В темпе вальса, в ритме «скерцо»

Экран черного телефона замигал, и Натаниэль, уплетая за обе щеки лазанью, бросил быстрый взгляд в его сторону. Писал дядя, и заинтригованный Веснински мигом отложил блюдо в сторону. Луч надежды: детёныш, я на конференции, вернусь послезавтра Гремлин: блин, и шо мне делать? Луч надежды: понятия не имею, но ты можешь взять мою Детку. Расколотишь - убью Гремлин: вухуууу! Теперь ты считаешь меня взрослым?)))) Луч надежды: (⁠눈⁠‸⁠눈⁠) но даже так, никаких наркотиков! Гремлин: угу, угу~ *Гремлин вышел из сети* Луч надежды: балбес.. Джерард Уэй кричал что-то неразборчивое в динамики, и Натаниэль, кружась по гаражу, подпевал ему в тон. Черная импала, ласково называемая Стюартом Деткой, и доступ к которой Натаниэлю был запрещен уже много лет, заманчиво сверкала боками, так и маня усесться за руль, переключить на пятую и рвануть по шоссе, ощущая, как рычит мотор и шуршит под колесами гравий. Ах, мечта, теперь такая близкая, такая доступная! Веснински восхищённо вздохнул, как воздыхатель под окнами юной девицы, в сотый раз провел по сияющему капоту, и наконец уселся за руль. My chemical romance переключились на какого-то русского певца (ладно-ладно, он знал, на какого конкретно, но кто мешал ему притворяться глупым?), и Натаниэль, чувствуя, как на лицо наползает широчайшая ухмылка, не мог отказаться от удовольствия подпеть знакомым строчкам. На телефоне меседж, ты не приедешь Переживу, пусть слабаки с разбитыми сердцами плачут, ну а я смеюсь Ведь мое сердце холодное, словно лед, ты не придешь, так кто-нибудь другой придет Я слишком хороша для слез. Мотор ревёт в такт песне, за окном, где вечереет, пролетают фонари, сливаясь в одну сверкающую ленту. Шоссе пустынно, лишь белые полосы разметки убегают куда-то вдаль. Натаниэль не знает, куда он мчится, он просто слушает, как поет Стрыкало, сжимает до белеющих костяшек руль и сам не зная, почему, смеётся звонко-звонко. Телефон включив, я беру ключи, и... И завожу, чуть приоткрыв окно, пусть каждый видит, кто ведет эту мечту Да, я сверкаю как бриллиант 25 карат, Я вылетаю на одну из местных автострад. Плотный ряд машин, двадцатка на бензин, И я давлю на газ. - Ву-у-ху! - кричит Натаниэль в открытое окно, ощущая, как ветер кидает волосы в лицо, как рыжие пряжи забиваются в нос, в лицо, щекочут щеки. Барабаны стучат единой мелодией, и в висках стучит им в такт. Эйфория захватывает, оседает на зубах, сладко щекотя язык. На Каене, вся в Габане по Житомиру гоняю, гоняю. Все таксисты и маршрутчики дорогу уступают, мигают. Все подруги по общаге наливают и рыдают, ведь знают, что я На Каене, вся в Габане по Житомиру гоняю, я гоняю... - Гоня-яю! - подпевает Веснински, щурясь и глядя в лобовое. Темнеет на глазах, и фонари постепенно загораются всё ярче и ярче, но даже это не мешает Натаниэлю увидеть вдалеке розовые отблески прожекторов клуба. Твои волосы цвета первого снега Слепят встречных водителей. Ты — лучшая жопа на факультете, Ты — гордость своих родителей. Да, я сверкаю как бриллиант 25 карат, Я вылетаю на одну из местных автострад. Плотный ряд машин, двадцатка на бензин, И я давлю на газ. Клуб с довольно говорящим названием «Райские сумерки» выглядит вполне неплохо, и Натаниэль даже почти не жалеет о своём желании зайти внутрь. Охранники с подозрением осматривают новое лицо, но не найдя ничего опасного (конечно, он не был бы сыном Натана Веснински и племянником Стюарта Хатфорда, если бы его любимые метательные ножички обнаружили), пропускают внутрь, предварительно показав парковку. Музыка всё ещё гремит в ушах, и он тихонько напевает себе под нос «...на Каене вся в Габане по Житомиру гоняю, гоняю...». В «Райских сумерках» душно, пахнет кальяном и людским потом, музыка ввинчивается в уши, гремит в крови громовыми раскатами, и не сказать, что Натаниэлю не нравится эта атмосфера. Бармен представляется Роландом, недовольно фыркает на слова «не пью», но послушно протягивает бокал и бутылку газировки. Веснински осматривает помещение клуба, автоматически отмечая все помещения для персонала, входы и выходы. Толпа внизу беснуется, но Веснински не горит желанием присоединяться к ней. Его вполне устраивает стоять, облокотившись на липкие от отпечатков чужих потных рук металлические поручни и попивать свою газировку. Увлекательное времяпровождение скрашивает ещё и любование стоящим рядом блондином. Ровный нос, уставленные в никуда глаза, встрепанные волосы, янтарно-золотые искорки в задумчивых очах - мечта художника. Живая мечта наконец замечает, что за ним кто-то наблюдает, и ощерившись, поворачивается к Натаниэлю. Тот в последний раз пробегает взглядом по чёрной, облегающей, без рукавов майке и длинным повязкам (чуйка Веснински подсказывает, что там спрятано что-то вроде ножей), прежде чем отступив пару шагов назад, и выцепить из толпы какого-то симпатичного парня с тёмными кудрями и смуглой кожей. Эта встреча с неизвестным парнем, походим на мечту, становится поворотной в его жизни. Недосягаемая мечта оказывается куда ближе, чем казалась в начале.