Butterfly

      Проводив друзей уже за полночь, Юнги, вопреки данному им обещанию сразу же пойти спать, достал из кармана самодельный маленький блокнот, очевидно, сшитый из двух половинок разрезанной пополам тетради. Незадолго до визита Хосока и Джуна, он складывал в нишу под диваном свои вещи, которые, пока он не купил нормальный шкаф, совершенно некуда было девать. Именно там он наткнулся на эту находку, от которой странно трепетало сердце.       На внутренней стороне обложки значилось «J.M», старательно и аккуратно выведенное всё тем же почерком, всё тем же карандашом. Сейчас, открывая эту заурядную вещицу, Юнги примерно предположил, откуда был вырван тот листочек с текстом про бабочку, найденный им на антресолях, и почему-то с облегчением осознал, что текст действительно не был дописан.       Ненадолго зажмурившись, Юнги тяжело рухнул на диван, игнорируя мгновенно занывшие от удара о не слишком мягкую поверхность кости, и принялся жадно листать слегка пожелтевшие страницы самодельного блокнота…       «Когда-то мне казалось, что свобода бабочки начинается, только если ей удаётся выбраться из кокона куколки. Превратиться во что-нибудь живое, яркое и подвижное. Интересно, каждой ли бабочке тяжело даётся понимание, что куколка была её защитой, а не тюрьмой?»       Следующая страница.       «Ночь не волшебная. Она страшная. Её свобода обманчивая и слишком душная. Чтобы это понять, достаточно лишь взглянуть на бабочку. Бабочка сама по себе — прекрасное и бесконечно изящное создание. От неё невозможно отвести взгляда при свете дня. Всё меняется при наступлении ночи. Само по себе словосочетание «ночная бабочка» звучит грязно, мерзко и неприятно. Уже это само по себе очерняет, искажает и извращает совершенную красоту и нежность ассоциациями и неуместными ожиданиями, хотя само словосочетание, на первый взгляд, не несёт в себе негативного оттенка. Всё дело в человеческом восприятии. И лёгкие, уникально красивые при солнечном свете бабочки в ночи становятся одинаково чёрными и похожими на летающих тараканов. Это люди делают их такими. Люди и их извращённое воображение.»       Юнги проглотил комок в горле. Он не понимал, о чём именно шла речь на листах тонкого потрёпанного блокнота, но очень хотел знать, на кого автор карандашных заметок был так сильно обижен. Но кажется, он очень любил бабочек…       Следующая страница была более конкретной и лаконичной, но не более понятной.       «Он просил называть его хёном.))))»       Юнги показалось, что скобочки вовсе не означали радость по этому поводу. Скорее, ядовитую усмешку. Это предложение было написано с особым нажимом, что позволило всем буквам отпечататься чётко и не стереться даже спустя такое количество времени. Зато стало ясно, что автор заметок явно мужского пола… По спине блондина вновь пробежались уже знакомые мурашки, и он раздражённо нахмурился, переворачивая страницу.       «Может ли что-то быть проклятием и благословением одновременно? Думаю, что может. И это не любовь. Это танец. Но почему танец не может быть любовью? Отчаяние.»       О как. Интересно. Так он был танцором?.. Юнги не знает, как этот человек выглядел. Он даже не знает, как его звали. Инициалы на самодельной книжице мало о чём ему говорили. Но стоило только парню моргнуть, как прямо перед его закрытыми веками чётко отпечаталась картинка. Рыжий рассвет. Сонный, словно мёртвый, город под ногами. И мягкий, необъяснимо хрупкий силуэт на крыше, в действительности напоминающий едва только расправляющую до боли белые, несмело трепещущие крылья, бабочку.       Юнги широко распахнул глаза. Видение казалось настолько реалистичным, что становилось дурно. Парень ещё несколько раз часто поморгал и медленно вдохнул и выдохнул, чтобы успокоить странно расшалившееся сердце, но увиденная внезапно картинка, порождённая его утомлённым воображением, прочно укоренилась в его мозгу во всех красках. Он был уверен, что ничего прекраснее и вместе с тем ужаснее ему до этого видеть ещё не приходилось.       «А что будет, если я серьёзно заболею? Например, сломаю ногу, или даже две?»       Ещё раз перечитав будто бы пьяные мысли на листке бумаги, Юнги мысленно дал их автору подзатыльник. «Если ты такой, как в моём больном воображении, то тебе даже думать о такой дикости противопоказано», — недовольно пронеслось в его голове. Парень нервно засмеялся, прикинув, что если сейчас же не пойдёт спать, то рискует сойти с ума ещё до рассвета. Какого чёрта ему так интересно блуждать в лабиринтах собственного подсознательного бреда на грани сна и реальности? Но прекращать это он, конечно же, не собирался.       «С днём рождения» — гласила следующая надпись, отличающаяся от других только цветом. Юнги был уверен в том, что написана она кровью.       «Я больше так не буду…» — было написано на следующей странице уже привычным для Юнги карандашом, и с одной стороны, парень еле дышал от ужаса, а с другой — легко улыбался. Эти строки звучали так просто и по-детски невинно, что казалось, они были написаны другим человеком. Как минимум лет на десять младше. В любом случае, совсем не тем, кто писал в самом начале развёрнутые философские тексты про бабочек. Но почерк был всё тот же.       Юнги казалось, что этот человек расходовал ровно одну страницу на один день, и неважно, насколько глубокими и распространёнными были в тот или иной день его мысли и чувства. Это напоминало личный дневник, только без дат и чёткого описания имён и событий. Это было жутко. Но интересно. Юнги поймал себя на мысли, что хочет задавать ему вопросы. Человеку, естественно, а не дневнику. Он, конечно, судя по всему, выжил из ума, но пока ещё не до такой степени, чтобы общаться с предметами. Парень глубоко вдохнул и перевернул следующую страницу.       «Всё же воображение — довольно странное явление. Иначе как оправдать то, что при выражении «бабочки в животе» люди представляют влюблённость, а я думаю, что меня скоро сожрут?»       Он что, серьёзно ассоциирует себя с бабочкой? Юнги бы подумал, что у этого парня явно всё более чем отлично с самооценкой, если бы не читал первые страницы этого блокнота. Его мысли слишком неоднозначны… Но почему именно бабочка? Почему не котёнок, не щенок, не птица? Есть масса других прекрасных созданий. Ему явно не нравится отождествлять себя с бабочкой, но почему-то он продолжает это делать. Странный…       Юнги действительно не мог до конца понять эту личность. Она интересовала его, интриговала и привлекала, но оставалась слишком многогранной и нечитаемой. Пока нечитаемой. По крайней мере, не до конца. С одной стороны, он напоминал ребёнка-трёхлетку, непосредственного и поверхностного, а уже на другой странице он писал так серьёзно и вдумчиво, как выпивший Намджун, которого потянуло на философию. Он был то наивным и нежным между строк, то циничным и дерзким, а все его предложения внезапно казались пропитанными ядом.       «Кто ты такой, J.M?» — Юнги устало потёр лоб, на мгновение прикрывая глаза и снова ощущая перед закрытыми веками то яркое предрассветное видение на какой-то обшарпанной крыше. Но в этот раз он словно увидел следующий кадр. Фигура в белом приподнялась на носочки, по-прежнему напоминая хрупкий комочек, и несмело протянула руку с короткими, почти спрятанными в рукава кофты, пальчиками, в сторону восходящего солнца, словно в какой-то полупросьбе-полунадежде.       Юнги снова распахнул веки и часто заморгал. Да что же с ним такое происходит? Хватит. Больше нельзя. Он точно должен идти спать. Сейчас же. Парень бережно положил старый блокнот с заметками неизвестного автора на пол возле дивана и почти сразу провалился в сон, едва касаясь его кончиками пальцев.

***

      Юнги не помнил, что ему снилось. Он только помнил, что это нечто сливалось в одну странную смесь из солнечно-рыжего, безупречно белого и непроглядно-чёрного. А ещё нечто имело запах свежести и чего-то цветочного. Проснулся он снова необыкновенно выспавшимся. И снова проспал. — Наверное, ПиДи-ним скоро привыкнет к тому, что после выходных у тебя нерушимая традиция опаздывать, хён, — весело хмыкнул Хосок вместо приветствия, стоило только Юнги переступить порог их студии. — Он уже заходил? — насторожился Юнги, небрежно бросая рюкзак на пол возле небольшого диванчика, выглядящего значительно лучше, чем то выцветшее непонятного цвета недоразумение, стоявшее в его квартире. — Сильно ругался? — Да нет, — на этот раз отозвался Намджун. — Мне кажется, ты ему нравишься, несмотря на свои опоздания. Ты действительно крут, если дело касается музыки… Так сильно устаёшь? — Что? — невнимательно переспросил Юнги. — Мы с Намджуном переживаем, что тебе неудобно жить в таких условиях, — пояснил Хосок. — А если ещё и помножить всё это на наши нагрузки, то картинка вырисовывается, мягко говоря, неутешительная.       Парни грустно улыбнулись, подавая Юнги наушники и кофе, который старший принял с огромной благодарностью: позавтракать он, конечно же, снова не успел. — Но надо признать, что ты всё равно выглядишь свежее, чем мы с Хоби-хёном, — засмеялся Джун. — Наверное, в следующий раз мы будем пить у меня. Тогда я потрачу меньше времени на дорогу домой и тоже смогу выспаться. — Эй! — сразу возмутился Хосок, наигранно надувая губы. — А я опять не высплюсь, да? — Ну, ты тоже можешь остаться у меня, — добродушно пожал плечами Намджун. — И Юнги-хён, кстати, тоже. Места достаточно. Это же не единственный диван Юнги-хёна, у которого и от дивана-то осталось одно название…       Надевая наушники и погружаясь в мешанину битов и текстов, Юнги решил не говорить младшим, что уснул, на самом деле, только под утро…

***

      Неделя снова прошла быстро и весьма суматошно, но в этот раз выходных у Юнги не предвиделось, так как наступила его очередь дежурить в студии в выходной день. На самом деле он был этому рад. Наконец-то младшие смогут хоть немного отдохнуть, посвятив время себе и родителям.       Юнги хотел было предложить вообще взять на себя всю их сверхурочку, чтобы отблагодарить их за безграничную помощь, но парни наотрез отказались, аргументируя тем, что хён должен уделить хоть немного времени своей квартире, которая того и гляди развалится, не сегодня, так завтра. Юнги поворчал на такое хамство по отношению к собственному жилищу, но был вынужден с ними согласиться. Квартира действительно требовала времени и ухода.       В студии воскресным утром было необычно тихо. Никто не спорил громко и не хлопал дверями, не бегал по срочным делам, сталкиваясь с Юнги в коридоре, и даже не донимал дурацкими телефонными звонками, поэтому парень со спокойной душой мог позволить себе полностью погрузиться в творчество, но работа почему-то не шла.       Текст кошмарно ложился на бит, а слова упорно цеплялись за свой дурацкий ритм, не позволяя подстроить лирику под звучание мелодии. Юнги не привык халтурить, и теперь порядочно нервничал. В конце концов, он отложил наушники в сторону и устало потёр пальцами глазные яблоки за зажмуренными веками. Ну и какой смысл в этой воскресной работе? Лучше бы вокруг по-прежнему кто-то бегал и вопил, честное слово.       Парень переместился на диванчик и уставился на выключенный монитор Намджуна. Друг сказал бы, что ему требуется кофе. Или поспать. Конечно, это взаимоисключающие вещи, но Намджун считает, что помогают привести мысли в порядок они одинаково хорошо. Так как идти за кофе было откровенно лень, то Юнги свернулся калачиком на диване, предпочитая крепкому несладкому кофе перезагрузочный сладкий сон.       Шестиэтажное коричневое здание с крупными буквами «Риэлторское агентство «Butterfly» над главным входом выглядело каким-то заброшенным в последних холодных лучах заходящего солнца. Юнги поёжился то ли от холода, то ли от странного, отпечатывающегося мурашками на спине, предчувствия, и неуверенно потянул ручку двери на себя.       Внутри было пусто и странно. Здание, снаружи казавшееся шестиэтажным, изнутри не имело ни лифтов, ни даже лестниц вверх или вниз, и напоминало какой-то подвал больше, чем крупную презентабельную риэлторскую контору. Юнги огляделся в мигающем тусклом свете продолговатых светильников на низком потолке и по наитию повернул направо по коридору. Сначала он шёл медленно, но чем сильнее от необъяснимой тревоги стучало его сердце, тем быстрее он двигался вперёд, задыхаясь и едва не падая, словно от его опоздания куда-то зависела чья-то жизнь. Может быть, даже его собственная.       Коридор закончился внезапно, и Юнги чуть не влетел лицом в неприметную деревянную дверь с покосившейся табличкой «Архив». Не думая, парень схватился за ручку двери и дёрнул её на себя, но хлипкая дверь вопреки ожиданиям проявила чудеса стойкости и не поддалась. Блондин недоуменно повёл бровью, снова дёргая дверь на себя. С каждым новым рывком парня всё больше поглощало невыносимое отчаяние. Он физически ощущал утекающее из своего тела время, словно каждая секунда была каплей его крови. В тот момент, когда Юнги от безысходности уже был готов биться в дверь головой, она неожиданно тихо щёлкнула и открылась.       За дверью была абсолютно пустая комната с покосившимся деревянным столом, подозрительно похожим на тот, что он ежедневно видел в своей квартире. Никаких сейфов или даже шкафов с папками, никаких стульев в помещении не наблюдалось. Юнги с трудом успокоил тяжёлое дыхание, угрожающее разорвать лёгкие в клочья, и сделал несмелый шаг к единственному столу. На нём лежало что-то маленькое и очень знакомое. Юнги протянул дрожащую руку к самодельному блокноту с карандашными заметками, но в тот момент, когда его пальцы почти коснулись слегка выцветшей бумаги, блокнот вспыхнул ярким, обжигающим пламенем.

***

      Блондин резко сел на диване, задыхаясь и обливаясь холодным потом. Едва осознав, где находится, он метнулся к рюкзаку и скользнул дрожащими пальцами во внутренний секретный карман, выуживая оттуда вещицу, которая только что сгорела во сне, до смерти его пугая. Юнги выдохнул с облегчением.       Напрочь забывая о работе, парень листал блокнот, к которому не возвращался вот уже неделю. А вот и та страница, на которой он остановился… Мысленно обозвав себя идиотом и конченым психом, Юнги понимал, что времени у него больше нет. — Какого времени? Для чего? — насмешливо спросил он сам себя, но вопросы, естественно, повисли в воздухе пустой студии.       «Жаль, что ты только слушаешь. Мне бы иногда хотелось задавать тебе вопросы…»       Юнги нетерпеливо облизал губы. О ком он говорит? О блокноте? Не мог же он с этих страниц разговаривать с Юнги, верно? Бред такой… В мыслях внезапно мелькнула собственная идея, которую он ухватил ещё неделю ранее. Он тоже думал о том, что хотел бы задавать этому парню вопросы… От этого осознания ему стало немного не по себе, и Юнги нервно усмехнулся. Вот сейчас, например, он хотел бы спросить автора строк, на какие вопросы он надеялся получить ответ у этого блокнота… Он снова перевернул страницу.       «Мечтаю о ком-нибудь. Интересно, мечтает ли кто-нибудь обо мне? Наверное, это самая смелая моя запись. Здесь нельзя мечтать. Здесь никого нет.»       Последняя строчка на этой странице отозвалась в голове эхом. Появилось необъяснимое желание встряхнуть этого парня за плечи и заставить взглянуть на себя, чтобы он понял, что Юнги есть. Что он здесь и слышит его. Только ведь… Этот парень больше не существует, верно? Он нереален. Но… С кем-то ведь Юнги разговаривает через почти стёртые карандашные строки… Значит, собеседник есть.       Юнги никогда не мог назвать себя сентиментальным или впечатлительным. Скорее наоборот: о его цинизме, холодности и приземлённости ходили легенды в узких кругах тех, кто его знал. Но эти карандашные заметки звучали внутри его мозга, отдаваясь и резонируя где-то в грудной клетке. Строки звучали зачастую как бред сумасшедшего, но Юнги самому до безумия хотелось слушать этого сумасшедшего бесконечно. Где он сейчас? Или хотя бы… Как его звали?       «Они шутят, что сон — это маленькая смерть. Тогда как называется забытье? Человек жив, пока жива память о нём, верно? Значит ли это, что я давно мёртв, если никто уже не помнит даже моего имени? Лучше не думать об этом, иначе можно сойти с ума. Оставлю это здесь и больше не стану к этому возвращаться.»       Никто не помнит его имени? Это как?.. Юнги тоже частенько называют «кличкой», и Намджуна тоже, и Джей-Хоупа… Но не на работе же? Не может такого быть, чтобы никто не помнил имени человека. С каждой страницей строки всё больше напоминали исповедь сумасшедшего, но Юнги не мог позволить себе ставить под сомнение слова невидимого собеседника. Теперь парню хотелось не только спрашивать, но и отвечать ему. Он как-то упустил тот момент, когда блокнот переместился в его подсознании из категории «интересно» в категорию «безумно важно». «Главное — что ты сам помнишь своё имя…» — мысленно ответил ему Юнги, перелистывая очередную страницу.       «Сегодня воскресенье.»       Короткая заметка заставила Юнги странно улыбнуться. Читать это было приятно. Приятно предположить, что они существуют в едином временном пространстве. Но в то же время на задворках подсознания ненавязчиво маячило сомнение. Зачем этому парню понадобилось записывать, какой сегодня день недели? Даже конкретное число, с точки зрения Юнги, было более объяснимо. Как будто он боялся потеряться во времени. «Хорошо», — мысленно прокомментировал Юнги. Отвечать на заметки странного собеседника постепенно входило у него в дикую и нездоровую с точки зрения нормального человека привычку. Он вновь жадно перевернул страницу.       «Они много врут, а здесь очень тесно. Я больше не радуюсь. Это не кажется безопасным.»       Где тесно? Он говорит о своей квартире? Юнги сомневался. Например, ему места в ней вполне хватает. Всё в этих заметках довольно иносказательно и слишком неочевидно. Радость небезопасна? Психиатр бы точно диагностировал у этого товарища тяжёлую форму депрессии. Юнги знал, что это такое. И чувствовал, что с каждой страницей ему становится страшнее. Какое ему дело до всех этих откровений и до человека, который уже тридцать лет как забросил этот блокнот, Юнги себе объяснить не мог. «Это очень важно!» — заявило ему нерациональное подсознательное. К собственному ужасу, Юнги понял, что соскучился по видениям.       «Страх — это то, что ты не можешь предсказать. Когда ты знаешь сценарии вдоль и поперёк, ты перестаёшь бояться. Остаётся только усталость от скучной предсказуемости.»       Юнги испытал необычное возбуждение от того, что уже далеко не впервые заметки парня будто отвечают на его собственные мысли. Кому-то это умозаключение могло показаться сильно притянутым за уши, но блондин был уверен в том, что выходит на какой-то новый уровень контакта с этим неизвестным, но очень сильным парнем с жутковатой судьбой. За него Юнги становилось страшно так же сильно, как за любого из друзей. И нет. Парень был неправ. За близких людей страшно в любом, даже самом известном и заученном наизусть ужасном сценарии. Почему он не знал этого? Возможно… У него не было близких людей? А за себя — за себя никогда не страшно. Это Юнги знал совершенно точно. Следующая страница.       «Если бабочка будет биться о края банки, в которой закрыта, то она погибнет быстрее. Минусы такой смерти в том, что последнее, что она увидит, будет всё та же её клетка. Ничего запоминающегося. Терпи. Не верь, не бойся, не проси. Банально, но правильно.»       Безнадёжность в текстах стала буквально физически ощутимой. «О чём ты только думаешь, J.M?» По мере того, как листов в блокноте становилось меньше, тревожность в груди у Юнги возрастала. Он мысленно прикинул количество оставшихся страниц и болезненно поморщился. Примерно треть… И не факт, что парень дописал до последней страницы. Блондин не верил, что его незримый собеседник смог бы выдержать в таком состоянии достаточно долго без посторонней помощи, и буквально только что он отказался её просить. «Блять», — ёмко прокомментировал Юнги, снова перелистывая.       «Бензин керосина не слаще. Но у меня есть неделя на раздумья.»       Едва ли не самая конкретная запись за всё это время. Только сейчас Юнги смог до конца осознать смысл этого дневника. Он знал, к чему всё идёт, но всё ещё продолжал надеяться, что слишком сильно ошибается. — Между чем и чем ты выбираешь? — незаметно для самого себя пробормотал он вслух. — В этой неделе совершенно нет смысла… Особенно когда прошло тридцать лет. Ты всё на той же развилке?       «Нет.»       Юнги даже не удивился такому совпадению. Он только испугался принятого тем парнем решения. Исходя из предоставленного ранее выбора, любое его решение было бы очень хреновым. Юнги беспомощно огляделся вокруг так, словно видел эту студию впервые. Он почувствовал себя так, будто ему самому даже ради прикола никакого выбора не оставили. Сидеть так дальше очень походило на оттягивание неизбежного. Внезапно захотелось выбросить блокнот к чертям, чтобы никогда не видеть последнюю страницу.       Тяжело проглотив огромный горький комок в горле, от которого подозрительно защипало в глазах и носу, Юнги перевернул следующий лист. Он не мог так же, как и все, предать этого парня. Он должен был пройти с ним до самого конца.       «Я выгляжу красиво на этих ориентировках. Больше не выхожу на улицу. Я не слабак! Просто самый большой на свете трус.» — У тебя просто нет альтернатив… — через силу ответил ему Юнги, не позволяя себе остановиться и поспешно перелистывая дальше. Когда он начал отвечать ему в настоящем времени?       «Принципиальность продлевает мучения. Я не должен бояться. Но я должен мстить в меру своих возможностей.»       «Вредина», — неприятно, но почему-то гордо улыбнулся Юнги. «Ты великолепен, правда. Но меня пугает твоя чрезмерная откровенность. Ты не любишь говорить прямо. А это значит…» — мысли блондина споткнулись и застыли. Он теперь чувствовал, что очень хорошо знает этого человека. Поймав себя на рассуждениях, что для собеседника типично, а что нетипично, Юнги сильно удивился. Шокированно облизнув губы, он решил не заострять внимание на том, каким родным стал ему этот безымянный парень за короткое время. Следующая страница оказалась вырванной.       «С днём рождения…» — было написано дальше. Юнги часто заморгал от неожиданности. День рождения? Опять? — Где же ты пропадал столько времени? — ошарашенно прошептал он.       До Юнги вдруг особенно остро дошло, что заметки не носили ежедневный характер. «Сегодня воскресенье…» — коротко отозвалось в голове. Где он был? Сколько же он терпел весь этот ад? Даже не жаловался… Делился мыслями, словно чем-то обыденным… Как так можно-то?..       «Бабочка. Как бабочка. Прямо как бабочка. Словно бабочка…»       Эти строки были очень путаными, но, по ощущениям Юнги, очень важными. Стоило только моргнуть, как перед закрытыми веками белая фигура на залитой утренним солнцем крыше легко повернулась, делая нереально прекрасный в своём изяществе пируэт. Руки темноволосого парня плавно взметнулись вверх и вновь опустились, словно крылья бабочки, а в следующее мгновение он снова пропал из виду. Юнги вздрогнул и неконтролируемо трясущимися руками судорожно перевернул следующую страницу.       Текстов больше не было. Только дата. Тринадцатое октября. Записи обрывались…       Юнги сполз по дивану на пол, роняя блокнот и почти задыхаясь. Неудержимо хотелось кричать, просто орать от невыносимой боли и безысходности. Чтобы хоть немного усмирить рвущий сердце на части ужас, Юнги доставал из всех доступных ему уголков памяти каждый штрих, каждую запятую из блокнота, каждый кадр безумных, нереальных видений, но ничего не помогало. — Кто ты, блять? — шептал он сухими губами, нездорово уставившись на лежащий на полу безмолвный уже блокнот. — Скажи мне, кто ты? Я хочу знать твоё имя! Я буду помнить его лучше, чем своё, обещаю! Скажи мне, кто ты…       Но бумага больше ничего не могла ему поведать. «Твою мать!» — разъярённо мелькнуло в мыслях, когда он осознал, что не глядя швырнул подушку в собственный рабочий монитор, который, пока к нему не подходили, успел уже было переключиться в спящий режим, а теперь проснулся и обиженно пискнул. Посторонний звук словно вывел Юнги из состояния дикого транса и оцепенения. Парень смог, наконец, глубоко вдохнуть и бросился к готовому к работе компьютеру.       Юнги никогда ещё не писал ничего подобного. Звонкая, прекрасная, нежная и мелодичная музыка звенела в сердце, затрагивая каждую тонкую струну усталой души и пробуждая безгранично светлую и лёгкую тоску по чему-то несбывшемуся. Эта мелодия была… Хрустальной. Хрупкой, словно крылья бабочки.