Часть 33
25 января 2025 г., 18:32
На следующий день и во все последующие Серёжа и Арсений, сплотившись, словно единая команда, принялись возвращать Антона к прежней жизни. Однако их совместные усилия натыкались на упорное сопротивление: Антон с большим трудом поддавался любым попыткам вернуть его к нормальному распорядку.
Шаст лежал на кровати, сжавшись в комок, затихший до такой степени, что казалось, весь мир вокруг него тоже замер. Глаза опухли от слёз, которые он так и не мог остановить, несмотря на постоянное эхо в голове: "Что ты себе позволяешь? Мужчина должен быть собранным, а не пускать слюни. Запомни, как подобает вести себя настоящему мужику и не позорь меня".
Шаст ненавидел себя за это: за слабость, за слёзы, за то, что утратил до безумства клишированное прозвище "настоящего мужика", которого хотел видеть в нём отец и которым, по его мнению, Антон никогда не являлся. И ещё сильнее ненавидел, что Арсений не видел его таким. Считал Антона маленьким мальчиком, которому нужна помощь и ласка, но Антон... Антон так не считал. Или изо всех сил не хотел так считать.
Подросток кусал губы до крови, лишь бы не дать волю слезам. Искалеченное тело содрогалось, но Шаст заставлял себя повторять раз за разом: "Посмотри на других: они как-то справляются, а ты тут сопли распустил". Слова отца, ставшие его мучительным кредо, резали по живому, но он цеплялся за них, как за последнюю надежду не утонуть в собственном отчаянии.
Память, словно издеваясь, прокручивала на репите множество дорогих Антону "мелочей", из которых собирался образ мамы: её нежную улыбку, крепкие объятия, когда она прижимала его к себе так ласково, как никто и никогда больше не сможет, тёплые поцелуи в лоб, заботу каждый раз, когда Антон болел, мудрые советы, которые всегда умело разруливали любую ситуацию, горячую поддержку в любых начинаниях, ласковые прикосновения, которые всегда дарили покой и чувство безопасности, и, наконец, бесконечную доброту, с которой она относилась ко всем вокруг, на протяжении всего его взросления показывая, что любовь и сострадание — самые важные в мире вещи. Антон помнил, как мама каждое утро, несмотря на усталость, делала завтраки ему в школу и как всегда знала, когда мальчишке грустно, и подходила, чтобы просто обнять. Каждое прикосновение, каждый мамин жест были полны заботы и любви. Любви, который он больше никогда не почувствует. Не получит. Эти маленькие моменты теперь казались бесценными, и Антон был готов отдать всё, чтобы просто испытать их ещё хоть раз. Мучительные воспоминания нахлынули слишком резко, заставив Антошу сжаться от странного ощущения зыбкости. И чувство это такое непонятное. Не страх, рождённый чувством опасности, а скорее страх перед осознанием, что всё может закончиться в любой момент и ничего нельзя изменить. Право слово, насколько было бы проще переносить эту мучительную боль, если бы Антон испытывал привычные эмоции вместо этой пугающей непроглядной неизвестности. Он закрыл рот мокрыми ладонями, и всего затрясло от тоски. Сердце бешено колотилось. В глазах сиял панический ужас.
Сзади послышался шорох. Арсений пришёл. Он вовремя, как всегда. Сел рядом, осторожно, как будто боялся спугнуть. С полминуты грел свои и без того тёплые руки о бока бежевой кружки. В последнее время он часто так делал: приносил горячий чай, что-то шептал, гладил парня по плечу, целовал за ушком, пока Антон не натягивал до головы одеяло, сворачиваясь калачиком так сильно, что, казалось, ничто не могло бы его развернуть. А чай всегда оставался нетронутым.
Попов тяжело вздохнул, потупил взгляд в пол и из последних сил потянулся, дабы поставить кружку на прикроватный столик. На работе замучили бесконечными вопросами: "Всё ли в порядке? Ты выглядишь измождённым", "Почему глаза такие красные?", "Арсений, может, вы сначала выспитесь, прежде чем принимать серьёзные решения?", "Вы в последнее время не так сосредоточены, как обычно. Что-то случилось?". Они давили, как камни. Каждый напоминал Арсению о бессонных ночах, тревоге за Антона и о том, что, несмотря на все усилия, он не мог быть одновременно и хорошим сотрудником, и тем, кто спасает любимого человека и самого себя от бесконечной пропасти, в которую их Антон, блин, и тянет.
— Я вижу, как ты старательно делаешь вид, что не замечаешь меня, не слышишь. Но я не уйду, Антон. Даже не надейся, — голос его был тихим, и говорил он с расстановками, чтобы юноша точно расслышал каждое слово.
Следом замолчал на какое-то время, хорошенько обдумывая последующие слова. Словно то, что он сейчас скажет, Антон ещё не готов услышать.
— Настоящие потери... их нельзя преодолеть, Антон, — брюнет нахмурился, стараясь не прогадать с формулировкой. — Не в том смысле, что мы должны смириться со своей болью, а скорее в том, что мы должны научиться жить с ней. И это понимание поможет нам сострадать другим. Тем, кто переживает нечто подобное впервые, — сжав губы в одну бледную тоненькую полосочку, заключил Арсений, легонько поглаживая лохматую голову шатена. Он замолчал, давая словам осесть, а потом добавил чуть тише: — Ты имеешь право быть слабым, усталым, разбитым... Но знаешь, в этом состоянии ты всё равно остаёшься моим самым сильным Антоном, который справится абсолютно с любым горем. За которым всегда стоят друзья. И за которым всегда буду стоять я. Антош, посмотри на меня, пожалуйста, — мужчина вздохнул и, наконец, поднял взгляд на сжавшегося парня. Но подросток продолжал лежать пластом. — Ты не один, Антон. Я здесь. Я всегда буду здесь.
Антон перевернулся на спину и серьёзно взглянул в Арсеньевы глаза. Он продолжал молчать не потому, что голову в один момент покинули абсолютно все мысли, а потому, что он попросту не знал, что ответить на такое... действительно мудрое высказывание. С которым Антон был отчасти согласен. Арсений тоже замолчал, с интересом наблюдая за парнем. Когда уловил, что Шаст полностью разделяет его точку зрения, на губах мелькнула искренняя тёплая улыбка.
Затем последовало лёгкое касание тёплых губ оголённого края Антоновой щеки, ещё не прикрытой одеялом. Чуткие пальцы, пробирающиеся под чёрный худи, заставили парня втянуть живот и спрятать лицо в сгибе локтя. Дискомфорт охватил Антона, словно холодная волна, и, повинуясь инстинктивному желанию отдалиться, он снова отполз от мужчины в угол кровати.
Арсений с такой легкостью говорил о своих чувствах, а Антон, словно маленький ребенок, не знал, как реагировать на такую открытость, что создавало напряжение и вызывало внутреннее желание закрыться. Только вот Арсений притягивал к себе, как магнит. И когда мужчина снова оказался непозволительно близко, Антон на мгновение замер. Он чувствовал себя в ловушке, но в то же время что-то внутри подсказывало: нужно позволить этому случиться, дать шанс этой близости. И он, вопреки своим страхам, не оттолкнул Арсения, а позволил приблизиться.
— Я не хочу тебя пугать, Тош, — осторожно коснувшись лодыжки парня, проговорил брюнет. — Я знаю, что тебе нужно время, — рука несмело двигалась вверх по ноге и выше, нащупывая холодную ладонь, нервно сжимающую костлявую коленку. — И я готов ждать столько, сколько потребуется, — Арс несильно сжимает её в своей тёплой руке и продолжает, почти переходя на хрип: — Главное, чтобы ты знал, что я с тобой и что моё отношение к тебе не изменится ни при каком твоём состоянии. Иди ко мне, — Арсений сказал это почти шёпотом, но в его голосе было столько нагого откровения, что Антон не смог устоять.
Парень судорожно облизал пересохшие губы и чуть поддался на встречу. Весь сжавшийся, неуклюжий, забавно пыхтящий, он напоминал брюнету масенького котёнка, и хотелось затискать его до боли в пальцах, а потом прижать к себе крепко и нежно, пока все тревоги этого малыша не улетучатся. Арсений бережно, почти трепетно обнял его за талию, и Антон, неловко вздрогнув, оказался уложенным на кровать. Схватившись руками за край одеяла, парень вновь натянул его до подбородка, чем вызвал неконтролируемый смешок у Попова. Брюнет навис над ним, однако движения были такими лёгкими и нежными, что напоминали скорее ласку, чем властность. Шаст сжался ещё сильнее, щеки покрылись румянцем, и это очаровательное смущение вызвало у Арсения очередной приступ умиления. Таким очаровательно неуклюжим, с трогательно растрёпанными волосами и румянцем на щеках может быть только Антон. Его милая неловкость улыбала даже в самых непредсказуемых ситуациях.
Арсений запустил свои красивущие длинные пальцы в мягкие волосы шатена, провёл тёплым носом по раскутанной шее... Стоп. Когда он успел его раскутать? Антон же задумался всего на секунду! Длившуюся, оказывается, уже три минуты...
Парень начинает тяжело дышать, когда буквально лёгший на него брюнет (чтобы Тоша опять не накрылся с головой в пуховое одеяло и не смел сбежать) заглядывает в глаза, улыбается уголками губ и целует в яремную ямку. Арсений смотрел на него, словно изучая. Как на шедевр, который никто больше не в состоянии понять. Эти лёгкие кудряшки, прямой носик, вечно холодный, когда Арс пытается его чмокнуть, опухшие от слёз красные глаза с полопавшимися капиллярами, обветренные губы — всё это казалось чем-то невыносимо важным и родным. Будто существовало, существует и будет существовать только для него одного. Антон его не отталкивает, и Попов уже счастлив до предела.
Руки, тёплые, почти горячие, смело скользят под задравшееся худи, ложась на Антоновы худые бока. Несильно сжимают тонкую талию, из-за чего Шаст протяжно выдыхает. Кожа там прохладная, а мышцы напряжённые до предела. Спустя всего пару секунд под пальцами чувствуется их постепенное расслабление, и счастливый Арсений прижимается губами к родному лбу, крепко жмурится и широко улыбается лишь от осознания, что именно с ним Антон может по-настоящему расслабиться. Шастун же в полном непонимании приподнимает бровки, затем тяжёлую голову с подушки и выглядит при этом до бесконечности растерянным. Сил оттолкнуть уже нет — Арс достаточно его расслабляет, да и организм давно утратил силы, чтобы иметь возможность дать хоть какой-то отпор. Однако, кажется, он даже и не думает ни о каком отпоре.
— Ты замёрз даже под одеялом, — тихо заметил брюнет, опускаясь губами к уголку рта юноши, потом к подбородку, следом, чуть ниже, вдоль линии челюсти, оставляя лёгкие, еле ощутимые прикосновения. Ладонь мягко скользнула по спине, помогая Антону полностью расслабиться и раствориться в этом моменте. Большой палец мягко поглаживает прохладную кожу талии, куда мужчина вцепился всей пятерней. Он своими руками холодное тело согревает, и Антону это нравится.
Но вот он закрывает глаза и плотно сжимает губы. Арсений настороженно хмурится. Лицо парня искажает еле уловимая дрожь, как будто он вот-вот разрыдается, но изо всех сил пытается сдержаться.
— Уйди, ну пожалуйста, — голос дрогнул, и это разозлило его ещё больше. Он поднялся на локтях, посмотрел на Арсения глазами, полными злости и боли. Попов напрягся и чуть отстранился, не отнимая от тощего тела тепло собственных рук. — Всё это такой бред, Арс... Ничего не станет лучше. Ничего не измениться. Ни завтра, ни послезавтра, никогда! — он моргал редко и так медленно, что казалось, сейчас упадёт без сознания. На бледном лице заблестели опухшие красноватые глаза, а через секунду по щекам скатились две крупные слезы, которые подросток поспешил вытереть тыльной стороной ладони. Его затрясло, как в лихорадке, от внутренних противоречий. От надобности казаться тем, кем он, по сути, не является. Внутренние установки было не так просто перебороть, особенно когда эта доля выпала на самый страшный и тяжёлый этап в жизни.
Арсений выдержал взгляд, но лицо его словно потемнело. Он ничего не сказал. Просто присел на край кровати, сложил ладони перед собой, прижав кончики пальцев к переносице, как часто делают, когда устают или пытаются сосредоточиться. Локти опирались на колени, поддерживая верхнюю часть тела.
— Я не понимаю, как ты можешь считать, что эта боль может уйти? Я потерял маму, и она не вернётся! — Антон задохнулся от потока слов. — И я не знаю, что мне делать, слышишь? Не знаю. Так что не надо мне тут умничать. Просто меня это достало! Я хочу, чтобы это закончилось.
Когда Арсений решился высказаться на этот счёт, Шаст тут же его прервал.
— И не надо мне тут заливать про "время лечит", понял? Как будто ты вообще хоть что-то понимаешь! Вы все умные, пока это не коснулось вас, — подросток сорвался на крик, хотя сил на выплеск эмоций почти не осталось.
Слова Антона, как ледяной нож, вонзились в самое сердце. Внутри что-то болезненно сжалось. Словно старая рана, которую Арс так тщательно пытался залечить долго время, вновь начала кровоточить. Одно воспоминание вспыхнуло в голове жгучим пеплом. Мужчина окаменел от боли, понимая, что Антон, зная о его потере, говорит сейчас эти слова. Но Арсений, стиснув зубы, лишь сильнее сжал кулаки, не позволяя ни единому слову вырваться наружу. Любовь к Антону, как стальной трос, удерживала от напоминания этой жестокой правды. "Как он мог забыть про Алёну?". Несправедливость резанула больнее всего, но тут же пришло осознание: психика подростка — хрупкий механизм, который иногда, чтобы не сломаться, просто стирает даже самые ключевые моменты.
После пары секунд молчания Антон тихо добавил, сквозь ненависть к себе:
— Уходи. За всё дерьмо, что я оставил в твоей жизни, ты должен меня ненавидеть!
Арсений вдруг притянул его к себе, сильно, почти отчаянно, как будто боялся, что тот исчезнет, если он отпустит. Терпел сжатые кулачки, несильно бившие его по спине, пока Антон отчаянно вырывался, стонал от боли и даже намочил слезами ворот Арсовой футболки. Сжав зубы и зажмурив глаза, ждал, пока парень обмякнет в его руках. Вновь стерпит во имя настоящей любви.
— Я не уйду, — сказал он твёрдо. — И ненавидеть тебя у меня не получится, хоть ты тресни!
Но Антон лишь закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе плакать на чужом плече. И именно за это, за своё предательство "настоящего мужика", он ненавидел себя больше всего.
— Тебе пора понять... — начал Арсений, поглаживая дрожащую спину, — ты не обязан справляться со всем этим в одиночку. Ты не слабый, Антон. Никто бы не выдержал того, что выдерживаешь ты. Но я больше не могу смотреть, как ты... как ты сходишь с ума от этой боли. Тебе нужна помощь, настоящая помощь.
Антон дернулся, словно слова Арсения ударили его физически.
— Тебе необходима психологическая помощь, Антон, — увидев в глазах мальчишки намёки на предательство, Арс поспешил добавить: — Это не потому, что я считаю, что ты сломан или слаб, чтобы справиться сам, нет, — иногда, чтобы внушить человеку самую элементарную правду, приходится повторять одно и то же по нескольку десятков раз. — Это потому, что я знаю: ты достоин большего. Ты заслуживаешь, чтобы тебя услышали, чтобы тебе стало легче. И раз я никак не могу тебе в этом помочь, то позволь мне постараться сделать хоть что-то с твоим состоянием.
Антон резко поднял голову. Его глаза буквально горели смесью обиды и отчаяния, но что-то в них потускнело, уступив место странной болезненной ясности. Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Вместо слов вырвался сдавленный всхлип. Шатен закрыл лицо руками, тело его напряглось, как струна, которая вот-вот порвётся, а затем слезы потекли ручьями, словно вода, прорвавшая плотину. Он всхлипывал, захлёбываясь от собственного плача, а Арсений осторожно скрестил руки покрепче за его спиной и ближе притянул к себе, не торопя, давая Антону самому решить, поддастся он этому жесту или нет. Антон обмяк, уткнувшись ему грудь, дрожа, как ребёнок, которого никто не научил, как выражать свои чувства.
— Мне так тяжело, Арс... — голос звучал глухо, сквозь слёзы. — Папа всегда говорил, что настоящие мужчины не плачут. Что это стыдно. А я... я больше не могу сдерживать их. Ты всё время смотришь на меня так, будто я побитый щенок, и от этого ещё хуже. Прости меня. Прости, что я такой. Что постоянно делаю тебе больно своим поведением. Я буду стараться, правда... — затараторил подросток, дрожащими пальцами сжимая тёмную футболку брюнета и утыкаясь носом тому в шею.
— Антон, — мужчина перебил его, немного отстранился, двумя пальцами ухватился за подбородок, дабы приподнять юношескую голову, и заглянул в заплаканные глаза. — Ты же понимаешь, что тебе нужна помощь?
Антон задрожал ещё сильнее и сдавленно кивнул. Словно это признание разрушило последние преграды внутри него. Он снова разрыдался, прячась в утешающих объятиях. Арсений держал его крепко, молча, позволяя слезам течь, позволяя ему говорить, если захочет, и просто быть рядом.
***
С наступлением учёбы Шастун, на удивление всех неравнодушно дышащих к его непростой ситуации людей, влился в учебный процесс на ура. И уже спустя неделю на его лице зачастила улыбка. А за безудержный смех и шутки над преподавательским составом Попову часто предъявляла завуч. К слову, мужчину это волновало в последний момент. С наступлением изменений в состоянии Антона было принято единогласное решение отложить визиты к психологу на неопределённый срок. Арсений не отменял того, что резкое изменение настроения есть последствие сильнейшего шока и, возможно, проявление посттравматической эйфории — состояния, когда организм, истощённый болью и стрессом, внезапно пытается найти выход через временный всплеск энергии и облегчения. А потому решил не огорчать мальчишку известием и сам окунулся с головой в работу. Дни и ночи, проведённые за ноутбуком в кабинете. Новые ученики, занятия с ними на дому, бесконечные поездки в офис, короткие встречи с Пашей в кофейнях: изливание души и радость за Антошу. Позднее возвращение домой, усталые вечерние поцелуи и крепкий сон. Раннее утро, загруженный день и Антон, оставленный один... Шастун умело притворялся, что жизнь налаживается: он смеялся, говорил о будущем с уверенностью и даже позволял себе легкомысленные шутки. Однако за этим фасадом скрывалось море невыносимой боли, которую он упрямо закапывал в самые тёмные глубины своей души. В школе было тяжелее всего: учителя, словно сговорившись, делали поблажки, закрывали глаза на пропуски и ошибки, выставляли оценки с явной натяжкой, а их сочувственные взгляды будто прожигали дыру в душе, напоминая Антону, что он объект жалости. Все вокруг безудержно веселились, и даже плохие оценки мало кого по-настоящему огорчали. Пока внутри Антона всё ныло и тянуло. Каждый шаг давался с превеликим трудом. Мышцы болели от усталости, а внутренний мир давно разрушился, оставив только пустоту и жгучую боль, которую невозможно было ничем заглушить. Всё внутри кричало о том, что он больше не может, что его силы исчерпаны, но он всё равно шёл. Тяжело, с трудом, шаг за шагом. После того самого разговора с Арсением он принял для себя единственное возможное решение: чтобы не казаться слабым, он должен был встать и идти вперёд, не оглядываясь и не задумываясь о том, к каким последствиям это приведёт. Улыбка, которую Антон сплёл на губах, была как кукольная. Чуждая, будто выцарапанная против собственной воли. Странно, как окружающие не могли заметить явной фальши в его выражениях, высказываниях. В мелькающих шутках о суициде, о которых он "шутил" с каждым вторым, и не важно, Серёжа это или Арсений, после которых по обычаю начинались истеричные смешки, крепко сжатые в кулаки руки, судорожные глотки вязких слюней и нервозность во всём теле. Его лицо просто застыло, а глаза, что когда-то были полны жизни, теперь не отражали ничего, кроме бесконечной усталости. Улыбка не была его. Она была обманом, который он сам себе создавал, с невероятным мучением заставляя мышцы лица двигаться, хотя вся душа кричала от боли и отчаяния. Антон не знал, что хуже: существовать в этом мире или сражаться с ним, не имея на это сил. Когда руки казались слишком тяжёлыми, а тело настолько опустошённым, что каждое движение причиняло физическую боль, он сжимал зубы, стараясь не позволить коленям подломиться. Он не хотел быть слабым, не хотел, чтобы кто-то увидел, как всё внутри него буквально умирало. Это казалось даже чем-то постыдным. Дома легче. Там практически нет Арсения. Он приезжал поздно и осведомлял об этом почти заснувшего Шаста коротким поцелуем куда придётся: шея, губы, щёки, лоб. Но парень всегда улыбался, не изменяя поставленной цели. Если, конечно, натянутую до скрипа зубов улыбку вообще можно было бы так охарактеризовать. После школы обычное дело — запереться в ванной на пару часов и провести эти пару часов с нагло выуженным из кабинета Попова балисонгом. Забавно, что все вещи, которыми он уродовал своё тело были всегда откуда-то стащены.***
Антон с трудом закрыл за собой дверь, будто на автомате, и добрёл до ванной, таща за собой непослушные чужие ноги. Вены пульсировали под кожей, изрезанной до состояния сырого мяса. Сине-фиолетовые пятна на коже вследствие глубоких порезов расползались, как гниль. Каждая их пульсация напоминала: тело ещё сопротивляется, а душа уже сдалась. Он сел на холодный кафель и, стиснув зубы, раскрыл балисонг. Тот мягко щёлкнул, как будто приветствуя своего постоянного владельца. Острие ножа впилось в кожу легко, как по маслу, и тут же из пореза хлынула кровь. Такая яркая. Что-то в нём ещё имело такую характеристику. Яркая... Антон только сейчас облегчённо выдыхает, с глухим стуком прижимая затылок к стене. Боль была острой, пробегала током по всему телу, разрывая нервы и мысли. Он полосовал ногу снова и снова, не замечая, как на кафеле начали собираться густые тёмные лужицы, а воздух наполнился металлическим запахом. Каждый новый надрез казался ударом по собственной ненависти к себе, словно юноша пытался вырезать из себя слабость, за которую презирал. Нога горела. Каждый нерв кричал, будто требуя остановиться, но Антон не слышал. Ему было слишком больно внутри, чтобы заметить, как выворачивает от боли тело. Рука дрогнула, когда нож задел уже едва заживший старый порез, а кровь потекла сильнее, замарав всё вокруг. Кожа была в ужасающих порезах. Края ран были рваными, словно разодраны. Обнажённая ткань блестела в тусклом свете, влажная от крови и прозрачной сукровицы. Это было зрелище одновременно болезненное и отвратительное. Вокруг порезов кожа вздулась и покраснела. Живое напоминание о том, как близко он подошёл к краю. Антон не остановился даже тогда, когда почувствовал, что пальцы начинают подрагивать от изнеможения, липкого и ужасающего. Тело казалось чужим, ватным, а каждая мышца отзывалась слабостью. Бледность кожи стала пугающей, почти мертвенной. Голова кружилась, как после сильного удара, а в груди тошнота поднималась волнами, накатывая и отступая, оставляя тяжесть в желудке. Пальцы были холодными, ледяными, как будто тело уже перестало греть себя изнутри. Липкий пот покрывал лоб, заставляя волосы прилипать к коже, а руки дрожали так сильно, что сразу становилось понятно, откуда столько неровных и до жути глубоких порезов вздувалось на его ногах. Губы потрескались и побледнели, в глазах плыл серый туман, делая взгляд остекленевшим. Вместо силы и решимости — только глухая слабость, болезненное осознание того, как далеко он зашёл, и постоянная неотступная тошнота, будто тело из последних сил кричало о помощи. Право слово, она была его верным спутником. Внезапный стук в дверь заставил Антона замереть. — Тош, ты здесь? — послышалось с той стороны. Голос хоть и уставший, но такой тёплый. Антон засуетился. — Кот, выходи давай, — брюнет что-то там ещё весело бормотал, негромко смеялся, уходя в сторону кухни, пока Антон старательно пытался прийти в себя. — Пойдём ужинать, я столько всего накупил. Сердце бешено заколотилось, как птица в клетке. На автомате он включил воду, смывая кровь с балисонга и пола. Быстро, не глядя, схватил бинт и наскоро перемотал ногу, сдавливая свежие раны так, что в глазах потемнело от боли. Горло сжалось, но времени не было. Ещё несколько секунд и на плитке не осталось ни следа, кроме вьющегося в воздухе запаха крови и хлорки. Натянув через силу домашние штаны и стиснув зубы, чтобы не застонать от жгучей боли, он открыл дверь ванной и практически выбежал в коридор. Весь в холодном поту, с дрожащими руками и пульсирующей болью в каждой мышце, Антон буквально врезался в Арсения. Тот впервые пришёл домой раньше положенного и застал юношу врасплох. Шастун почти упал, но сильные руки мужчины подхватили его. Неловкая улыбка, взгляд помутневших зелёных глаз снизу вверх, прямо в сощуренные голубые. Антон от боли в ногах закусывает губу и чувствует, как бинты насквозь пропитываются кровью, как чёрные адидасовские спортивки впитывают в себя крупные капли. — Ты сегодня рано, — еле стоя на ногах, говорит Антон, хватаясь за плечи Попова, только бы не упасть. А руки слабые, почти бессильные, трясутся от напряжения. — Все дела закончил, вот и отпустили пораньше, — подхватывая мальчишку под спину, отстранённо ответил Попов, всматриваясь в безжизненное Антоново лицо. — Ты чего весь серо-зелёный у меня? Заболел что-ли... — Попов нахмурился и прислонился губами к чужому лбу, но ровно через секунду отстранился и с ещё большим непониманием уставился на парня. — Да вроде температуры нет. Улавливая во взгляде и голосе явное огорчение, Шаст заулыбался пуще прежнего. Только вот не учёл, что на фоне мертвенного лица его слабая улыбочка выглядит скорее как болезненная гримаса, чем искренний жест. — Я просто устал, — судорожно сглатывая густую слюну, Антон крепче обвил руками шею Попова и уткнулся лбом ему в грудь. Кажется, он сейчас потеряет сознание. — Нас сейчас нехило так по пробникам таскают. Я рад, что ты пришёл не ночью. Антон закрыл глаза, чувствуя, как мир вокруг него начинает кружиться всё быстрее. Тошнота подкатывала к горлу, липкой волной накрывая сознание. Голова гудела, а ноги не держали, подгибаясь под весом его собственного измождения. Боль в ногах пульсировала, отдаваясь в каждой клетке, но он терпел, до последнего, сжимая зубы, чтобы не показать, насколько ему плохо. Арсений, почувствовав, как тяжесть Антона давит на его руки, напрягся. Взгляд тут же устремился тому на лицо. И тут Попов заметил всё: как побелели губы, как задрожали ресницы, как слабая дрожь пробежала по телу. — Меня напрягает твоя бледность, — голос Арсения прозвучал тревожно, но не резко, а скорее мягко, заботливо. — Всё норм, — отмахнулся юноша, с улыбкой закатывая глаза. — Ну что, мы есть-то идём? Я голодный, как волк. — Ты в порядке? — Конечно, — непринуждённо смеётся Антон, состроив свою привычную мордочку, мол, к чему ты опять придираешься, — с чего бы нет? Арсений продолжал внимательно вглядываться в полузакрытые глаза, подрагивающие от напряжения уголки губ и пытался разгадать причину сего странного поведения. Антон с ноги на ногу переступает, шумно выдыхает и едва сдерживает болезненный стон. Ему от Арсения всегда мало чего удавалось по-настоящему скрыть. Откуда такая уверенность в себе на этот раз не понимал даже сам юноша. — Антон, ты ведь не обязан притворяться, что всё в порядке, если тебе стало хуже. — Я не притворяюсь. Всё нормально, — мальчишка чуть приподнял голову и кивнул. Взгляд его был мутным, но он натянул кривую безжизненную улыбку, будто пытаясь убедить Арсения и себя, что всё в порядке. Глаза напротив недоверчиво сузились. Лицо исказилось от беспокойства, и Попов почти руками ощупал эту стену, которую Антон воздвигал между ними. Руки сами сжались в кулаки, но брюнет заставил себя не двигаться и не делать резких движений. — Ты можешь лгать кому угодно, но не мне. Я же вижу, как ты еле на ногах стоишь. Как ты морщишься. Что происходит? Антон нервно отпрянул и вжался в стену, пытаясь утаить боль, но каждый жест, каждое едва заметное дрожание выдавало. Брюнет знал, что парень был на грани раскола. И не мог просто молчать. — Ничего! — срывается на крик Антон. Впервые за прошедшее с того разговора время. Шаст сам так сильно перепугался своего же крика, что в какой-то момент ощутил, как тело стало слишком тяжёлым, а мир зыбким. Он сделал шаг и покачнулся. Ещё один, и вдруг колени подломились. Глаза уже не видели, а сознание будто отдалялось, растворяясь в мраке. Антон едва не упал, однако Попов вовремя подхватил его. Крепко, но с какой-то невыразимой мягкостью. Парень ещё старался оттолкнуть брюнета, уверить, что всё с ним нормально, но слабость взяла верх, и парень опустился на пол вместе с Арсением. — Прости. Прости, я опять сорвался. Я правда не хотел кричать. — Ты не должен извиняться, Антон. Ты просто пытаешься справиться. Но не обязан делать это в одиночку, как ты не понимаешь... Шастун всхлипывает, не поднимая головы. — Я не хочу, чтобы ты жалел меня. Чтобы вы все меня жалели. Я устал от взглядов, будто это у них всю семью перестреляли, а не у меня просто... — он сглотнул так, что заходил кадык, — просто умерла мама. Устал от того, что все считают меня сломанным. Они мне оценки ставят на пять баллов выше того, что я действительно заработал, — парень поворачивается в сторону сидящего рядом Арса и смотрит на него с щемящей грустью. — Да я даже улыбаться стал, смеяться начал, чтобы вы на меня так не смотрели! Чтобы относились ко мне, как ко всем и не напоминали об её смерти! — Я не жалею тебя. Я просто хочу, чтобы ты не выстраивал ложных надежд, что вот так просто сможешь пару раз поулыбаться на людях, и всё пройдёт само собой, — изо всех сил стараясь не кричать, сжав зубы выдаёт Попов. Ведь крик этот будет больше на себя, нежели Антона. — Но, Антон, боль нельзя прятать. Она всё равно найдёт выход, понимаешь? И тогда всё станет намного хуже. Антон молчит. Смотрит стеклянными глазами в пол и кулаки сжимает до боли в пальцах. Арс его не торопит, даёт время. Затем осторожно накрывает рукой его ногу, не сжимая, просто чтобы показать, что он здесь. А Антон морщится, шипит и напрягается всем телом так, что мышцы начинает сводить. Попов всё понял в ту же секунду. Тихо добавил: — Я понимаю, что когда внутри всё сжимается и кажется, что выхода просто нет, хочется сделать что-то, чтобы как-то заглушить эту боль, — он ведёт рукой по изрезанной ноге вниз, до коленки и слегка впивается в неё подушечками пальцев. — Но ты даже не представляешь себе, какую дурость совершаешь. Я смотрю на тебя и вижу человека с огромным потенциалом. И мне больно, правда больно, — в его тоне промелькнула искра напряжения, но тут же погасла, — когда ты, забивая на себя, забивая на всех вокруг, выбираешь способы, которые разрушают тебя и твою незрелую психику ещё больше, вместо того, чтобы строить своё будущее. Арсений медленно отнял руку от Антоновой ноги, скрестил обе на груди и, весь напряжённый, взвинченный, отвернулся, чтобы хоть немного подуспокоиться и не выплеснуть все накопившиеся за последнее время эмоции на парня. Потихоньку начали сдавать и его нервы, а потому иногда приходилось до боли сжать кулаки и прикусить кончик языка, чтобы удержать самого себя в руках. Арсений долго молчал, стараясь не поддаться чувствам и не сделать уже хоть что-то, чтобы освободить грудь от тяжести. Сказать Антону голую правду и не питать глупыми надеждами. Сказать уже хоть что-то, кроме "Я здесь. Я рядом". Да, он рядом, но он совершенно не понимает, как ему помочь. Арсений с содроганием вспоминал каждый их поход к психологу и как Антон, стоило ему переступить порог кабинета, сразу же превращался в неконтролируемого, истеричного ребёнка. Он либо замыкался в себе, не желая ни с кем разговаривать, либо, наоборот, начинал кричать и плакать, перебивая любого, кто пытался хоть что-то ему сказать. Каждый Божий раз Антон закатывал настоящие истерики, вырывался из кресла, пытался убежать, бился в конвульсиях от попыток его успокоить, и тогда всё превращалось в хаос, который изматывал абсолютно всех, так ещё и ставил на уши весь персонал. Психологи пытались наладить контакт, но Антон, словно дикий зверь, отбивался от любой помощи, только усугубляя ситуацию. — Знаешь, иногда быть слабым — это тоже показатель внутренней силы, даже если ты сам этого не видишь. Признать, что тебе тяжело это не слабость, Антон, это всего лишь шаг к тому, чтобы снова почувствовать себя живым. Шастун под боком маленько притих, даже вякать в сторону Попова лишний раз не стал, потому что видит, в каком состоянии мужчина, да и знает, что он тоже устал не меньше. Будь Шастун на месте Арсения, Антон уверен, он бы растерялся, запутался в собственных неловких предложениях помощи и уж точно не смог бы подобрать нужные слова. Такие, какие всегда находил Арс. Антон бы метался, как мотылёк в темноте, пытаясь найти хоть какой-то выход из ситуации, но, как результат, запутался бы ещё сильнее. Его неловкость и неумение обращаться с чужими эмоциями превратили бы ситуацию в неразрешимую, и он бы только продолжал мямлить, запинаться и вместо поддержки злил и себя, и Арсения. Шаст уверен, он бы не нашёл в себе сил быть таким нежным, таким сильным и терпеливым. А Арсений... Арсений был словно маяк в бушующем море Антоновых эмоций. Его уверенность, доброта, умение выстраивать диалог — всё это поражало Антона. Арсений был невероятно сильным, и Антон, по-особенному ощущая его рядом с собой, влюблялся всё больше. Сейчас он буквально физически ощутил между ними тонкую нежную связь, доселе неведомую. Конечно, это нисколько не отменяло той любви, что уже давно жила в его сердце, но эта была нечто большим для его юного, неопытного сознания. Шаст же всегда любил Арсения всем сердцем, искренне и трепетно. Но сейчас, в этот переломный момент, его любовь стала чем-то большим. В подростковом сердце проснулись чувства, глубокие и чистые, как родниковая вода. Это была не просто влюблённость, а осознание того, что его чувства к Арсению переросли во что-то большее, более важное. Антон словно ожил, вдохнул свежего воздуха, наконец-то почувствовав себя по-настоящему нужным, живым, не просто любящим, но и абсолютно любимым. Глаза тут же округлились, а воздух из лёгких, будто по волшебству, куда-то пропал. Антон чуть-ли не задыхался от переполняющих грудь эмоций. Ладошки вспотели, и руки зачесались крепко обнять Арсения, прижаться к нему сильно-сильно и расцеловать всего такого родного, тёплого, немного хмурого и недовольного. Но Антон, сведя брови, чуть-ли не вместе, от чего становился похожим на тоскливого уличного кота, мог лишь сидеть вот так: поджав коленки к груди и обхватив их руками, со сбивчивым дыханием и растрёпанными волосами, смотря на профиль любимого мужчины и ощущая, как его сердце скулит от боли за этого шкета бестолкового. У Арсения уже готов был сорваться с языка какой-то вопрос, но Антон опередил его, резко перебив: — Я люблю тебя, — быстро, чётко и так по-настоящему выкрикнул Антон, сам испугавшись собственного крика и, наконец, находя объяснение своим до этого непонятным эмоциям. Он тут же плотно сжал губы, вытаращился на мужчину и весь сжался непонятно от чего. Антоново сердце колотилось, как птица в клетке. Эта безусловная любовь, словно невидимые крылья, окрыляла, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Дыхание сбилось, Антон громко и нелепо дышал ртом, а на щеках, которые Арсений давно привык видеть болезненно-серыми, вдруг проступил яркий румянец, словно на бледный холст нанесли мазок алой краски. Непривычно, но чертовски красиво, и Арсений не мог отвести взгляд. Лицо, наполненное жизнью, сияло, как никогда раньше. Это был не просто прилив чувств, это был взрыв, и Антон казался другим человеком, окрылённым и счастливым. Арсения словно ударило током. Он резко повернул голову к Антону, словно не веря своим ушам. Захлопал глазами, пытаясь сфокусировать зрение и уловить смысл произнесенных слов. На мгновение на лице его отразилась полная растерянность, даже некоторое оцепенение, но тут же сменилось короткой, но такой ослепительно счастливой улыбкой. Она была широкой от уха до уха и казалась самым драгоценным подарком, который Антон когда-либо видел. Мужчина несмело поднял руку и медленно, словно не веря собственным действиям, коснулся пальцами горячей щеки Антона. Парень смущённо отвёл взгляд и тихонько дёрнулся, но тут же застыл, почувствовав, как рука брюнета скользит по его затылку. Арсовы прикосновения были лёгкими, как перышко, но именно всегда они вызывали в теле Антона небывалый трепет. Сердце билось так сильно, что Антон боялся, не вырвется ли оно из груди в скором времени. Арсений нежно зарылся пальцами в Антоновы чуть спутанные волосы и наклонился к нему не для поцелуя, а чтобы прижаться лбом к его лбу. Слишком интимный, слишком трогательный момент близости, когда дыхания парней смешались, а глаза, закрытые от волнения, были совсем рядом. В этом прикосновении было нечто большее, чем просто нежность. Здесь чувствовалась какая-то своя невыразимая глубина, словно их души обнажились и соприкоснулись, тесно прижимаясь друг к другу. И этот момент в своей нежности и неловкости был прекраснее любых поцелуев, любого секса и любых кратких мгновений удовольствия. Потому что он был настолько чистым, настолько интимным и настолько беззащитным, что казался священным. Это была не плотская страсть, а искра родства. Антон, весь покрасневший и растерянный, был таким милым, что Арсений невольно залюбовался им. Мальчишеские пальцы нервно теребили край чёрного худи, глаза метались, как птенцы в гнезде. В нём было столько неловкости, столько искреннего детского счастья, что Арсений, право слово, чуть не заплакал. В этом настоящем, искреннем, чётком и быстром признании, в этих нелепых движениях было что-то невероятно трогательное, что-то такое чистое и прекрасное, что заставляло сердце биться чаще. Арсений видел не просто красивого юношу, он видел хрупкую душу, открывающуюся ему без всякой защиты. Взгляд мужчины, полный теплоты и нежности, зацепился за робкую улыбку Антона, за блеск его влажных глаз, за каждый судорожный вздох и был уверен, что никогда, ни при каких условиях этого мальчишку он не оставит одного ни на секунду. Они сходили с ума, прижимались друг к другу сильнее, задыхались в жарких поцелуях, улыбались, как сумасшедшие. Их пальцы переплелись, ладони скользили по спинам, тела прижимались друг к другу с такой силой, что казалось, будто они сольются воедино. Ноги Антона обвились вокруг талии Арсения, губы не отрывались друг от друга, дыхание сбилось, тела покрылись мурашками. Они были вместе, вдвоём в этот переломный момент, не позволяя ни одному из них пропустить через себя хоть одну паршивую эмоцию, запутаться в своих чувствах и просто ощутить хоть каплю одиночества. Их тела, дрожащие от возбуждения, нашли друг друга, и в этом единении они забыли обо всём на свете, оставаясь только вдвоём внутри этого обоюдного вихря чувств. Язык Арсения по-собственнически проникал в рот Антона, прикосновения становились всё более настойчивыми, тела теснились. Антон откровенно кайфовал, не позволяя Попову отстраниться хоть на миллиметр.***
Арсений спокойно и невозмутимо, словно прося об обыкновенной услуге, попросил Антона показать ему ноги. Антон, явно смутившись, попытался отказаться, но настойчивость Арсения, такая тихая, но непреклонная, его подломила. С закатанными глазами Антон, опустив взгляд, наконец, спустил спортивки, и те безвольно упали на белый ковёр их спальни. Арсений замер, отчётливо чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Он еле сдержался, чтобы не прикрыть рот от ужаса и не напугать тем самым Антона, который уже жалостливо смотрел на него исподлобья и, Арсений уверен, начинал ненавидеть себя ещё больше. Попов только-только привык к еженедельной проверке запястий и рук Шастуна в целом, просто не веря в то, что к этому прибавятся ещё и его ноги. А вместе с тем и закатанные до неба зелёные глаза, короткие недовольные бурчания и откровенные истерики. Арсения прошиб холодный пот. Кожу обдало волной мурашек, а желудок скрутило от ужаса. Это было... мерзко. Страшно. Отвратительно. Ноги, которые он так часто целовал и гладил, были испещрены глубокими рваными порезами. Это были не просто царапины, а именно рваные шрамы, пересекающие бледную кожу, словно кровавые реки. Неровные края багровели, кое-где виднелись запекшиеся темные сгустки крови. Это была картина не просто боли, а отчаяния, безысходности, и Арсений буквально задыхался от этого ужаса. Антон, заметив отчётливый ужас на лице мужчины, попытался натянуть штаны обратно на ноги, что-то невнятно, но явно недовольно бормоча себе под нос, но быстрая реакция Арсения не подвела его и на этот раз. Он схватил запястья удивлённого мальчишки, не давая ему дёрнуться, осторожно уронил на кровать и, раздвинув ноги дрожащими руками, присел на корточки. На лице не дрогнул ни один мускул, но внутри всё перевернулось. Чтобы отвлечь Антона от лишних переживаний и предотвратить переперательства, он протянул ему шоколад и, поудобнее уложив на спину, заговорил о чём-то неважном и отвлечённом, постоянно спрашивая про самочувствие и стараясь как можно меньше смотреть на его ноги. Антон, отвлечённый шоколадом и спокойным голосом, затих, позволив Арсению делать то, что он считает нужным. Но Арсений, чувствуя, как пропитанная перекисью ватка неровно размазывает выступающие из порезов капли крови по юношеской ноге от тремора собственных рук, с трудом подавил подкатывающую к горлу тошноту. Его трясло не только от отвращения к этим ранам, но и от собственного бессилия. Арс хотел быть надёжной опорой для парня, но сейчас, когда он так близко видел последствия отчаяния своего мальчишки, чувствовал себя до невозможности беспомощным. Эта ужасная картина врезалась в память навсегда. Раны, глубокие и кровавые, были не просто будущими белёсыми шрамами, они были криком о помощи, а Арсений... он просто не знал, чем он может помочь ребёнку с психикой, расшатанной, казалось бы, до предела.
