не мог оторвать взгляд от своего бедра: разрез был глубоким, и из него с шипением, как из прорванной ржавой трубы, била кровь. Тёмно-красная, почти чёрная, она вырывалась из бедренной артерии толчками, синхронно с бешеными ударами сердца. Антон и не заметил, как стал терять силы. Тело тут же отреагировало: ноги ослабли, в голове запульсировала дурнота. Сердце забилось гулко и неравномерно, словно старалось компенсировать колоссальную потерю крови. Парень и сам толком не понял, что произошло. Просто мир вокруг начал рассеиваться, как туман. Он попытался дотянуться до полотенца, чтобы остановить кровотечение, но руки не слушались. Стены качнулись, и Шаст рухнул на холодный пол, как слепой котёнок, не различая ничего вокруг из-за темноты в глазах. Голова перестала держаться, упала набок. Антон в ужасе хватался за стены и раковину в жалких попытках подняться, но руки скользили в крови: все его пальцы были покрыты вязкой тёплой плёнкой. Пол стал липким, каждое движение вызывало мерзкий скрип. Запах был удушающе резким, металлическим. Он заполнял всё пространство ванной, врезаясь в нос так, что затошнило. Густой запах крови смешался с привкусом желчи, подступающей к горлу. Антона вырвало прямо на пол, смешав алое с отвратительно кислым содержанием желудка. Стало тошно — мерзкое, глубокое чувство, от которого сводило живот, обволакивало целиком. У тебя невъебено сильный ангел хранитель, Антон, раз ты всё ещё живой... Животный страх, завибрировавший в глотке, заставил чудом подняться, сделать хоть что-то, только бы не умереть здесь одному, но ноги подломились. А, нет, ты всё таки подохнешь прямо здесь и сейчас. В собственной крови и блевотине. Боль в бедре стала пульсирующей, пронизывающей, отдающейся в каждом нерве. Он плакал чистым детским плачем, с завыванием и надрывом, потому что страх, сковывающий тело, стремительно подбирался к воспалённому сознанию. Умирать почему-то перехотелось... Ледяной холод кафеля на мгновение принёс облегчение, но тут же уступил новой волне отвращения. Пол был скользким, липким, залитым кровью и рвотой. Антон чувствовал, как щека прилипает к этой мерзкой смеси. Живот сжимался, будто внутри всё выдавливалось наружу от смешавшихся запахов и внутренней тревоги.***
Арсений проснулся с таким внезапным чувством тревоги, будто кто-то грубо толкнул его в спину. Рука по привычке скользнула по месту, где должен спать Тоша, но нашарила только пустоту. Сердце ёкнуло, когда пришло осознание, что Антона нет. Глаза едва разлепились после сна, но Арсений резко вскочил с кровати, не церемонясь с тапочками. В ванной горел свет, и дверь была открыта, хотя обычно Антон с серьёзным видом и надутыми щеками всегда запирался, даже если дома никого не было, ревностно защищая своё личное пространство. Это его упрямство всегда казалось Арсению забавным и каким-то по-детски милым. Шаг внутрь комнаты навсегда разделил его жизнь на "до" и "после". Как это случилось у Антона, когда Алёна уже лежала мёртвая в руках брата. Только вот Шастун тогда ничего не мог исправить, а Арсений сейчас видел залитый густой липкой кровью пол, растекающейся под бледными ногами Антона, и сам еле держался на ногах, но всё ещё мог его спасти. Сине-фиолетовые, пятнистые от синяков и порезов ноги подростка заставили заныть ноги Арсения, а бедро с рассечённой артерией кричащей болью приковывало к себе всё внимание. Кровь хлестала фонтаном, с каждым толчком сердца заливая всё вокруг. Антон, побледневший как снег, скрючился в луже собственной крови, а его руки дрожали так сильно, что он не смог бы удержать ничего, даже если бы сильно попытался. Зелёные глаза распахнуты в неподдельном ужасе. Он всхлипывал, судорожно пытаясь вдохнуть. Зажимал ноги руками, ничтожно маленьким краем футболки. Дышать старался, в сознании себя удерживать, но паника одерживала победу. — Чёрт... чёрт-чёрт-чёрт! — Арсений бросился к нему, едва не поскользнувшись в крови. Руки охватил тремор, да такой сильный, что брюнет едва смог сорвать полотенце с вешалки и с силой прижать его к бедру Антона. Кровь проступала сквозь махровую ткань. — Арс, мне страшно, — Антон вдруг всхлипнул, как ребёнок, и забормотал: — Я не хотел, я... я испугался. — Испугался?! — Арсений почти закричал в ответ, голос ломался от паники и злости. — Ты что, думал, твоё увлечение порезами шутки?! Ты думал, это решение?! Да что ты с собой творишь! Я же, чёрт возьми, всё время рядом был, Шастун! Кровь продолжала вытекать, пятная всё вокруг. Руки Арсения стали липкими. Запах железа и рвоты заполнил комнату, настолько густой, что стало дурно уже Попову. Желудок скрутило, но он стиснул зубы, заставляя себя сосредоточиться. — Как же много крови... — мужчина дрожал, но руки не отпускали рану. Антон плакал громко, по-детски, из последних сил, тело содрогалось от рыданий. Лицо покрылось испариной, а губы стали почти белыми. — Я не хочу умирать... — всхлипывал он, голос тонкий, ломкий, полон паники. — Пожалуйста... Арс... я не хочу... — Конечно, не умрёшь, у нас ведь с тобой столько планов! Куда же ты от меня денешься, Тош? — взгляд скользнул по закатывающимся антоновым глазам и грудь сдавила паника. — Антон? Антон! — Арсений резко хлопнул его по щеке, пытаясь удержать в сознание. — Ну зачем ты это сделал? — выдавил он, голос надломился. Попов не смотрел на Антона — не мог. Глаза были прикованы к ране, открытой, страшной, рваной. Антон что-то прошептал, но Арсений не услышал. Он слишком боялся. Боялся, что потеряет его. Боялся, что эти кровавые пятна останутся на его совести навсегда. — Я не прощу себе этого... — шептал Арсений, его руки становились скользкими от крови. В голове метались мысли, полный хаос, пока он вызывал скорую, выкрикивая слова срывающимся голосом. — Тише, тише, я здесь. Слышишь? Ты со мной. Я вызову скорую, только держись! — Арсений одной рукой продолжал давить на рану, другой дрожащими пальцами набрал номер. Антон думал, что хотел именно этого. Был уверен, что больше не может терпеть ни боль, ни одиночество, ни холодное равнодушие мира. Думал, что сможет уйти тихо, без крика, как будто его никогда и не было. Но теперь, лежа в собственной крови на тёплом и мокром кафеле, прижимающимся к его щеке, Антон чувствовал, как в груди разрастается ужас. Не холодный спокойный страх, а животный, всепоглощающий ужас, который обжигает всё внутри. Это был страх потери себя. Страх смерти. — Не уходи. — Я никуда не уйду. Держись, малыш. Пожалуйста, держись. Всё происходило как в тумане. Арсений пытался удержать Антона в сознании, говорил с ним, ругался, умолял. Антон почти не слышал слов, но чувствовал тепло мужчины, его руки, которые будто пытались удержать Шастуна в этом мире. Кровь текла сквозь ткань, пропитывая полотенце, пока Арсений прижимал его к ногам так крепко, что пальцы онемели. Однако струя всё равно пробивалась. Когда приехала скорая, Арсений не выпускал из рук холодные Антоновы кисти. А Антон... Его отчуждённый взгляд метался, то цепляясь за черты лица Арсения, то уходя куда-то вдаль. Он кашлянул — коротко, сухо, а потом затих. Антон и сам не знает, чего ждал от этого поступка. Что кто-то напишет эпитафию? Что мир остановится? Что его смерть обязательно станет поворотной точкой для вселенной? Но комната та же. Люди те же. Только теперь кто-то держит его за руку. А ведь это и было главное. Что кто-то здесь. Рядом. Но всё это теперь обречено на провал и не имеет ни малейшего смысла, потому что глаза, неподвластные контролю, вдруг закатываются, а тело предательски обмякает. Да, Антон определённо ожидал какого-то «финального аккорда», но такого ли? Арсений трясёт его за плечи, почти не замечая, как полотенце выскальзывает из рук. Но Антон не реагирует. Его веки дрогнули и сомкнулись, медленно, будто он просто засыпал. Голова бессильно склонилась на бок, губы приоткрылись, но ни одного звука, за который так долго молился Попов, с них не сорвалось. Что происходило дальше, Арсений улавливал смутно.Отдалённо, словно через стенку, слышал свой истошный крик...
Последний раз тряхнул подростка за плечи, отчаянно, почти со злостью....чувствовал, как в груди разрасталась боль, буквально прибивающая к полу...
Чей-то резкий голос прорезал воздух: — Уберите руки! Рядом появились люди в медицинской форме. Одно движение и Антона вырвали из его рук. Арсений рванулся было обратно к нему, но кто-то толкнул его в грудь. — Что вы делаете? Не трясите его! У парня геморрагический шок, давление падает! Не мешайте. Полотенце осторожно сорвали с окровавленного бедра, быстро заменяя чем-то стерильным. Антона положили на носилки....руками пытался ухватиться за бледную руку Антона, но его уже выносили...
— Массовая кровопотеря, травма бедренной артерии, — чётко и быстро проговорил фельдшер. — Необходимо немедленное оперативное вмешательство и экстренная транспортировка! Арсений, ничего не видя, через пелену слёз, рванул за ними, чуть не сбив дверной косяк. Он вылетел в тёмную холодную ночь, сел за руль и гнал следом за скорой, едва различая дорогу в свете фар. Руль дрожал в руках, но не от неровности дороги — это руки Арсения предательски выбивались из-под контроля. Глаза жгло от слёз, но Арсений продолжал давить на газ, едва видя дорогу перед собой. Он вспоминал Антона, и горло сдавливало так, что воздух никак не доходил до лёгких, как будто всё внутри сжалось в один плотный ком. Антоново тело было почти неподвижным, как кукла. Серым. Безжизненным. На костях натянулась кожа, мертвенно-бледная, почти прозрачная. На Антона было невозможно смотреть: полопавшиеся капилляры заполнили его глаза кровавой паутиной, и от этого зрелища Арсения выворачивало изнутри. Губы посинели, покрылись тонкой сухой коркой, а руки свисали безвольными плетьми. В какой-то момент сердце ударило особенно резко. Боль пронзила грудь, резкая и жгучая, будто кто-то проткнул его изнутри. Руки непроизвольно дрогнули, и машину повело в сторону. Попов успел схватиться за руль, крутанув его так резко, что шины завизжали. Машину мотнуло, передние колёса выехали на обочину, и только чудом он удержал её на дороге, извернувшись и чуть не ударившись головой об окно. На миг показалось, что конец неизбежен. Что он правда ещё встретится с Антоном. Только не здесь. Только не в этом мире. Но инстинкты вернули контроль над рулём, хотя сердце продолжало колотиться в горле, отдавая в живот и в ноги. Дыхание сбилось, грудь заходила ходуном, но он не остановился. Не мог. Перед глазами всё ещё стоял Антон — серый, в сгустках крови, с провалившимися глазами и полуоткрытым искажённым ртом. Арсений вытер лицо рукавом и сильнее вжал педаль газа, глотая слёзы и отчаяние, которые едва не утопили его в тот самый момент. В больнице Арсения заставили остаться за дверью операционной. Он ждал, пока врач выйдет, и едва не рухнул, когда услышал: — Потеря крови значительная, но помощь была оказана своевременно, поэтому жить парень будет, — произнес хирург, и в его глазах, обычно сдержанных, мелькнула тень облегчения, а на губах расцвела тихая, полная достоинства улыбка.***
— И так, — тяжело вздыхает врач, прокашлявшись в кулак, и коротко оглядывает сидящего перед ним Арсения. — Пациент стабилен, но остаётся под наблюдением в отделении интенсивной терапии минимум двадцать четыре часа. Диагноз — "самоповреждение, суицидальная попытка". Консультация психиатра обязательна, — монотонно причитал сидящий за дубовым столом главврач. Он что-то быстро черкал в небольшом блокноте, а после послушно сложил руки на столе и внимательно уставился на совсем расклеившегося Арсения, толком и не спавшего всю ночь. Длительный недосып и волнения отразились на нём в виде тёмных кругов под глазами и заострённых черт лица. Бледная кожа казалась ещё более тонкой, а уголки рта опустились, создавая лёгкую и горькую складку печали. Главврач прищурился, и его голос, обычно властный и твёрдый, прозвучал менее категорично, с более умоляющим оттенком: — Арсений, вы заслужили отдых. Отсутствие сна и беспокойство о парне делают своё дело. По вам видно. Мы строго следим за состоянием Антона. Уж поверьте мне. — Когда я смогу его навестить? — будто не слыша последние реплики врача, бесцветным голосом спрашивает Арсений. Как он может переживать за себя, когда где-то рядом лежит его мальчик с перевязанными ногами, беспомощный и опустошенный? — Посещение в первые сутки ограничено. Исключения — родственники первой линии или официальные представители. Вы можете навестить Антона только с разрешения лечащего врача, после оценки состояния пациента. Если Антон укажет Вас как ближайшего доверенного, лечащий врач может пойти навстречу. Арсений кивает, медленно встаёт, направляясь к выходу, но как только слышит голос главврача, останавливается возле двери, крепко сжимая ручку дрожащей рукой. — Я обязан Вас оповестить, что после стабилизации мы переведём Антона в обычную палату, затем последует дальнейшее наблюдение психиатром. Вероятен учёт в ПНД и направление к психологу.***
На третьи сутки Антон, уже более-менее пришедший в себя, лежал в палате, безразлично прожигая потолок пустым взглядом. Лечащий врач говорил, что состояние стабильно, но под наблюдением Шастун останется ещё как минимум на сутки. Арсений приходил в приёмное отделение — пытался прорваться, но без разрешения врача его не пустили. Зато Андрей Владимирович появился спустя два дня. Не потому что волновался — просто вызвали. Позвонили из больницы, потом из полиции, потом из КДН. Всё официально: несовершеннолетний, попытка суицида, семья в поле зрения служб. — Подпишите вот здесь, — медсестра протянула ему бумаги. Мужчина взял ручку, не читая, быстро вывел фамилию. Взглянул на Антона, будто впервые увидел, нахмурился. — Что, так всё плохо? — голос был скорее раздражённым, чем обеспокоенным. Антон промолчал. Ни отца, ни Арсения видеть не хотелось. Ему стыдно, страшно, всё ещё больно. Не внутри. Снаружи. Швы болят, ноги ноют, а внутри погасло, казалось, всё. Были едва ощутимы покалывания совести и стыда, но и те сводилось к минимуму. — В любом случае, это не моё дело, Антон. Ты сделал свой выбор, — вполне серьёзно сказл отец, исподлобья уставившись на Антона. Бля, отец, что ты несёшь... Какой же мудак. Врач окинул Андрея Владимировича неодобрительным взглядом, потом сухо ответил: — Если пациент несовершеннолетний, ответственность за его лечение несёте Вы. Отец цокнул языком, деловито убрал ручку в карман. — Бумаги подписаны. Я свободен? — Не совсем. Вас ждут в комиссии по делам несовершеннолетних, дата указана здесь. Желательно присутствие. Мужчина усмехнулся. По прежнему мерзко и нелепо в данной ситуации. — Желательно, значит, не обязательно. Антон невольно поморщился от нелепого ответа отца. Как, чёрт возьми, ты вообще управляешь такой огромной компанией с таким ебанутым подходом... Даже Шаст понимает, что хотя бы сделать вид озабоченности произошедшем и Антоном в том числе, пошло бы на руку и ему, и Антону, и всей этой чёртовой больнице. Но отец в своём репертуаре. Рождён создавать проблемы себе и, конечно, всем окружающим. Антон по-прежнему смотрел в сторону. Скулы сжались. Арсения не пустили, а вот этого человека пустили. Хотя ему не было дела. Ему никогда до Антона не было дела. — Ладно, удачи, — бросил отец и вышел, словно зашёл сюда по ошибке. Дверь закрылась. Антон выдохнул, прикрыл глаза и постарался уснуть. Больше всего на свете ему сейчас не хотелось сущестовать в нынешней реальности. Так не хотел умирать в тот момент, а сейчас думаешь, что лучше бы умер? Тох, у нас просто охуительные траблы с головой. Спустя пару минут дверь снова приоткрылась. Внутри всё сжалось, внутри вспыхнул лёгкий страх, но это оказалась медсестра. — Там посетитель спрашивает, можно ли к Вам. — Арсений? — Кажется, да. — Пусть зайдёт. Медсестра коротко кивнула, быстро разворачиваясь и выходя из палаты. Раз лечащий врач дал добро, то может, ну его, этот стыд за содеянное? Веки казались непосильным грузом, а тело чужим, будто его заменили на неуклюжую сломанную конструкцию. Антон попытался двинуть рукой, но почувствовал, как капельница натянулась, и оставил всякую попытку лишний раз дёргаться. На секунду охватило странное чувство пустоты. Не было сил даже на злость. Когда дверь палаты открылась, Антон не повернул голову. Он знал, что это Арсений. Тот шагнул к кровати, сел на край стула и замер. — Тош, ты как? Антон сомкнул губы в тонкую белую полосочку и отвернул голову к стене. — Солнце моё, ты выжил, и это самое главное, — осторожно начал мужчина, стараясь взять себя в руки и не сорваться на бесконечные нравоучения. — Но теперь тебе нужно поправляться не только физически, но и разобраться с тем, что привело тебя сюда. Антон перевёл непонимающий взгляд на мужчину и нахмурился пуще прежнего. — Да, Антош, теперь тебя будут таскать везде. К психиатру — раз. К психологу — два. И в ПДН. Не обещаю, что будет легко, но всё же это нужно пройти. Не обманывай себя, никаких чудес тут не будет. Ты справишься, только если будешь честен с самим собой, — тихо сказал Арсений, не глядя в зелёные, хотя от зелени в них осталось одно лишь название, глаза. Голос был тихим, но полным подавленных эмоций. Антон молчал. Он не мог говорить: горло пересохло, слова застревали где-то внутри. Арсений посмотрел на него, задержал взгляд на бледном лице с синяками под глазами и сухими потрескавшихся губами. — Ты слышишь меня? — спросил Арс снова, чуть громче. Антон слегка кивнул. Слова не нужны. Боль, слабость, стыд, отвращение к самому себе. Всё это переполняло, но он чувствовал только пустоту. Ему было всё равно. Попов не сдержался. Как бы не хотелось сердиться на этого балбесика, Арс знал наверняка: в том, где Антон сейчас оказался, виноват только он. Ведь именно Попов в упор не замечал, как резко поменялось антоново состояние, с какой приторно наигранной улыбкой и из ниоткуда взявшейся энергией он носился по школе и дому. И именно Арсений, зная Шастуновскую слабость к самоповреждению, позволил своей усталости взять вверх в тот вечер. Мужчина коснулся прилипшей ко лбу шатена пушистой чёлки, осторожно убирая её в бок. — Это что, типа условный срок, только без срока? — бесшумно усмехнулся шатен. — Шастун, что ты за человек такой, м? — по интонации было понятно — Арсений от его вопроса не в восторге. — Арс, не начинай, пожалуйста, — слабо шевеля губами, прошептал парень, легонько поддаваясь на встречу тёплой ладони брюнета. Он ласки хочет, а не десятки нотаций, которыми корил уже сам себя. Но он отлично понимал Попова. Право слово, сам за такие выходки бы убил. Антон прикрыл глаза, уложил голову на подушке поудобнее и, как показалось Арсению, уже уснул. Тот решил не мешать — Тоше нужно больше отдыха, больше сна. Он только слегка поглаживал большим пальцем ребро антоновой ладони и заметил на бледном лице едва заметное, почти неуловимое дрожание кончиков губ. Антон был в сантиметре от настоящей улыбки. И этот несмышлёныш всеми силами пытался её скрыть. Старательно делал вид, что уснул, но руку Попова в своей сжал чуть крепче. Арсений наблюдал за ним, затаив дыхание. Замер, не в силах оторвать взгляд. Эта улыбка такая редкая, такая настоящая, словно она появилась из самой глубины антоновой души. Мужчина натянул больничное одеяло Шастуну до самого подбородка и сам, не смея сдерживать широкой улыбки, упёрся локтем в матрас, положив на ладонь подбородок. — Ну вот, — прошептал Арсений, обнажая довольной улыбкой белые зубы, — ты у нас как спящая красавица. Только не очень-то ты и спишь, я смотрю. — Не могу уснуть, когда на меня так смотрят, — прошептал Антон. Голос был слабым и хриплым. — Я, значит, к нему со всей любовью, — театрально вздыхая, надул губы мужчина, и тут же заискрился вниманием к сморщившемуся от боли лицу Антона. — Тош, ты чего? — Устал лежать, — печально отозвался Шаст. — Всё тело ноет от этого матраса жёсткого! — скривил нос парень. — Ну, серьёзно, третий день, а я уже чувствую, как мои мышцы вянут и становятся похожими на тряпку. Я устал от этой боли, честно! Я хочу встать и побегать, попрыгать, пошуметь хоть как-нибудь, — из последних сил он вертелся в постели, пока его жалкие попытки перевернуться на бок не прервал мужчина, надавив на плечи и пригвоздив к кровати. Короткий смешок вырвался из уст Попова. Антон никогда не отличался сдержанностью, и его недовольство, словно назойливая муха, всегда находило выход в ворчливых жалобах. Арсений невольно улыбнулся, вспомнив, как Антон ещё месяц назад хныкал из-за царапины на пальце, оставленной кухонным ножом, а потом, словно взбешённый дикий кот, требовал немедленно смазать её йодом. Однако смех Арсения тут же увял. Внезапно, с поразительной ясностью его осенило: Антон был прав, как никогда. Слишком многое обрушилось на него в последнее время. Мужчина с нежностью почувствовал, как гордость переполняет сердце. Его парень, чёрт возьми, самый-самый в этом грёбанном мире. Это сочетание непокорности и детской непосредственности, этот вечный ворчун, умудряющийся оставаться самым сильным человеком на земле, наполняло сердце Арсения умиротворяющим теплом. Его поражало и умиляло то, что Антон в моменты слабости и детской откровенности казался самым дорогим существом во всей вселенной. И именно это — его вечная борьба, его непоколебимая воля к жизни, его удивительная способность так спокойно жаловаться на всё подряд, даже когда он на грани, вызывало на лице Арсения нежную улыбку. Смотря на такое обиженное юношеское лицо с надутыми губами и по-детски нахмуренными бровями, Арсений угрюмо вздохнул. Нежно провёл тыльной стороной ладони по его щеке, убирая с лица непослушную прядь волос. — Я знаю, — ответил он, — но это ненадолго, обещаю. Сейчас ты отдохнёшь, наберёшься сил, и мы с тобой уедем отсюда. — Куда уедем? — с каждым арсеньевским предложением глаза Антона загорались буквально детским восторгом. Таким ничтожным по сравнению с тем, что сиял в зеленых глазах, когда Арс принял его чувства, но радующим мужчину не меньше. Антон постепенно оживает. И хоть на полное восстановление уйдёт куда больше времени, хоть эта его полуулыбка сегодня-завтра вновь измениться на кислую мордочку, а от занятий Антона с психологом и психиатром Арсений не знал, чего ожидать, Попов уже рад этому. Арсений перехватил его взгляд и накрыл руку своей, поглаживая костяшки большим пальцем. — Куда глаза глядят, — ответил он с лукавой улыбкой, — может, даже заведем кота. Представляешь, будет у нас рыжий пушистый бандит с озорными зелёными глазами, который будет прыгать тебе на ноги и кусать мои книги. Антон едва заметно усмехнулся. — У тебя какой-то шрековский кот получается, — насмешливо улыбнулся юноша. — А я хочу, чтобы у него шея была белой. А шерсть не вырвиглазной рыжей, а такой... скорее как кожура от грейпфрута. Арсений рассмеялся тихим нежным смехом. — Ну, как скажешь. Будет тебе пастельный кот с белой шеей, как настоящий аристократ, сошедший с полотен Гейнсборо. Кстати, мы можем нарядить его в бархатный камзол. Как тебе такое? Антон закатил глаза, и Арсений заметил, как по его белоснежному лицу пробежала лёгкая дрожь. Он придвинулся ближе, осторожно скользнул пальцами под затылок Антона и ласково погладил его по волосам, двигаясь от затылка ко лбу. — Тебе больно? — прошептал Арсений, засуетившись возле парня. Антон снова открыл измученные глаза и посмотрел на брюнета с усталостью и сквозящей благодарностью. — Немного. Мужчина придвинулся ещё ближе, чтобы не пропустить ни слова из еле открывающихся губ. — Значит, будем отвлекаться. Расскажи мне, о чём ты мечтаешь? Антон немного помолчал, взгляд блуждал по потолку. — Хочу... чтобы летом... — он помолчал ещё, складывая слова в более-менее здоровые предложения. Мозг всё ещё не собирался мириться со сложившийся ситуацией. — Хочу гулять с тобой по паркам. С тобой и Серёжей. Арсений нежно поцеловал холодный лоб, стараясь не задеть катетер. — Обязательно погуляем, обязательно, — прошептал он, — и не только по парку. Мы с тобой ещё весь мир обойдем. Я тебе такие места покажу, закачаешься. Он еще немного погладил русые волосы, а затем нежно взял Антонову ладонь в свою, переплетая пальцы, согревая, но стараясь не показывать волнение за всё ещё холодные антоновы конечности. А руки у него были ледяные. Как у мертвеца. Будто тело до сих пор сомневалось, стоит ли возвращать его обратно в этот мир.
Примечания:
Будто бы здесь слишком много ошибок, но сил на их поиски не осталось...
