satanized (сатанизированный)

Кровь и мята

Пройдя через главную площадь и свернув в переулки, Чон добрался до харчевни старого Стэнли. В нос ударило запахом жареного мяса и сдобы. Дорого, вкусно, не для его кармана. Он сглотнул и вошёл. Юноша зашёл в уборную и наконец решился открыть лицо. Проклял свой выход из дома в такой грязный вечер. Чонгук глянул в мутное зеркало и поправил чёлку. Она вечно лезет на глаза, но заколоть назад он не может, ведь тогда из-под волос выглянет печать. Он поморщился: себе, вечеру, всему сразу. Умылся, фыркнул от запаха воды и вышел. — Две кружки эля… больших! — он стукнул по лакированной барной стойке. Огляделся, выискивая знакомую светлую макушку. — Двадцать один-то есть, красотка? — проворчали сбоку. — Ха, а то! — фыркнул он, оборачиваясь. — Чонгук! Извини, не узнал… Отцу привет, — тихо произнёс старый Стэнли. Дряхлый, жирный. Он неловко замялся, отводя взгляд от кудрявых волос — и от стыда, что спутал его с девчонкой. Чон кивнул, рассчитался и забрал кружки. Так и не найдя друга в толпе пьяниц, он сел за свободный стол и наконец позволил себе расслабиться. Эмоции дня, напряжение, тревога — всё это отступило на задний план. Незадолго подошел его друг - Гарольд Мюллер и уже устроился напротив, снимая перчатки и пальто. — Гарри! Как я рад тебя видеть! — не сдержался юноша. Чон пододвинул к нему кружку. Гарольд кивнул, но сразу пить не стал, присматривался к другу. И в голубых глазах читалось то ли жалость, то ли страх. — Ты бы спрятал это, — Гарри наконец отпил пиво, конечно, не самое лучшее, но после смены пойдет. Он ткнул пальцем в свой лоб. Чонгук пригладил чёлку, закрывая печать: перевёрнутую звезду в окружности. И пока на Гарольде сидела форма, как влитая, а на фуражке — ни пятнышка, на плечах соларские погоны: золотые лучи большого солнца. Таким, как его друг, раздавали путевки за хорошую службу на юг Империи. И это почему-то бесило. А такому обычному жителю, чья вера немного отличалась от здешней, приходилось прятаться. — В Империи за это знаешь что? — Гарольд понизил голос до шёпота, — Вчера на площади сожгли троих. У одного тоже была метка. Сказали… сатанист. Чонгук сжал кружку так, что побелели костяшки. Промолчать. Как учил отец всё детство. Только молчать. Слова теперь стоят жизни. — Здесь больше нет общего… Есть Соларис. И есть Люксморсе. И если ты с меткой, ты автоматически… — Да хватит! — Чон ударил ладонью по липкому столу, поднимаясь на ноги. — Спасибо за эль, офицер! Он вышел, не оглядываясь. На улице моросил дождь. Фонари горели ровно, без единого мерцания. Идеальный свет идеальной Империи. Чонгук шёл быстро, почти бежал, сам не зная, куда. В голове билось: «Сожгли троих. У одного метка». Он сунул руку в карман и замер. Жетона не было. Чонгук обшарил карманы, вывернул мундир. Пусто. Холодный металл с двумя сторонами, где на лицевой стороне выбито:

JEON JUNGKOOK

DIES NATALIS: VI.VI.MDCCX

GENUS: VIR

BLOOD: O(I) Rh+

А на внутренней стороне — красуются казенные строчки:

ETERNAL DAWN

ID: ER-07-4193 PROPERTY OF THE EMPIRE

Он ненавидел его с детства, а сейчас этот ненавистный кусок металла исчез! Без него он даже не собственность. Он пустое место, которое можно стереть. Никто не спросит, как его зовут. Никто не вспомнит, что он вообще существовал. Страх поднялся из живота. Он помнил: в этом городе он живёт ровно до тех пор, пока у него есть этот кусок металла. Он бросился назад, к харчевне. Прочесал дорогу, заглянул под каждый камень. Ничего. Где-то вдали завыла сирена: коменданты начинали ночной обход. — Чёрт, чёрт, чёрт… Оставался только один путь: «Скрыться в лесу, да, и умереть там от пули в висок, и быть признанным как беженец. Гениально, Чон!» — ругался он в мыслях. Но лес действительно остается самым безопасным местом ночи. Именно там кончаются фонари и начинается ничейная земля, где вчера видели кого-то с алыми глазами. — Не думай. Просто беги, — шептал он, пытаясь отогнать панику, растекающуюся по телу. Сапоги комендантов скользили по мокрой брусчатке. Их голоса перекликались, передавая друг другу его приметы: — Метка на лбу! Сатанизированный! Ему приходилось расталкивать людей, которые упрямо двигались на него, либо он сам налетал на них. Чонгук свернул в переулок, затем в другой. Сердце колотилось в горле. Эти улицы он знал с детства, но сейчас они казались чужими. Впереди мелькнул просвет. Он рванул туда, не чувствуя ног. Ветки захлестали по лицу. Лес встретил его плотной тишиной, отчего закладывало уши. Дождь перестал, а голые ветки кустов цеплялись за одежду. Чон спотыкался о корни, падал, поднимался и снова бежал, пока ноги не подкосились. Он отряхивал на бегу ладони и брюки. Грязь попадала на лицо, но не было времени убирать это. Он рухнул на колени у старого дуба и замер. Прямо перед ним, в нескольких шагах, сидел человек. Он прислонился спиной к стволу и вытянул длинные ноги в дорогих, но изодранных сапогах. Драповое пальто, мокрое насквозь, волосы темные. Лицо бледное, почти прозрачное, а глаза-то алые. Юноша не мог пошевелиться, ощущая как воздух вокруг этого человека был холодным. Пахло от него дорогими духами с нотами пачули и розового перца, кажется. — Заблудился? — спросили его. Голос тихий, сухой. — Жетон… — выдохнул Чонгук, не понимая, зачем говорит это незнакомцу, — Я потерял жетон. Алые глаза моргнули. Незнакомец усмехнулся одними уголками губ. — В Империи говорят: потерял жетон — потерял душу. Чон сжал челюсть. Его пробрала крупная дрожь. Чонгук был ребёнком сатанистов. Тех, кто добровольно отдал его в руки тьмы. Но сейчас, в этом лесу, когда от него осталось только имя, которое никто не вспомнит, слово «душа» вдруг обрело вес. — Я не просил проповеди, — грубо сцедил юноша, поднимая нос выше. Мужчина хмыкнул, брезгливо оглядывая соларца с колен по макушку. — А я не просил тебя здесь падать. Чонгук хотел ответить, но сзади послышались голоса комендантов. Они шли по следу, фонарики плясали между деревьев. Незнакомец поднялся и в одно движение оказался рядом, схватил юношу за запястье холодными пальцами. — Доверься, — шепнул он. Чонгук не пытался вырваться. Просто знал: если умрет сегодня, значит, так суждено. Значит, таков закон. Он не знал этого человека. Не знал, зачем тот его спасает. Но за спиной были коменданты, а впереди только темнота. И он выбрал темноту, поддаваясь искушению.