satanized (сатанизированный)

— Нам нужно уехать, — шептала Мэри, вытаскивая вещи из шкафа и бросая их в раскрытую сумку. — Ты пугаешь ребенка. Её муж Гёнсу стоял в проеме спальни, устало придерживая переносицу. — Лучше родной матери испугается, чем этой ереси! Она кивнула на окно, отправляя очередное платье в сумку, и промахнулась. Мэри замерла. Медленно опустилась на пол и закрыла лицо ладонями. Плечи дрогнули. Отец семьи обернулся на босые детские шаги. Его единственный сын стоял посреди коридора, сонный, с отпечатком подушки на щеке. — Мама, ты плачешь? — Нет, Чонгук, — сдавленно сказала мать. Мальчик подошёл к ней, молча обнял за голову и убежал обратно в комнату. — Мы лавочники, — сказал муж жене. — Мы никому не нужны. Мэри посмотрела на него долго. Её глаза казались чужими. — Именно поэтому нас и тронут, Гёнсу. Утром её не стало. Старший Чон нашёл только записку, приколотую к двери спальни: «Я не забрала сына. Нет, не сына. Я забрала его будущее. Прости.

Мэри».

Прочитав, он сжег ее в печи. Детские шаги послышались из коридора. Чонгук проснулся.

Тринадцать лет спустя. Осень 1779 года.

Империя Соларис любила свет. Фонари горели всю ночь, чтобы ни одна тень не смела прятаться по углам. — Отец. Голос сына выдернул его из воспоминаний. Чонгук стоял в дверях, кутаясь в старый отцовский шарф. Свет лампы падал на его лицо, высвечивая шрам на лбу. — Ты снова не спишь, — юноша подошёл ближе. — Думаешь о ней? Отец молчал. — Я схожу к Стэнли, — сказал сын, отворачиваясь. — Гарольд пообещал прийти. — С этим… canis imperatorius*? — Он мой друг. Гёнсу хотел возразить. Хотел сказать, что друзей у них больше нет, что каждый, кто носит форму Соларис, однажды предаст. Но вместо этого лишь кивнул: — К одиннадцати будь дома. Дверь тихо щёлкнула. Гёнсу остался один. Достал из-за пазухи старую фотографию: ту, где они втроём, ещё до всего. Мэри смеётся, Чонгук маленький, у него ещё нет печати. — Лавочник… — прошептал он в пустоту. В окно постучал ворон. Эрен, как всегда, без приглашения. Ручной ворон, домашний.