Пятая стихия

Светка наносила последние штрихи. Она украшала веточками укропа диковинные цветы с серединками из яичного желтка и лепестками из тоненьких помидорных долек. Упрямые веточки никак не желали складываться в узор и топорщились как попало. В конце концов сестра махнула на них рукой и принялась за хлеб. Она всегда следовала маминому девизу «не спеша и по порядку», поэтому успевала всё. Потом она водрузила на недавно подстриженную вишню небольшое зеркало, закрепив его между ветками, и начала прихорашиваться. Я переминался с ноги на ногу, наблюдая, как сестра ставит чёлку и наносит боевой раскрас. Она стеснялась своих жиденьких волос и всегда старалась распушить их как можно больше. Когда Светка наконец закончила, губы и щёки горели как маки, а веки отливали изумрудом. Отец называл этот образ «чокнутый светофор» и не раз порывался сделать ей замечание, но мама удерживала его, говоря: «Сама перерастёт». Мне вдруг захотелось убежать с собственного дня рождения, однако сделав глубокий вдох, я уже открыл было рот, готовясь признаться, но тут в калитку впорхнула Мила, Светкина подруга. Я терпеть её не мог и мысленно прозвал «Румпельштильцхен». Это маленький человечек из сказки братьев Гримм, спасший Мельникову дочку от неминуемой смерти. В уплату за услуги он взял у неё сперва ленточку, потом колечко, а когда ничего не осталось, потребовал будущего первенца. Сказать по правде, моя сестра попалась так же глупо, как и Мельникова дочка. Сначала подруга подтянула её по алгебре. Затем Светка потеряла перчатки, и Мила отдала ей свои, точно такие же: маленькие, из чёрной лохматенькой ткани, и даже почти не ношеные. Она убила двух зайцев: спасла Светку от маминого гнева и получила возможность выцыганить у родителей новые. С тех пор чуть что — подруга надувала губки, и сестра тут же ей уступала. Внешне Мила напоминала куклу Барби, только слегка спятившую, сильно укорочённую и урезанную в некоторых местах. Она называла всех уменьшительно-ласкательно: «Светочка», «Несторчик», «Дэнчик». Меня буквально передёргивало от её «Сашеньки», хотя этого обращения я удостаивался лишь тогда, когда ей было что-нибудь нужно: например, передать Светке тетрадь или журнал с каким-нибудь тупым рецептом красоты. Мила имела большую армию поклонников и презирала меня за то, что я не пожелал к ней примкнуть. На субботниках она брала ведро или мешок с мусором и останавливалась, задумчиво глядя вдаль. Вскоре находился очередной идиот, который не только помогал ей справиться с тяжёлым грузом, но и делал за неё всю чёрную работу. Однажды на эту удочку попался даже наш трудовик, правда он ограничился тем, что донёс ведро до нужного этажа. Мила была по уши влюблена в Дэна и добивалась его взаимности с таким энтузиазмом, что потраченной энергии с лихвой хватило бы на изобретение лекарства от какой-нибудь неизлечимой болезни или на худой конец постройку новой АЭС. Она перепробовала все средства, но Дэн нарочно тянул интригу: он набивал себе цену, держа всех поклонниц на расстоянии. Время от времени он подавал ей надежду, милостиво позволяя помогать ему по геометрии, но раззадорив, тут же охладевал. Одним словом, они стоили друг друга, и, глядя на них, я думал, что любовь — всего лишь тщеславие, помноженное на половой инстинкт. К тому же стрелы Купидона благополучно миновали моё сердце, поэтому я наблюдал происходящее с долей иронии и даже сарказма. Наша учительница даже хотела отправить талантливую ученицу на Московскую олимпиаду, но та посвятила жизнь охоте на Дэна. Одним словом, при полном отсутствии ума Мила обладала недюжинной хитростью и высоким интеллектом. — Светочка, миленькая, с днём рождения! Низенькая Мила встала на цыпочки, всучила Светке фото-альбом с дурацкими розочками и клюнула её носом в щёку. — Спасибо, а что же так рано? Сестра, не терпящая отклонений от намеченного плана, слегка нахмурилась, но гостья вложила ей в руку ядовито-розовый альбом для фотографий, и Светка моментально устыдилась своей «бестактности». — Светочка, но я же тебе помочь могу! Тут сестра хлопнула себя по лбу. — Слушай… Мы тут ржаной хлеб купить забыли, не сходишь в наш ларёк? Практичная Светка уже выудила из кармана сложенный вдвое бумажный рубль, но Мила вдруг скорчила виноватую гримаску: — Ой, я сегодня новые туфли надела… Боюсь натрут. В доказательство она встала вполоборота и приподняла пятку, демонстрируя обновку — остроносые туфельки с железными каблучками. Тут Светка смущённо взглянула на свои видавшие виды кроссовки: её кислотная футболка с ненавязчивой фирменной этикеткой и шорты-мальвинки смотрелись весьма эффектно, однако обувь подкачала. К моей величайшей досаде, мини-юбки, кукольные глаза и овечьи кудряшки Милы сильно подтачивали Светкину веру в себя. Сестра повернулась ко мне: — Саня, сгоняй! Одно колесо тут — другое там… Я нехотя поплёлся в дом за плетёной сеткой. Мне вовсе не было лень, просто сетка висела над стулом, под которым лежал отцовский ключ. Я, даже зажмурившись, ясно видел его: небольшой, желтоватый, с железным брелком в виде уточки. Вскакивая на велик, я искренне радовался тому, что Светка избавила меня от необходимости слушать стихи Милы, посвящённые Дэну. Она часто откровенничала со Светкой, засиживаясь на кухне допоздна и не умолкала, даже если я заходил глотнуть воды или взять мусорное ведро. Меня едва ли не тошнило от строк: «Тобой дышу, тобой живу, ты мой закон, ты мой наркотик». Выехав на дорогу Мане, я напрочь забыл о Миле и её страданиях. Я пообещал себе, навсегда забыть об отчаянной затее, если у продавщицы на этот раз будет мелочь. Витрины белого киоска украшали жёлтые бумажные подсолнухи. Судя по длинному хвосту из покупателей, хлеб только что привезли, и продавщица ушла разгружать машину. Между мной и бритоголовым качком незаметно вклинилась маленькая старушка в белой панамке. Я опасался, что покупатели вот-вот заголосят, но они её даже не заметили. Солнышко ласково пригревало, и в чистом, пропитанном дождём воздухе растворялся миролюбивый пофигизм. Очередь двигалась медленно, и разбуженное бездельем воображение стало рисовать мне предстоящий праздник. Нестор тоже придёт пораньше — не утерпит. Он подарит мне новые струны, я изображу радость, хотя в глубине души буду злиться, потому что Нестор давно использует дорогие подарки в качестве отмазки. Они со Светкой забудут обо всём на свете, болтая друг с другом, вернее, болтать будет Светка, а Нестор — лишь зачарованно слушать. Дэн как всегда опоздает, Мила начнёт кривляться, а я буду реактивным веником носиться между домом и столом, убирая грязные тарелки, подливая морса в графин и подавая горячее. Но это ещё куда ни шло. Придётся время от времени видеть отцовский ключ — вот беда. А ведь стоит только протянуть руку, такой шанс раз в жизни бывает… — Молодой человек! Эй… Что для вас? Продавщица, упитанная дама с рыжими волосами, остриженными ёжиком, смотрела на меня немного удивлённо. Как ни странно от её «вас» вдруг потеплело на душе, ведь несмотря на высокий рост ко мне часто обращались на «ты». — А…Э… Мне булку ржаного хлеба, пожалуйста. Она слегка нахмурилась, увидев мой рубль. — Уважаемые покупатели, готовьте мелочь! Голос у неё был зычный и даже красивый. Вместо сдачи она шлёпнула на стол два спичечных коробка. Я вздрогнул и даже встряхнул головой, пытаясь вытряхнуть из неё сумасшедшую затею. Как можно доверять такой ерунде? Мне стало стыдно; отец сказал бы насмешливо: «Это что ещё за бабкины суеверия?» Словно очнувшись от сна, я сунул хлеб и спички в сетку. Велосипед бодро подпрыгивал на серых, вымытых дождём камушках. Они слегка поблёскивали, будто рассыпанные пульки, и я невольно поморщился, думая о предстоящей тренировке. Дэн уже считал себя кандидатом и не упускал случая припомнить мне несчастное проигранное очко. Так уж устроены некоторые люди: опередить кого-нибудь хотя бы на шажочек — для них уже повод выше крыши задрать нос. Злиться на Дэна я не мог; помнил один случай из детства и, вспоминая его, даже сравнивал нас с героями Джека Лондона Френсисом и Генри*: периодически спасая друг друга, они пели старинную пиратскую песню: — Мы спина к спине у мачты — против тысячи вдвоём! И я действительно походил на интеллигентного Френсиса, а мой приятель на вспыльчивого, бесшабашного Генри. Дэн жил в соседнем подъезде, наши балконы были смежными, и тайком от родителей мы часто лазали друг к другу в гости: стоило лишь с помощью табуретки вскарабкаться на бортик, затем большой шаг в сторону, прыжок вниз — и ты в гостях у приятеля. Так каждому из нас пусть долю секунды, но всё-таки приходилось висеть на высоте четвёртого этажа, подстраховываясь лишь открытой дверцей шкафа. Толстая бетонная перегородка очень мешала и поэтому придавала рискованному предприятию особый вкус. В тот день родители уехали на дачу, и Дэн позвал нас глянуть по кинопроэктору новый выпуск «Ну погоди!». Когда я привычно вскарабкался на бортик, Дэн и Светка уже ждали меня: сестра всегда «входила» первой, и это вовсе не потому, что девочек принято пропускать вперёд, просто таким образом она лучше справлялась со страхом. Меня же страх больше раззадоривал, нежели угнетал. Майское солнце ослепительно сияло, клумбы далеко внизу уже пестрели цветами, и упрямый шмель таранил стёкла соседской лоджии. Я не спеша выпрямился, сделал шаг и уже собирался привычно спрыгнуть вниз, но не тут-то было — чокнутый шмель, видимо, устав от бурной деятельности, спикировал мне прямо в живот. Дверца шкафа — как сейчас её помню; старинная, потемневшая от времени, с бронзовыми витиеватыми ручками — сослужила мне тогда верную службу. Я не сразу понял, что произошло. Помню, как лёжа на полу и потирая ушибленные места, тупо изучал полустёршуюся надпись изнутри дверцы: «Изготовлен дедушкой Зуевым в 1903 году». Как но странно, ужас отпустил меня: от надписи повеяло чем-то близким и родным, будто шкаф до сих пор хранил тепло рук давно умершего столяра. Щёки у Светки побелели как у Пьеро, а Дэн, наоборот, был весь красный и запыхавшийся. Когда я повис, он успел схватить меня за ногу и что есть сил дёрнул вниз. Скорее всего, не обошлось в тот день без покровительства самого дедушки Зуева. Он хранил нас, поэтому Дэн, как и Генри, пришёл на помощь во время: он подхватил меня на мгновение раньше, чем я стал падать. Одним словом, мне открылась простая истина: испугаться можно не только того, что происходит, но и того, что могло бы произойти. Доехав до перекрёстка, я свернул в сторону мусорных ящиков: уж очень захотелось проведать Джокузи. Весной озёрная чайка сломала крыло и прижилась у нас. Вдохновившись книгой «Чайка Джонатан Ливингстон», я окрестил её Джонатаном, охранники же прозвали Кузей, — так и родилось имя Джокузи. Мальчишки свистели, крича: «Джокузька Помойный!», а старушки причитали: «Ах ты, Кузенька, мой горемычнинькай». Джокузи не был горд и отзывался на любое имя, особенно если предлагали рыбьи потроха. Съестное он чуял за версту, и, если не спал, вообще являлся без зова. Когда кто-нибудь из дачников выбрасывал мусор, он принимался ходить по дороге, самозабвенно хромая и волоча по земле покалеченное крыло. В результате рыбаки охотно делились с ним уловом, а сердобольные хозяйки тащили картошку, хлеб и даже бананы. Скорее всего, Джокузи был тоже изгнан из стаи, но вовсе не за вольнодумство, как его знаменитый тёзка, а за наглый и склочный нрав. «Горемычнинькай» воровал мясо у цепного пса и наводил страх на местных голубей. Три мусорных ящика, битком набитых картоном и пластиковыми бутылками, выстроились в ряд. К одному из них кто-то прислонил голубой целлофановый пакет со старыми досками, ощетинившимися ржавыми гвоздями, и спортивную сумку с оторванными ручками. Низенький, полуголый мужичок разглядывал доски, мучительно решая: забрать или оставить? Вопрос был посложнее Гамлетовского, однако с моим появлением решение пришло само собой: мужичок схватил пакет и деловито зашагал прочь. Я присел на корточки и тихонько свистнул. Сперва из спортивной сумки показалась тёмно-бежевая головка с остреньким клювом, затем Джокузи вылез и засеменил ко мне, выпрашивая еду. За последнее время он растолстел, неправильно сросшееся крыло волочилось по земле, но передвигался король мусорки весьма проворно. Нагловатые глазки поблёскивали, а головка казалась испачканной коричневой краской. — Расслабься, — тихо проговорил я, — и без спектакля накормлю. Джокузи поймал на лету кусочек ржаного хлеба и стал не спеша втягивать его внутрь. Гороховые стручки и мелких рыбёшек он обычно глотал целиком, по-удавьи, и ребята даже кидали ему их на спор: проглотит или нет? Кусочки хлеба исчезали в клюве один за другим. Глотая, он слегка вытягивал шею, и горло его напрягалось. Вдруг мне захотелось снова загадать: если Джокузи упустит еду, то… — Бери от жизни всё. Голос, высокий и резкий, внезапно прозвучал в моей голове. Я вздрогнул и оглянулся — вокруг никого не было. — Бери от жизни всё, — повторил голос. Я испуганно уставился на Джокузи. Тот уже проглотил хлеб, и его блестящие глазки смотрели на меня с каким-то новым выражением: внимательно и с ехидцей. — Ты что, забыл, что мы, чайки, умеем передавать мысли на расстоянии? Сомнений не было, говорил Джокузи, и клюв его при этом был закрыт. — Ээээ… — замялся я, — не знал, что ты умеешь говорить. — А я и есть чайка Джонатан — так что ты не ошибся. — Как?! — воскликнул я, — тот самый Джонатан? Но ведь он морская чайка, а ты речная. — Хм, — усмехнулся он, — ты ещё скажи, что говорить я должен на языке Ричарда Баха. Эти писатели ужасно любят приврать и видят романтику там, где ею и не пахнет. А знаешь, как всё было на самом деле? — А что, совсем по-другому? — Ну… Не совсем, конечно. Начало похоже: я совершенствовал технику полёта, отрабатывал бочки и пике, и в конце концов достиг желаемой скорости. Но, увы… С нею же и не справился. Помнишь момент, когда я с разгона врезался в свою стаю? — Конечно, помню. — Так вот в книге написано, что никто не пострадал, а как ты думаешь, возможно ли это при такой скорости? Конечно, нет. — Так кто же пострадал? — Неужели не догадываешься? Пострадавший перед тобой. Ну-ну… Не надо делать сочувствующее лицо! Конечно, есть идиоты, которые думают, что лучше быть растерзанным местным котом или угодить под колесо самосвала, нежели влачить такое жалкое существование. Но я не таков. — Так что же, ты совсем не тоскуешь по своим полётам? — Тосковал. Но лишь поначалу. А теперь беру от жизни всё. Разве мама не говорила тебе, что нужно уметь извлекать пользу из любой беды? — Странно как-то… Конечно, говорила, но они с отцом считают, что лишь богатые бездельники и любители острых ощущений берут от жизни всё. — Ну это смотря какой смысл ты вкладываешь в эти слова. Брать можно не только деньги или развлечения. Можно брать и радость, и смех, а главное, уметь восхищаться всем, что тебя окружает. Знаешь, какие тут закаты? Дух захватывает! — Да ты даже на мусорный ящик взобраться не можешь! А снизу они не видны. — Ээээ… — протянул чайка Джонатан, — не понимаешь? Недавно сюда притащили большое зеркало, почти целое, только сверху небольшая трещина. Уже две недели стоит — и никто не упёр. Люди разбитых зеркал боятся. Так вот если отойти подальше, в нём отлично виден закат: солнце — огромный раскалённый шар, купается в облаках — оранжевых, красных, сизых… Они бывают и бирюзовые с розовыми пятнами, и лиловые с золотой каймой. Небо всегда прекрасно и недостижимо — неважно, летаешь ты или ходишь по земле. — А всё-таки ты остался романтиком. — А почему бы и нет? Если при этом я трезво мыслю. И вам, людям, не мешало бы этому поучиться. — А что значит по-твоему трезво мыслить? — Уравнивать реальность и мечты. Вот ты например… Тебя ждут вкусные блюда и друзья детства, а ты страдаешь, мечешься, борешься с соблазном. Расслабься, повеселись от души! И забудь про этот несчастный ключ. Любите, вы люди, создавать проблемы на пустом месте, и вечно плачете о том, чего у вас нет, и не замечаете того, что есть. — Послушай, — не сдавался я, — значит ты всё-таки отказался от высшей цели и самосовершенствования? — Ха! — усмехнулся он, — думаешь, я променял небо на мусорку? Не попал в идеальный мир и не познал абсолютной истины? Не достиг мировой гармонии так, как об этом написано в книге? Тебе грустно, ведь ты всегда хотел быть похожим на меня. Цель чайки Джонатана — стать виртуозом в небе, а твоя — виртуозом в тире. Ты с трудом привыкал к костюму, часами отрабатывал стойку, учился контролировать дыхание — а всё для чего? Чтобы попасть на Кубок Урала, а тут — бац! Не хватило одного очка, одной малюсенькой цифры… К тому же в глубине души ты сетуешь на несправедливость. Ещё бы, ты, длинный и худой, тренируешься так же усердно, как и твой невысокий, плотный приятель. Однако он тебя превзошёл. А почему? Всего лишь потому, что у худых устойчивость хуже. Боишься, что он и на финальной тренировке тебя превзойдёт, вместо того, чтобы просто радоваться. — Чему?! — воскликнул я. — Ты уже входишь в тройку кандидатов, значит, в тройку лучших. Кстати, почему ты решил, что чайка Джонатан не познал абсолютной истины? Я могу в тишине и спокойствии размышлять о законах мироздания и любоваться закатом, и мне больше не нужно нырять за рыбой. Каждый из людей в глубине души хотел бы, чтобы его кормили бесплатно. Кто-то зовёт меня «Джокузька Помойный», а кто-то чайка Джонатан, однако и те, и другие угощают деликатесами. Чем не гармония? Викинги мечтали попасть в Валгаллу — небесный дворец, в котором все пируют и ничего не делают. А здесь чем не Валгалла? — Помойка это, а никой не дворец, — проворчал я. — В этом-то и твоя беда. Начитался книжек и ждешь, когда тебе на блюдечке принесут твою сказку. А мир ведь вовсе не обязан под твою дудку плясать. — А я этого и не жду. И с чего ты взял, что жду-то? Как видишь, стремлюсь к результату… Чайка не ответил. Вдруг я ударился ладонями о землю, едва не упав в лужу. Из трубы синего домика с чёрной крышей — это сочетание цветов всегда напоминало мне мой стрелковый костюм — поднимался кудрявый дымок. Джокузи не было видно, лишь его тёмный хвостик торчал из рваной сумки. Оказывается, я задремал… Подъехав к дому, я увидел Нестора. Он был в любимой чёрной футболке с красной надписью «Ария», а волосы по-рокерски завязал в хвост. Мила строила ему глазки, но он обращал на неё не больше внимания, чем на щебечущих дроздов. Санёк, тебя только за смертью посылать, — проворчала Светка, выхватывая сетку с булкой из моих рук. — Светик, да ладно тебе, — проговорил Нестор поднимаясь из-за стола, — забыла, какие там очередищи? — Ага, — съехидничала сестра, — полбулки нету — опять Джокузьку своего кормил. Имя всеобщего любимца она произнесла с теплотой в голосе, окончательно перестав сердиться. В нашей компании Нестор всегда играл роль миротворца. Сестра соглашалась с ним, даже если он ругал её любимые рэп-группы, говоря: «Ты совершенно прав, это музыка для ног, а не для ушей». — Ну что, мир-дружба-жвачка? — спросил он, обнимая Светку за плечо, — а теперь… Подарки в студию! Нестор занимался баскетболом, и даже высокая Светка едва доставала ему до плеча. Он поставил на табурет изрядно потрёпанную спортивную сумку и вынул оттуда кассету. В прозрачный подкассетник была вставлена яркая фотография. Смуглые, белозубые девушки улыбались так, будто выиграли в лотерею миллион. Наверное, я так же сиял бы, если б попал на Кубок Урала. — «Миди макси»! — взвизгнула Светка, повисая на шее Нестора. Тот слегка приподнял её, и Мила, о которой бессовестно забыли на несколько минут, попыталась отвоевать свою порцию внимания. — А что, Дэна ждать не будем? Ну как-то совсем не по-товарищески… — Он всегда опаздывает, — улыбнулся Нестор, — скажи спасибо, если вообще придёт. Мой приятель снова принялся рыться в сумке. Я догадывался, что он ищет струны и не ошибся. — С днюхой, Саня! Девятка, металлические, третья с обмоткой! — Он хлопнул меня по руке. — Сашка, ты чего такой надутый? Давно же о них мечтал! — воскликнула Светка. Она даже открыла рот от удивления. В ответ я промолчал. Все уставились на меня, но Нестор неожиданно пришёл на помощь: — Да ничего он не надутый, просто голодный! — Ой, — спохватилась Светка, — и правда, идёмте за стол! — Эй! Все обернулись — за воротами стоял Дэн в модных тёмных очках. Он осторожно открыл калитку, отвёл её подальше и вошёл чинно, не спеша, будто в замедленной съёмке. На металлических прутьях ещё блестели капли дождя, и он боялся запачкать белые шорты. В детстве Дэн был весёлым и добрым разгильдяем, и одноклассники не воспринимали его всерьёз. Однажды Дэна сравнили с Томасом Андерсом, и тогда его чердак, как говорится, впервые прохудился. Мы играли в крокодила. В этой игре водящий, не прибегая к помощи слов, показывает природное явление, человека, книгу или фильм — что угодно, а остальные должны угадать, что он показал. Дэну досталась «модница». Он выудил из шкафа парик с длинными тёмными волосами и, напялив его, смешно прошёлся по комнате. «Томас Андерс! — крикнула Светка, — офигеть, как похож!» По правде сказать, внешне он напоминал не только солиста «Модерн токинг», но и Элвиса Пресли. Если их обоих перемешать в одном котле, изрядно укоротить и слегка откормить, получится Дэн. — Это кто там без меня за стол собрался? — спросил он, убирая тёмные очки в поясную сумку. Мила шагнула навстречу, но он прошёл мимо неё, слегка кивнув. — Поздравляю, ребята! Он протянул нам две одинаковых светло-серых бейсболки с чёрной надписью «Adidas», красиво упакованные. — Ух ты! Из Штатов? — Светка, широко улыбаясь, принялась разглядывать бейсболки. — А нет, из местной Колупаевки… — съязвил Дэн. Порою мне очень хотелось поставить его на место, но благодарность за спасение всякий раз мешала. Отец Дэна жил в Америке, и он при каждом удобном случае напоминал всем об этом. — Очень крутые! Давно такую кепку хотела, мерси, Дэн, — поблагодарила Светка. Она вовсе не страдала пристрастием к шмоткам, но активно подыгрывала Дэну, если дело касалось отца и Штатов. Нестор подошёл к столу, пряча что-то за спиной. — Народ, а у меня ещё один сюрприз! Когда все обернулись к нему, он хлопнул на стол прозрачную бутылку с красно-белой этикеткой: — Вуа-ля! — Ух ты! — присвистнул Дэн. — «Распутин» что-ли? — Откуда такое изобилие? — удивился я. — Брат вчера зарплату получил. Им теперь водкой выдают. Целый ящик отвалили. Вот я и свистнул одну. — А брат не заметит? — спросила Мила. — А ему всё равно. Он вообще в рот не берёт. На Олимпийские игры собрался. Светка нахмурилась и взглянула на меня, ища поддержки. Если честно, мы оба не любили родительских застолий. Конечно, у нас никто не падал под стол и не бил посуды, но подвыпившие взрослые порою вызывали смех. Они горланили песни, хохотали, иногда некрасиво ругались — одним словом, делали то, что нам крайне запрещалось. И мы с сестрой не понимали, почему мама с папой требуют от нас идеального поведения и вечно опасаются, как бы мы «не опозорили фамилию». Нестор слегка смутился: — Светик, ну ты чего? Чем мы хуже родителей? — Непьющие студентки уж вымерли давно, — съязвил Дэн, — студенты тем более. Тут он почему-то покосился на меня. — А чего на меня-то смотришь? — вспылил я, — голосую «за». Ногами-руками-зубами… — А может, ещё чем-нибудь? — не унимался Дэн. Тут у меня появилось желание слегка треснуть его по башке. Нестор почувствовал это, и желая разрядить обстановку, воскликнул: — Наливай, хозяйка! Примечания: *Роман Д. Лондона «Сердца трёх».