Пятая стихия

— Сухой закон отменили, — усмехнулся Дэн, — наливай смело! — Ребята, — твёрдо ответила Светка, — сначала за стол надо сесть, вам не кажется? Именинников поздравить как следует. И… Родители всегда с шампанского начинают. Она улыбнулась, но как-то натянуто. Впрочем, сестра не пошла на поводу у Нестора, и это меня обрадовало. Мила поспешила усесться рядом с Дэном — так образовались две пары по разные стороны стола, а я, как один из именинников, занял председательское место. На самом деле это место вовсе не почётное, а служебное, ведь тот, кто его занимает, чаще всего обслуживает гостей. — Шампанское пьют, когда заканчивается водка, — вставил Дэн. — Так принято у алкашей, — парировала сестра. Дэну не удалось завербовать её так, как это сделала Мила, хотя он спас мне жизнь. Светка немного подумала и взяла в руки бутылку, принесённую Нестором. — А это я в холодильник поставлю: успела нагреться от жары. Позже я понял, что она пыталась отвлечь нас. Сестра чуяла неладное и хотела отвести угрозу, нависшую над нами. Потом я долго ненавидел себя за то, что не поддержал её. Она отнесла «Распутина» в дом и поставила чекушку шампанского. — Ну что, кто будет открывать? — поинтересовался Нестор. — Можно я? Можно? — засуетилась Мила. — Шампанское всегда открывают мужчины, — запротестовал Дэн, вставая с места, — давайте её мне. Я по-гусарски умею. Он сосредоточенно повертел бутылочку в руках, затем наклонил и провёл по ней пальцем. — Вот он, шов. — Только на нас не направляй, — сказал я. — Не боись, я пометче некоторых. — Посмотрим. В ответ Дэн лишь бросил на меня насмешливый взгляд. Думаю, никто кроме него не понял настоящего смысла моего «посмотрим». У каждой бутылки есть точка, где шов соединяется с горлышком. Если резко провести по шву ножом и ударить по ней, горлышко эффектно отлетит. Уши Дэна слегка покраснели: видимо, он знал гусарский метод лишь теоретически. Все молча наблюдали, как мой приятель отрывает фольгу и раскручивает проволоку. Увы, он успел только это. Сперва я даже не понял, что произошло. Раздался громкий хлопок, девчонки завизжали, и сверху, хотя небо было абсолютно ясным, вдруг хлынула вода. Холодные капли смочили макушку и потекли за шиворот. Самыми мокрыми оказались Светка и Дэн. Он обрёл дар речи первым, и надо сказать, речь у него получилась весьма красочная. Сестра, жмурясь, размазывала по лицу потёкшую тушь. Её мокрые волосы прилипли ко лбу, макияж «а-ля светофор» теперь напоминал палитру известного живописца, а нос слегка покраснел — так бывало, когда она собиралась заплакать. — Придурки! — орал Дэн, — какой идиот шопманское в холодильник поставил?! Оно же от этого фонтаном бьёт! — Вот это по-гусарски! — воскликнул Нестор. — Да не парься, Дэн, майка сейчас высохнет. Но Дэн был в бешенстве. — Не попало, не попало! — Мила, успевшая вовремя отскочить, была готова пуститься в пляс. Тут я захохотал: — Уууу-ха-ха! По-гусарски! Если честно фиаско Дэна обрадовало меня. Моё веселье передалось Нестору, затем Светке и даже Миле. Правда, смеясь, она продолжала смотреть на Дэна с обожанием, и была готова захлопать в ладоши. Тот сперва злобно зыркнул в мою сторону, но потом не выдержал и тоже расхохотался. Первой пришла в себя Светка. Она взяла чекушку и, прищурившись, взглянула на неё. Оставшееся шампанское сиротливо плескалось на дне. — У нас ещё водяра осталась, — заметил Дэн. — Саня, — вкрадчиво сказала сестра, оглядывая стол, — хлеба нарезать забыли. — Ага… — Нестор погладил её по плечу. — Саня нарежет, ты умоешься, а я пока что-нибудь спою. Музыкальная пауза. А, Сань! Свою гитару прихватишь? Гитара Нестора в чёрном кожаном чехле, прислонённая к яблоне, дожидалась своего часа. Он грянул соло группы «Кино», а я поплёлся в дом, снова думая о ключе. Нарезая хлеб, я почему-то вспомнил как в детстве, собравшись вместе, мы вызывали Пиковую Даму и гномика-матерщинника. Разгильдяй-гномик не явился, поэтому и решили вызвать Даму. Её появление сулило большие неприятности, но это никого не остановило. Поставили зеркало, нарисовали на нём маминой помадой лестницу, положили колоду карт и зажгли свечи. Ровно в полночь мы погасили свет и стали ждать. Когда Дэн, театрально завывая, воскликнул: «Пиковая Дама, приди-и-и-и!», свеча начала потрескивать, это означало, что Дама приближается. Тут раздался звонок в дверь — со страху мы ухватились друг за друга, Нестор задул свечу и стал лихорадочно стирать лестницу. Рассудительная Светка сказала, что это вовсе не Дама, ведь та появилась бы в зеркале, но открывать было всё равно боязно. Трезвонили так, будто спасались от погони, и я был рад, что никто не слышит, как стучат мои зубы. В конце концов мы бросили жребий, и открывать выпало мне. Светка предложила подержать меня за руку, но я наорал на неё: терпеть не могу, когда меня жалеют. На пороге стояла соседка снизу. Это была весьма склочная тётка, её ненавидели все сотрудники ЖЭКа, а участковая врач даже боялась. Соседка кричала, что у неё с потолка хлещет вода. Мы обшарили все трубы, однако течь не нашли. Позже мы сожгли колоду карт, предварительно разорвав её в клочки и даже уговорили маму выбросить зеркало на помойку, но неприятности закончились лишь в день суда, когда родители уплатили соседке компенсацию «за нанесённый ущерб». Укладывая хлеб на тарелке, я готов был призвать на помощь всех гномиков и дам, лишь бы они вернули отцу ключ с серебристым брелком в виде уточки. С улицы слышался лихой гитарный ритм. Пел Нестор тоже неплохо, и голосом слегка напоминал Бутусова. Дэн самозабвенно фальшивил, при этом ухитряясь даже заглушать Нестора. Я взглянул в окно: Светка, зажмурившись, плескала на лицо водой из рукомойника, Мила пританцовывала вокруг стола, как бы невзначай, стараясь попасть в поле зрения Дэна, однако тот, как глухарь, ловил кайф от собственного пения, ничего не замечая вокруг.  Мои друзья всегда идут по жизни маршем, И остановки только у пивных ларьков… — Сань! — крикнула Светка, — чего ты там копаешься? Есть уже хочется. — Водяру захвати! — добавил Дэн. Я повесил чехол с гитарой на плечо, взял в одну руку тарелку с хлебом и бутылку «Распутина» в другую. Меня встретили дружными возгласами. Нестор продолжал петь: «И остановки только у пивных ларько-о-о-ов!» Он кивнул мне, предлагая подыграть. В оригинале эта песня звучит гораздо спокойнее и лиричнее, но Нестор, играя её, всегда лупил по струнам со всей дури. Звуки моей гитары влились в его разухабистый ритм, медиатор лихо заплясал в руке. Я взглянул на небо. В перистых облаках белела дневная луна — прозрачная как льдинка и кругленькая будто мишень. Мне вдруг стало легко и весело: даже предстоящая тренировка отошла на второй план, словно лёд, сковавший с утра мою грудь, наконец растаял. Мы с Нестором взглянули друг на друга, чтобы закончить одновременно, и сыграли последний аккорд, медленно проведя по струнам. Такая мягкая концовка была весьма неожиданна. Светка села за стол, немного смущаясь скромной белой футболки, в которую пришлось переодеться. — Во всех ты, душенька, нарядах хороша, — подытожил Нестор. Не так давно он просил меня подсказать какой-нибудь комплимент из книги, я выбрал «Барышню-крестьянку», и Нестор выучил заветные слова наизусть. — Шорты вообще не пострадали, — улыбнулась сестра. Она умела во всём находить светлые стороны. — Света, — встряла Мила, — за сколько футболку брала? — За десять. — А моя за тридцать… Она погладила себя по плечу так гордо, будто по меньшей мере демонстрировала медаль, полученную на олимпиаде. — Ну что, хозяйка, — спросил Дэн, — нальёшь? «Распутин», вроде, не стреляет. Светка разлила напиток по рюмкам, затем принялась «следить за банкетом», как это обычно делала мама: она смотрела, у всех ли есть вилки, не приходится ли кому-то далеко тянуться за салатом, и всем ли достался хлеб. — Светик, — сказал Нестор, похищая с тарелки два кружочка копчёной колбасы, — ты, вроде, грузинский тост хотела? Недавно мама обменяла две пачки сигарет «Прима» на эту колбасу. Она ужасно радовалась проделанной операции и громко хвасталась по телефону всем подругам. — Да, длинное красивое поздравление хотела бы, — улыбнулась Светка, протягивая Миле тарелку с хлебом. Та поддела вилкой самый маленький кусочек и, отрезав от него половину, каким-то воровским жестом отправила её в рот. Она сидела на диете. Нестор озадачился: он не умел красиво говорить. Повисла неловкая пауза. — Желаю, чтобы все! — выпалил Дэн. — Ребят… — Нестор, чуть покраснев, поднялся со стула. — Ну… Чтобы всегда всё было… — И чтоб за это ничего не было, — банально сострил Дэн. — А ты, Светик… — Нестор обнял её за плечо. — Ты как всегда… — Прекраснейшая из прекраснейших… — подсказал я. — Распрекраснейшая… Эээ… В любых нарядах, — с горем пополам закончил Нестор. Светочка, за тебя, — проворковала Мила. — За вас, ребята, — добавил Дэн. Мы «чокнулись». Мила протянула руку с бокалом, чтобы «чокнуться» с Дэном, но тот нарочно проигнорировал её. Он лихо опрокинул прозрачную рюмку с золотистой каймой, при этом уши у него покраснели ещё больше. Однажды отец рассказывал нам, как боролись с пьянством Древние греки. Они напаивали рабов до скотского состояния и показывали их подрастающему поколению, чтобы вызвать у молодёжи отвращение к алкоголю. Он сетовал, что сейчас некого напоить. Мать тогда очень смеялась, говоря, что и без рабов, мол, есть на кого посмотреть. Действительно, иногда мне всё-таки приходилось видеть отца сильно пьяным: он слонялся по квартире, что-то бормоча, затем ложился и засыпал. Светка сердилась, а я лишь жалел его: уж очень смешным и беспомощным казался он мне в те минуты. Эти редкие срывы мать воспринимала как данность: «Пусть лучше пьёт дома, нежели где-нибудь». Обычно отец помнил свою меру. После пропущенного стаканчика он порою вызывал у меня смех, однако говорил всегда занятно и умно, слова его всегда запоминались — неважно, будь то философия или дурачество. Он говорил, что нужно веселиться и расслабляться, что дурь должна выходить, а Светка злилась и не понимала, почему для веселья непременно нужен алкоголь. За столом она подняла свою рюмку, сделала небольшой глоток и тут же поставила. Нестор глотнул, сосредоточенно отпил ещё немного и поморщился. — Ну и гадость, — сказал он не свойственным для него басом, — и как они это пьют? — Он выплеснул содержимое рюмки на куст лопуха. — Всё с тобой ясно, — подытожил Дэн, — ты уже хронический подкаблучник. В ответ Нестор лишь обнял Светку и поцеловал её в щёку. Он не умел обижаться, ему было просто-напросто лень. Мила надула губки, но тут же вспомнила о своём изящном бокале: рюмок на всех не хватило. Она решительно подняла его и выпила залпом. — Ну как? — спросила сестра. На лице Милы отразилось удивление. Она захлопала ресницами и встряхнула головой. Все уставились не меня. — Давай, именинник, — подначивал Дэн, — покажи класс! — С днюхой, Саня! — крикнул Нестор. — Позд-рав-ля-ем! — закричали все. Опрокидывать рюмку, как Дэн, было опасно: можно закашляться и прослыть молокососом. От первого глотка в горле жутко зажгло. Я мысленно собрался, как на соревнованиях, и не спеша, маленькими глотками влил в себя обжигающий напиток. Голова чуть потяжелела, но это ощущение вскоре прошло, уступив место лёгкой, довольно туповатенькой окрылённости. Ничего страшного, если отцовский ключ подождёт ещё часа два. — Ребят, — сказала Светка, — налегайте на рыбу! Она вытащила из-под круглой дольки кабачка ветку петрушки и отправила в рот. Я подцепил вилкой поджаристого окунька и принялся выбирать из него косточки. Нестор взял гитару и запел:  Ты смотришь мне в глаза, Ты смотришь мне в глаза, Но темные стекла хранят мою душу… Отправив в рот последний кусок окунька, я успел подыграть в третьем куплете. Светка сидела, положив голову на плечо Нестора, и негромко подпевала. Тот мужественно выдерживал бэк-вокал Дэна. — Оставь меня в покое, Не тронь мою душу! Моя импровизация неплохо вписалась в партию Нестора. Когда он заиграл соло, отбивая ритм ногой, я тут же перешёл на низкие ноты и дополнил партию друга басовыми ходами. Слова: «Вряд ли сможем быть вместе!» повторявшиеся много раз, Дэн пел речитативом, отчеканивая каждую букву. Нестор кивнул мне, чтобы одновременно ударить по струнам. — Вряд ли сможем быть вместе! — выкрикнул Дэн. При этих словах он многозначительно взглянул на Милу. Та вдруг заинтересовалась своими ногтями — пурпурно-красными и длинными как у бабы Яги. Оглушительный последний аккорд вывел Светку из сладкого забытья, и она вдруг вспомнила об ответственной роли хозяйки. — Саня, неси пирог и конфеты! И морс сделай. Закончился. Нестор заиграл вступление «Гороховых зёрен» — я успел подхватить ритм. — Песню дай доиграть… В её голосе послышалось лёгкое раздражение. Раньше она всегда брала на себя часть работы, теперь же прилипла к Нестору так, будто не видела его по меньшей мере год. Судя по всему, недоброе предчувствие отпустило её, и сестра расслабилась. Мне захотелось швырнуть графин в кусты малины и наговорить гадостей, но мамины слова: «Испортишь настроение другим — самому легче не станет», неожиданно всплыли в памяти. Я взял графин и поплёлся в дом. — Кто сказал, что бесполезно биться головой об стенку? Стенкой мне казались мои друзья. Юность — это время, когда ты ещё и представления не имеешь о настоящих бедах, и поэтому страдаешь с особым вкусом. Размешивая прошлогоднее варенье, я разглядывал стул с облупившейся голубой краской и заржавевшими ножками. Ключ лежал под ним. Я самозабвенно жалел себя и слегка презирал за трусость. — Таким ударным инструментом ты пробьёшь все стены в мире! Ребята уже не пели, а выкрикивали слова. Пирог очень их обрадовал. — Санька, опять копаешься, — проворчала сестра, — режь пирог! Только не как всегда, а поровнее. В глубине души она чувствовала себя виноватой, взвалив на меня все обязанности, и злилась от этого. Ни один торт в мире не сравнился бы с маминым пирогом. Я всегда ел его не спеша, смакуя каждую вишенку, и вкус ароматных ягод перемешивался со сладостью хрустящей корочки, однако в день рождения кусок не лез мне в горло, а в груди будто засел увесистый булыжник. Мои друзья с энтузиазмом уничтожали мамин кулинарный шедевр, и даже Мила, забыв о диете, уписывала его за обе щёки. После мы проорали «Перемен», «Я хочу быть с тобой» и «Скованные одной цепью». В конце концов Нестор устал играть, положил гитару на табурет и сел, подперев рукой щёку. Глаза у него слегка слипались. — Потом ещё сыграю. Только попсу не просите. На магнитофоне хватает. Просить никто не собирался, он сказал это для проформы, ведь в то время каждый рок-музыкант считал своим долгом ругнуть попсу. Я принёс магнитофон — старенький чёрный кассетник «Весна». — Поставь «Миди-макси», — сказала Светка, — только негромко. Африканки тут же загнусавили «Бэд бойз», и Светка, не выпуская руки Нестора, принялась качать головой в такт и подпевать. — Что тормозишь, Нестор? — спросил Дэн, бесцеремонно ставя перед собой вазочку с «Milkiway». — Не пил вроде… — Поди ночью «Кефир-два» смотрел, — хихикнул я. Так мы в шутку называли телепрограмму «Эфир-два». — Ага, — зевнул Нестор, обнимая Светку за плечо, — «Зубастиков» показывали. — А мне отец «Терминатора» из Штатов прислал, — сказал Дэн, — приходите смотреть в выходные… Он оглядел нас с видом превосходства, будто был арабским шейхом, а мы его подданными. Дэн нагло врал, но не во всём. Его отец действительно жил в Америке, однако вспоминал о сыне лишь в день уплаты алиментов. Шмоток и кассет он никогда ему не присылал. Раньше он преподавал английский в университете и, возможно, всё сложилось бы иначе, если б там однажды не появилась молодая носительница языка Элис. Они в буквальном смысле нашли общий язык, и после недолгой борьбы с совестью отец Дэна благополучно отчалил за океан. Некоторые оправдывали его и даже восхищались прекрасной, хоть и запоздалой любовью, но мы со Светкой ненавидели Элис и злились: ужасно глупо называть предательство красивым словом. Светка подыгрывала Дэну из жалости и убедила нас, что это правильно. В жизни матери Дэна наступила чёрная полоса. Тётя Женя попала под сокращение, но её талант не дал ей пропасть. Её не зря прозвали фея-швея. Она могла виртуозно вышить цветными нитками надпись на любом языке и ловко пристрачивала к джинсам, курткам и юбкам собственного производства фирменные этикетки. К тому же директор ателье, будучи обязанным выплатить долго задерживаемую зарплату, рассчитался с ней бэушным видеомагнитофоном «Panasonic». Подруги из ателье щедро снабжали тётю Женю материей, и она своими волшебными руками превращала её в крутой прикид фирмы «Adidas» и «Mawin». Она знала всех фарцовщиков в городе, и могла достать и обменять всё, что угодно — одним словом, тётя Женя успешно справилась с чёрной полосой, разрезав её на множество «фирменных» этикеток. Так Дэн выбился из шестёрок в тузы. Одноклассники, раньше его не замечавшие, теперь ходили за ним толпой и напрашивались в гости. Их не смущало, что американский «Panasonic» был изрядно поцарапан и порою рябил. Они будто папуасы были готовы устраивать вокруг него ритуальные танцы. Дэн стал неоспоримым лидером, нам же судьба уготовила роль его верной свиты. Он говорил, что развод родителей — это абсолютная удача, и зазнался так, что стал хамить учителям, растягивать слова на блатной манер и даже иногда прогуливать тренировки. Одним словом, рухнуший в девяностые железный занавес изрядно придавил ему мозги. — Кстати, у меня есть тост! Между первой и второй перерывчик небольшой, а у вас уже концерт какой-то, — встрял Дэн. Он явно подражал кому-то из взрослых. Светка встала. Ей пришлось слегка поднатужиться, чтобы вытащить пробку из бутылки. — Светик, — мне можешь не наливать, — сказал Нестор, поднимая фужер с морсом. Мы снова подняли рюмки. — Ну… — сказал Дэн. — Вздрогнули! — Это что, весь тост? — спросила сестра. — А что ещё надо? — удивился Дэн. — Мила, выпьем на брудершафт? Тут, оказывается, кроме нас пить никто не умеет… Она вся встрепенулась, но Дэн вдруг осушил рюмку до половины и со стуком поставил её на стол. В тот момент я даже жалел Милу. Надежда — на самом деле довольно гадкая штука, она может медленно и верно сжирать человека изнутри, как червь-паразит. Дэн часто дразнил её, внушая мысль о том, что вот-вот ответит взаимностью. Это «вот-вот» длилось больше года, и энтузиазм Милы возрастал с каждым днём. — Я передумал, давайте лучше через затяг… Саня, твоим предкам, вроде, недавно зарплату «Примой» выдали, поделишься? — У нас не предки, а мама с папой, — заметила сестра. Мила раскрыла сумочку: — У меня «Мальборо» есть! Кто хочет? Светка поморщилась, а Нестор покачал головой: — Тренер не советует. На фиг нужно! — А ты, Сань? — не унимался Дэн. — Или тут одни салаги собрались? Его сарказм не сработал: Нестор что-то шептал Светке на ухо, и она, естественно, временно утратила связь с внешним миром. — Выпью, а курить не буду, — ответил я и, кажется, покраснел. — Он папин урок помнит, — встряла Светка. — А тебя кто за язык тянет? Я всей душой ненавидел тот случай из детства. — А что такого? Он года в четыре повадился окурки подбирать. Подберёт — и в рот! Так батя заставил его одну сигарету по-настоящему выкурить. — Да заткнись ты… Светка пожала плечами и вновь стала шептаться с Нестором. Я сделал несколько глотков. Горло как и в первый раз обожгло, голова снова чуть потяжелела, но теперь эти ощущения скорее обрадовали меня, нежели смутили. Мир вдруг стал каким-то другим — чуть расплывчатым, ярким и давящим. По телу пробежала приятная волна, и мысль о ключе, ещё час назад пугавшая, теперь будоражила и веселила, хотя сомнения всё ещё не отпускали меня. — Сань, — позвал Нестор, — морс передай! Изящный пузатый графин с золотой каёмкой стоял на углу стола. Конечно, просто поставить его перед Нестором, было бы правильнее всего, тогда история, возможно, приняла бы иной оборот, но я сдуру принялся наливать морс в бокал и неловко плеснул на скатерть несколько капель. — Меткий глаз, косые руки, — изрёк Дэн. Мила противно хихикнула, Дэн громко захохотал, и бацилла тупого, беспричинного веселья поразила всех, даже идиоты-дрозды принялись драть глотки с ещё большим энтузиазмом. Внешне я остался спокойным, хотя внутри будто что-то лопнуло, и сомнения, так долго меня терзавшие, вдруг рассеялись. Они показались мне смешными и жалкими: зачем отказываться от такой лёгкой возможности получить триумф? Оставалось лишь дождаться подходящего момента. Мила хихикала, однако продолжала сидеть с протянутой рукой, дожидаясь, когда Дэн соизволит взять у неё из пачки сигарету. Когда друзья мало-помалу угомонились, он наконец вынул из кармана шортов зажигалку с американским флагом и дал прикурить Миле. С полминуты он молча курил, пуская дым вверх, затем взял рюмку водки, словно диковинку поднёс её к глазам и стал рассматривать. На его щеках горел румянец. Глаза, раньше выражавшие обычное самодовольство, теперь выражали самодовольство тупое и беспринципное. Он был уже не настолько трезв, чтобы держать себя в узде, и ровно настолько пьян, чтобы чувствовать себя героем. Дэн глубоко затянулся, отпил из рюмки и не спеша выпустил дым через нос. При этом вид у него был настолько гордый, будто он уже прошёл на Кубок Урала и занял первое место. Кудрявый дымок стремился вверх. Мила попыталась повторить «подвиг» своего кумира, но удержать дым в лёгких во время глотка не смогла. Она покраснела, закашлялась и очень смутилась. — Ничего, с опытом придёт, — важно сказал Дэн. Тогда я не верил в существование Бога и души, но знал, что внутри каждого из нас есть некая субстанция, неиспорченная и чистая, будто первый снег. Именно она поначалу всегда противится и бунтует, когда мы впихиваем в себя нечто плохое, но потом будто засыпает или исчезает вовсе, если этого плохого оказывается слишком много. — Сань, — промямлил Дэн, — тащи «Приму», хочу сравнить зарубежные с нашими. Не жадничай. — И не подумаю… жадничать, принесу. Подходящий момент наступил. Меня радовало то, что выпитый алкоголь совсем не давал о себе знать. Отца шатало, когда он бывал «подшофе», я же шёл к дому легко и уверенно. Жирные мухи ползали по оконному стеклу. Невысокий кухонный шкафчик и стул у стены слегка преобразились в лучах вечернего солнца. Я лёг на пол, ища ключ. У самой стены в серых комочках пыли лежали пластиковая бутылка, давно прокисшая конфета и старый блокнот. Уточка-брелок упиралась клювом в бутылку. Я медленно, по-воровски потянул уточку за хвост. Ключ был для меня вовсе не кусочком металла, а прекрасным, недосягаемым артефактом, ещё никогда не бывавшим в моих руках. Теперь он лежал на ладони и к моему величайшему удивлению тоже запылился. Я осторожно подул на него, и сердце вдруг заколотилось, как иногда во время стрельбы. В такие моменты приходилось пережидать волнение, чтобы мушка не ходила ходуном в такт разбушевавшемуся сердцу. Меня переполняла уверенность в победе: и как можно было тянуть с таким лёгким решением? Ведь это же так просто — взять и показать всем, на что способен. Отцовский гнев больше не пугал, напротив, у меня будто выросли крылья, и ступеньки, накануне вымытые до блеска, казались ненужными: на второй этаж можно запросто взлететь. Смущала лишь одна досадная мелочь, способная разрушить все планы. Замок открылся не сразу, будто почуяв чужие руки. Дверь кладовой тихонько скрипнула. Грязные фуфайки топорщились на вешалке как разжиревшие пингвины, рядом стоял новый чёрный сейф — высокий и узкий. Кодовый замочек — блестящая металлическая подковка с четырьмя колёсиками, — он и был той самой досадной мелочью, способной всё испортить. Наш тренер не раз говорил: «Отмазка — первый признак неудачника. Только неудачники винят во всём судьбу или обстоятельства». Наверное, он прав, но тогда судьба, действительно, сыграла свою роль: она испытывала меня, и я не выдержал этого испытания. Однажды мы смотрели какой-то детектив, и отец вскользь упомянул, что в качестве цифрового пароля лучше использовать свой год рождения. Он и представить себе не мог, к чему приведут эти случайные слова. Ладони вспотели, колёсики крутились туго, будто тоже не хотели слушаться. Я помнил мамины слова: «В психе ничего хорошего не сделаешь» и крутил их терпеливо, не спеша, крепко придерживая ригель замочка. Тысяча девятьсот сорок два — год рождения отца. Упрямый замочек не поддался ни на йоту. Тысяча девятьсот сорок пять — год рождения мамы. Не сработало. Оставалась последняя надежда: тысяча девятьсот семьдесят три — год рождения мой и светкин… Замочек щёлкнул.