И станет звездой актёр бродячего цирка

1926 год. Светлые фиолетовые глаза были опущены куда-то вниз — земля под плотно перемотанными бинтами стопами отдавала холодом. Даже так из-под белёсой кожи ног неестественно выступали косточки. Холод. Он окутывал его всего, казалось, всю жизнь. Тонкий синтетический костюм совсем не грел покалеченное тело, и Николай всячески съёживался, чтобы тот не пробрался глубже, к душе. Небольшая печка грела слабо, наверное, кончались дрова. Он был достаточно сильным, чтобы выдержать всё, что происходило, но с каждым днём тлел всё больше. Может, это конец?  Середина осени в американском городке выдалась неимоверно зябкой и морозной, ледяной ветер сковывал движения и заставлял закрываться руками, лишь бы не продуло. Любая простуда могла свести в могилу, и никому не хотелось покончить с жизнью таким образом. Поэтому артисты в бродячем цирке шапито старались как можно меньше находиться на улице и обогреваться всеми возможными способами. Николай услышал приближение шагов и неуклюже подскочил с земли, отползая ближе к печке за пустой витриной. Испуганно смотрел на шторку, заменяющую дверь, когда та начала двигаться в сторону. Внутрь зашёл их администратор, человек, осуществляющий контроль над всеми артистами, Фёдор Достоевский. Он всегда был строг, поэтому хватает его за запястье и тянет на себя. — Сибусава недоволен твоим отсутствием. Почему ты прячешься? Почему я должен искать тебя по всему цирку?  Николай стонет от боли и пытается вырваться, чтобы подняться самому. От упоминания имени по спине пробежал холодок. Глаза непроизвольно слезятся, и он зажмуривается, наконец выпутываясь из чужих рук.  Опирается на стенку, шипит, но доходит до старенькой коляски. Опускается в неё и с некоторым облегчением выдыхает. Его стопы босы и грязны. Места, свободные от бинтов и тряпок, покрыты синеватыми гематомами. Сейчас они трясутся и болят сильнее обычного, но Гоголь чувствует себя лучше. Теперь ему хватает духа поднять глаза на Достоевского. Фёдор даёт Гоголю подзатыльник. Тот пару секунд, наклонившись вперёд, морщится, но после сразу же вновь поднимает глаза.  — Мне хотелось побыть одному, отец.  Он не лжёт — ему действительно хотелось найти место, где не будут слышны оглушающая музыка и глухие звуки падения безумных артистов. Гоголь хотел почувствовать себя хоть немного, но свободным от всего этого.  — Будь добр впредь находиться в поле моего зрения вместе с другими. Кстати.. Гоголь опустил глаза вниз, но лишь изображал виноватого. Это был его образ, на который велись многие. Но не Достоевский. Он понял, что это игра, однако продолжил вести свой монолог. — Как твои ноги? Уже зажили?  Мужчина смотрел на него холодно и раздражённо, но на глубине тёмных глаз скрывалась едкая усмешка. Гоголь дёрнулся и раскрыл глаза шире, щиколотки прострелило фантомной болью, как только в голове снова показались картинки того ужасного дня. — Да, почти зажили, не переживайте. Ложь. Коля пытался трогать их, и кости под кожей всё ещё шевелились, несмотря на то, что они с Осаму пытались сделать всё возможное, чтобы этого избежать. Ничего не помогает. На нём ничего не заживает нормально.  Ответил он лишь через пару долгих секунд. Поднял голову, нахмурил белые брови, всем видом показывая неприязнь общения с ним. Фёдор мимолётно перевёл взгляд на его ноги. Хмыкнув, зашёл ему за спину, беря управление коляской в свои руки. Вывез его из-за небольшого навеса, где продавали всякие сувениры и позволяли ему прятаться от шума, на улицу. — Тогда катись работать.  Гоголь тихо рассмеялся от каламбура, опустив голову вниз и скрыв отросшими пепельными волосами лицо. Достоевский удивлённо посмотрел на него, однако вскоре его взгляд стал таким же равнодушным, как всегда. У него полно работы. А этот акробат вечно всё усложняет своей гиперактивностью, даже несмотря на наказание.

***

Николай поморщился от острой боли, когда ему пришлось встать с коляски. Невольно всхлипнул, ощущения в стопах были просто невыносимыми. Он сделал первый шаг, однако тут же повалился на пол. — Чего, ноги не держат, да? — лёгкая усмешка со стороны подростка, спрыгнувшего с подвесного кольца, но за ней последовало серьёзное — Не вставай, Коль. Парень с зачёсанными назад каштановыми волосами протянул ему руку помощи, а когда Гоголь всё-таки ухватился за неё, потянул на себя, снова заставляя Николая сводить брови к переносице.  Дазай был немного ниже него, а потому Гоголю было удобно опираться на его плечи. У Осаму, вообще-то, нет репетиций сегодня, однако он всё равно волшебным образом оказался в цирке. Зачем он сюда приходит, если почти единственный имеет выбор? — Что ты здесь делаешь, Даз?  — Мне нравится наблюдать за тренировками. Это занимательно.  — Не понимаю тебя, мне вот нравятся здесь только клоуны!  — Снова ты со своими клоунами.  Гоголь рассмеялся, немного фальшиво, но иначе он и не умел. Дазай поддержал его смех, так же наигранно, и можно было почти физически прочувствовать напряжение, возросшее на арене за последние пару минут. Николе стало немного неуютно, потому он поспешил скорее уйти в более тихий угол, оперевшись на Осаму. На самом деле, шатен, похоже, и вправду переживал за него. С того дня он будто бы «случайно» оказывался рядом, когда Николай был готов упасть. Он заменял его на тренировках, потому что знал — Сибусава не позволит Гоголю долго отлёживаться даже с такими серьёзными травмами.  Николай же, в свою очередь, пытался продолжать работать. Он любил своё дело и до последнего отказывался признавать, что больше никогда не сможет прыгать с высоты и бегать по арене как раньше. Как раньше. Почему-то это осознание заставило поникнуть.  — Слушай, Коля… — Осаму сделал длинную паузу. Из-за резкой перемены настроения Гоголь почувствовал тревогу и поднял на него внимательно раскрытые глаза. Дазай, убедившись, что его слушают, продолжил. — Я пришёл попрощаться. Мы с родителями уезжаем в другой штат. Он говорил что-то ещё, но Гоголь уже не слышал. Его словно со всей силы ударили коленом в лёгкие. А потом обеими ногами по почкам, хотя Коля не знал точно, где они находятся. Дазай понимающе кивнул на его растерянный взгляд и, неловко обняв сидящего в коляске, сунул ему в руки скомканную бумажку.  — Мне пора идти, прости. Мы обязательно встретимся ещё, обещаю. Его образ расплылся перед глазами, растворился в нависших над ним чёрных тенях. Всё вокруг вмиг стало темнее, его единственный друг исчез в большой красно-жёлтой арке, словно его никогда не существовало. Николай опустил взгляд на свои руки и развернул записку.

«Не дай поймать себя в клетку окончательно»

Никаких пояснений. Простые слова, чтобы Гоголь точно мог понять их смысл. Он не уверен, что понял, но убрал бумажку в карман шорт. Перечитает позже, когда придёт в себя.