И станет звездой актёр бродячего цирка

Август 1928. Николай в последнее время слишком много думал. Он не мог сосредоточиться ни на чём другом помимо письма. Неужели Осаму и вправду вернётся за ним? Вроде нужно радоваться и ждать встречи, но под рёбрами неприятно жгло. Плохое предчувствие, которое его ещё не подводило, сейчас стучало по черепу изнутри. Что-то было не так.  Поведение Фёдора напрягало. Теперь Коля смотрел на него совсем другими глазами — замечал мельчайшие детали и моменты, его чересчур собственнические жесты, напускное дружелюбное поведение… Гоголь раз за разом вспоминал строчки: «Тацухико убил, а Фёдор избавился от тела». Неужели это действительно он? Теперь подросток сопоставлял размытую в сознании фигуру, тащащую тело Чарли, с Фёдором. А ведь действительно похоже… И в один из дней мужчина сам устранил все недомолвки. Гоголь сидел перед столом Фёдора, глядя на него исподлобья. Тот же, по-обычному отрешённый, читал книгу, хотя его явно интересовал мальчишка напротив. Тяжесть молчания, давящая на плечи, стала совсем невыносимой, и Коля наконец заговорил. — Я всё знаю, господин Достоевский.  Мужчина, этого и добиваясь, громко захлопнул увесистую книгу и положил на стол. — И что же ты знаешь?  — Это вы убили клоуна Чарли. — подростка начало мелко трясти от нервов, и он вцепился пальцами в ткань шерстяного свитера. Где-то под кожей мерзко зачесалось. Фёдор лишь удовлетворённо усмехнулся, опираясь обеими руками на стол и становясь вмиг в три раза больше, так, что Николай боязливо ссутулился, не сводя с него взгляд оленя, попавшего под прицел. — С чего ты это взял, свет мой? — сладкий тон его речи нисколько не сочетался с безумным, диким взглядом тёмных, словно бездна ада, глаз.  — Я… я видел! — в моменте поняв, что упоминать Осаму нельзя, он почти не соврал – ведь не мог же тот человек не быть Фёдором… — Что же ты видел? — мужчина продолжал снисходительно улыбаться, ведя себя совершенно не так, как предполагал Николай. Словно это он сейчас нёс какую-то бессмыслицу. Однако, собрав всю волю в кулак, клоун продолжил: — Я видел, как Вы избавлялись от тела.  Достоевский удивлённо приподнял брови, уже натурально скалясь. Он наклонился ещё ближе. Повеяло могильным холодом. — Мы с господином Сибусавой не причастны к смерти клоуна Чарли Тейка, и я могу легко это доказать, ангел мой.  Николай молчал, с недоверием глядя на него, и Достоевский продолжил: — Не хотел тебе этого говорить, милый, ведь я видел, как вы были близки… он наложил на себя руки.  На Николая обрушилось ведро холодной воды. Сердце забилось чаще, а бледные губы задрожали. — Нет! Как вы можете это доказать?  — У него был маниакально-депрессивный психоз . Думаю, ты и сам замечал цикличные перемены в его настроении. Гоголь застыл, как следует вспоминая все события до злосчастного дня. — Но он не мог… он обещал научить меня свистеть накануне!  — Вы ведь виделись с ним последний раз двадцать третьего мая, не так ли? Потом он пропал, не появляясь ни на репетициях, ни на улицах.  — Но он был в своём трейлере…я ходил к нему. — Ничего не припоминаешь после? — Он… он прогнал меня, сказал, что не хочет видеть… До Николая начинало медленно доходить, к чему клонит Достоевский. — Именно. У него началась слишком тяжёлая депрессия, и Шибусава не смог найти ему нужные лекарства. Я не успел.  — Но всё же, мне нужны доказательства!  — Всё может рассказать его личный дневник, который он вёл до самой смерти. Фёдор достал из ящика стола небольшую записную книжку. Некоторые её страницы выступали, не в силах сдерживать порывы боли писателя, пожелтели от времени и солнечных лучей. Ободранная и непримечательная кожаная обложка несла в себе секреты только одного человека. Впрочем, его уже нет в живых, так что ничего страшного, если его прочтут без спроса, не так ли? Николай помедлил, прежде чем открыть его личный дневник, ведь в груди ещё теплилось уважение к названному отцу. Но одновременно с этим он хотел узнать правду.  «Думаю, он бы не был против…» Книжка хрустнула, старый клей частично осыпался на стол. Перед Гоголем предстала первая страница; карандаш, которым заполнялся весь дневник, немного смазался, но причудливо изогнутые буквы ещё можно было прочесть. Первая дата сверху: 1911/3/8. Время начала его работы в этом цирке.  Пока что не было ничего необычного, Чарли описывал свои будни, мысли и переживания. Но с каждой страницей записи становились всё более небрежными и слабо похожими на его обычное поведение. Гоголь пролистал сразу до его собственного появления в цирке, потому что, признаться честно, было любопытно узнать, что клоун писал про него.  1918/7/14 «Привезли в наше гнездо нового птенца. Николя Гоголь. Похож на аиста – весь белый, ресницы, брови, волосы. Совсем маленький ещё, годов пяти, но смелый. Не знаю, откуда Ф. его забрал. Должен стать акробатом. Думаю, у него большое будущее.» 1920/1/6 «Сыграли рождественские номера, пока отдыхаем. Николя подрос, быстро учится держаться на турнике. Стал липнуть ко мне.» Подросток не смог сдержать улыбки, читая это. Да, это было очень похоже на стиль Чарли. Он хотел прочитать ещё, но Фёдор сказал пролистать почти до конца. Даже почерк стал меняться, как будто у писателя вообще не было сил. Еле читаемые хаотичные записи с сильными пробелами во времени. 1925/2/12 «Устал от всего. Это снова происходит. Ничего не хочется делать. Улыбаюсь и смеюсь через силу. Николай надеется на меня, но я не могу. Я плохой пример для него. Всем будет лучше без меня. Хочу сделать с собой что-то очень плохое. Бог меня не простит.» — Читай дальше. — Достоевский сам перевернул страницу.  1925/5/2 «Чувствую так много энергии. Нужно многому научить Николя. Он такой хороший и умный мальчик. Солнце просто прекрасно сегодня. Так хочется жить» 1925/5/7 «Взял себе больше работы. Теперь ставлю номера ещё и акробатам. Придумал собственную новую программу. Вообще не хочу спать, во мне кипит вдохновение. И почему я так себя ненавидел?» 1925/6/3 «Жить невыносимо. Тяжело даже взять карандаш. Мысль не складывается. Мир снова сереет. Чувствую сильную вину перед Николе. Раздражают зрители, сегодня сорвался на молодую семью. Я ненавижу себя. Хочу умереть. Николя справится без меня. Уже второй день не выхожу на репетиции. Не хочу больше.» Перед последней записью в дневнике Гоголь затрясся, не решаясь перевернуть страницу. Фёдор проявил сострадание и выждал несколько минут, прежде чем всё же открыть её. Текст был написан аккуратнее, пусть и тоже с некоторой небрежностью.  1925/6/6 «Хорошая дата. Я решил покончить со всем. Чувствую предвкушение. Верёвка лежит передо мной. Сейчас уже ночь. Снаружи тихо. Не знаю, кто займёт моё место. Мне всё равно. Николя справится. Он сильнее, чем я.  Моя жизнь была полна боли. Я не принёс пользу. Прости Господь меня за этот грех. Прощайте» Николай замер, пустым взглядом окидывая страницу. В голове застыло одно «Прощайте», сказанное его голосом. Неужели он действительно так мучился последние дни? Нет… судя по записям, его состояние напоминало маятник. Но до этого Николай считал это обычной чертой характера.  Так получается, Дазай соврал? Почему он написал, что Чарли убили Достоевский и Тацухико? Какой в этом смысл?  В любом случае, Коля сейчас склонялся к версии мужчины, ведь у Осаму не было доказательств. Потом они встретятся, и он обязательно обо всём его расспросит… Достоевский встал со своего места и зашёл за спину. Николай не дрогнул. Кажется, что можно было услышать треск – хрупкое стеклянное сердце мальчика разлетелось на куски. Николай потеряно наклонил голову. Белая чёлка закрыла вмиг покрасневшее лицо. Мужчина успокаивающе гладил по плечам, шепча: — Он повесился на дереве у самого забора. Я нашёл его только под утро, когда не обнаружил его в трейлере. Не хотел, чтобы все видели тело, поэтому постарался аккуратно перетащить, чтобы похоронить в земле, но, видимо, не слишком успешно. Ты не виноват. Он упокоен, я помолился за него. Его душа не останется на земле. Гоголь быстро дышал, не в силах сдерживать истерику. Он думал, что разучился плакать, но сейчас он зарыдал. Горячие слёзы защекотали щёки, падая на сжатые добела кулаки и тёмную холщовую ткань штанов. Почва ушла из-под ног. Голова закружилась. Лишь Фёдор продолжал держать, не давая Николаю упасть в бездну вслед за его отцом.  А дальше он ничего не помнил. 

🕊️

Сигма стал отстранённым. Он старался не показывать этого, но Николай видел, чувствовал напряжение, возросшее между ними. Невозможно было не заметить изменения в поведении мальчика, однако он всё ещё отказывался говорить любые подробности. Похоже, нужно было принимать какие-то меры, иначе это выльется во что-то куда более серьёзное, чем в обычный подростковый кризис.  Николаю было страшно снова остаться одному. Он не плакал, ведь глаза потом ещё долго жгло, а лицо становилось опухшим – просто сидел в своём излюбленном месте, в углу небольшой палатки со сладостями. Тоска сжала сердце своими крепкими тисками, не давая чувствовать ничего иного, кроме бесконечного одиночества. И даже так он пытался забыться в работе, раздавая себя по частям глумливой публике. Однако совсем скоро пришло осознание, что его медленно отодвигают на второй план.  Ранее любимый и не обделённый чужим вниманием, клоун чувствовал перемены особенно остро. Где бы они ни выступали и когда – апрель, май, июнь, август, десяток старых-новых городов и штатов – везде аплодировали куда громче новомодным уродцам. Несмотря на то, что Николай всё ещё являлся белоснежным ангелом, он день за днём становился слишком обычным на фоне более выраженных аномалий. Тот умалишённый, Шлитци, которого он увидел самым первым, оказался на удивление способным. Пусть недоразвитость его мозга была очевидна, он мог запоминать незамысловатые номера и даже проявлять инициативу. Уже в новом городе Гоголь познакомился и с другими особенными.  Неровно обстриженный белокурый мальчишка с одной чёрной прядью – удивительное чудо генетики. Красивые, мягкие черты лица, похожие на эльфийские. Маленький подбородок, рост, вес – в свои восемь, кажется,  он выглядел максимум на пять. Интересен был и разрез глаз – необычно для их местности узкие, с завёрнутым внутрь уголком. Нос маленький, немного вздёрнутый, но самое бросающееся в глаза это, конечно же, широкая, простодушная улыбка. Наки , как его ласково прозвал кто-то из старших, был искренним, общительным ребёнком, возможно даже слишком; по гиперактивности и навязчивости он был копией Николая, помноженной на три . Даже сам клоун иногда не выдерживал его бессвязных разговоров обо всём на свете, хотя, конечно, старался. Ведь самого Гоголя никто никогда не слушал и не воспринимал всерьёз. Шоком был другой мальчик, немного постарше Наки, которого прозвали Аку. Он выгибал своё тело во все стороны, словно его кости соединяли не суставы, которые имеют свойство вылетать, а шарниры, позволяющие прокручивать ноги на триста шестьдесят градусов. Также у него словно не существовало рёбер, ведь мальчик мог сгибаться чуть больше, чем пополам, являя восторженным зрителям трюк с выходом из маленького чемодана.  Отношение к ним стало жёстче, потому что появилось гораздо больше своевольных людей. Что поделать – времена такие, ревущие двадцатые, когда взгляды меняются, но что-то должно оставаться прежним. Поэтому Достоевский и Тацухико заняли позицию по известному правилу: «Лучшая защита – нападение», дабы пресечь любые протесты слуг искусства. Впрочем, те, кто здесь давно, особо не рыпались – Цирк стал их домом с незапамятных времён и идти им больше было некуда. С того момента, когда они впервые отодвинули полосатую завесу, был подписан негласный договор, отрезавший их от «нормальной жизни». Любое общение с родственниками пресекалось, хотя обычно родственников, которым бы было не наплевать, ни у кого не было. Николай ко всему прочему ощущал себя хуже не только морально, но и физически: ноги почти не беспокоили, он свыкся с хромотой и (по возможности) не травмировал их. Волновали суставы, проблемы с которыми знакомы всем, кто когда-либо серьёзно занимался подобным искусством. Несмотря на то, что подросток уже давно прекратил быть акробатом, они, словно насмехаясь, стали вылетать ещё больше, стоило ему неправильно двинуть рукой. Пусть его уже в раннем детстве научили вправлять себе абсолютно всё, эта проблема подливала в масла огонь, становясь ещё более раздражающей. К тому же, в его теле происходили некоторые… изменения, о которых он и не подозревал. Разумеется, Дадзай в своё время многое ему рассказал, ведь был старше и уже прошёл через это, однако многие вещи всё равно стали открытием. Но об этом чуть позже, ведь сейчас нас волнует другое… Господин Достоевский вошёл в кураж из-за увеличившейся почти в два раза прибыли. Жадный до невозможного человек, мнимо называющийся христианином. Так что график работа-отдых (который и без того был ужасный) сместился ещё сильнее в пользу первого. Теперь они были по-настоящему заводными лошадками, которых можно было запрягать сколько угодно, пока они не рухнут бездыханно от изнеможения. Впрочем, сэр Тацу был не лучше – несостоявшийся в карьере безумный учёный, выбравший работу поближе к брошенным на произвол судьбы детям. По большей мере ему было плевать на материальное, он предпочитал наслаждение духовное, раз за разом увеличивая дозу жестокости в попытках заполнить пустоту внутри себя.  Козлами отпущения, как заведено, становятся слабые. Не только в физическом плане – духом тоже считается. Те, у кого не успел сформироваться хоть какой-то внутренний стержень до того, как они попали в лапы к этим двум мужчинам. А дальше два варианта развития событий – либо паук впрыскивает свой яд, растворяя жертву, либо она даёт отпор. Но есть ещё третий вариант – жертва сначала даёт отпор, а потом возвращается к пауку по собственной воле (или почти…). Клоун Коко привык к унижениям. Когда ты играешь на арене перед большим количеством людей, невозможно, чтобы все из них остались довольны. Гоголь привык, что ему нет места среди нормальных людей. Ведь он существует для них, они не на равных. Не будет зрителей – не будет Цирка. И в попытках угодить людям иногда приходится идти на всякое, но самое очевидное – на потерю собственной личности. Хотя была ли она у него хоть когда-то? Люди смеются над клоунами, считая их недалёкими дурачками, но это им простительно. В глубине души Коля понимал, что не пожелал бы никому подобной судьбы. Быть клоуном – невероятно тяжело. Никто не справлялся с этой ролью лучше Чарли. Очень не хватало тепла. Несмотря на то, что за окном уже вовсю цвели деревья, а солнце светило чуть ли не до поздней ночи, подросток закутывался во всевозможные одеяла, чтобы хоть немного согреться. В их общем трейлере теперь было пыльно, стекло керосиновой лампы замутнилось и закоптело. Никому здесь не нужен был свет. Флейтист всё также сидел на краю арены и наигрывал неторопливую мелодию. Его музыка позволяла отвлечься, забыться в непоседливых нотах, окунуться в совершенно другой мир, в котором не было боли, тоски и тревоги.  Агата танцевала под его песни, натягивая тяжёлые полотна так легко, словно они были сделаны из муслина. Неуклюжий карлик с утиной походкой (кретинизм) хлопал в ладоши и заворожённо смотрел вверх, на парящую под куполом гимнастку.  Сигма тихонько плакал в углу трейлера, когда был один, чтобы никто не увидел его слёз. В последнее время, спустя год после инцидента с Николаем, после которого они стали общаться намного реже, болезненные воспоминания о далёком прошлом начали возвращаться. Иногда они всплывали в виде слишком реалистичных снов, после которых мальчик просыпался с ощущением грязи на своём теле и совершенным опустошением. Часто — когда он сталкивался с чем-то похожим в настоящем. Это было хуже, ведь тогда он полностью вылетал из реальности и окунался в другую, подёрнутую дымкой забвения.  Тогда его словно пробивал ток. Виски начинали яростно пульсировать, сердце биться чаще, а зрение затуманиваться. Глаза предательски жгло, лёгкие сжимались, заставляя задыхаться… Наверняка он в эти моменты выглядел ужасно — покрасневшее лицо, выступающий пот, кашель и полностью расфокусированный взгляд. Едва ли отличается от уродов. Когда Сигма был с Тацухико, всё успокаивалось. Когда мальчик читал вслух перед ним, когда они говорили о книгах — все прочие мысли исчезали из головы. Находиться в отдалённом трейлере было приятно, хотя Сигма всё же иногда шугался, когда мужчина подходил сзади, касался его плеч, проводил длинной узкой ладонью по спине… Тогда вдоль позвоночника прокатывалась дрожь, а внизу живота наоборот разливалось жжение. В моменте появлялся ком в горле и ступор — но они скоро проходили, и мальчик перестал придавать этому значение. 

По крайней мере, он был кому-то нужен. 

Понятное дело, что Николай был его самым близким другом, но он был весьма поверхностен и очень мало знал о мире. Почти не умел читать и тем более писать, не знал большинство сложных слов, только те, которые встречались часто в представлениях или речи других. Хотя Гоголю наверняка было интересно слушать его, что он и делал, подперев обе щеки  кулаками, Сигме хотелось большего. Сибусава не только слушал, но и по-наставнически поправлял его, объяснял непонятные вещи, рассказывал много дополнительного. Благодаря ему Сигма отдавал всего себя не только воздушной гимнастике, но и новым знаниям. Без Тацухико он бы давно забыл более сложные вещи, чем просто предложения и элементарная грамотность. (Хотя и с той у артистов цирка были проблемы) Всё в жизни циклично, это известно всем, однако в последнее время Николай стал замечать ещё больше совпадений. Чувство, что всё это уже происходило, не покидало.  В один из вечеров ему пришлось задержаться в шатре, потому что возвращаться в пронизанный холодом трейлер совсем не хотелось. Здесь пахло сеном, попкорном и немного животными (те, кто бывал в зоопарке, знают этот запах). Николай задумчиво ходил по пустой сейчас арене, разговаривая сам с собой. Кажется, он начинал медленно сходить с ума.  Как вдруг он услышал приглушённый крик. Он был похож на крик мартышки, которую теперь держали в клетке прямо в гримёрке, и не был чем-то необычным, однако что-то побудило его пойти проверить. К тому же, ему нравилась Марта – так забавно прозвали обезьянку. Почему бы не скрасить своё одиночество? Перед тем, как отодвинуть тёмно-красную шторку, он помедлил; рука замерла в воздухе, потому что он услышал чьё-то присутствие внутри. Аккуратно заглянул в щель сбоку, чтобы не выдать себя. Хотя казалось бы, кто чужой будет прятаться в гримёрке? Но тревога не оставляла. Внутри была темнота, разбавляемая только приглушённым жёлтым светом керосиновой лампы, и первым, что он увидел, были двуцветные волосы. Следующим – голая узкая спина, которую крепко обхватывали большие мужские руки. Позади был, несомненно, Сибусава. Он что-то шептал, наклонившись к уху, и мягко целовал заалевшие от смущения щёки. Николай пригляделся: глаза Сигмы прикрыты, руки напряжённо цепляются за плечи мужчины. Он сидит у него на коленях. Он сидит у Тацухико на коленях полуобнажённый, прижимается к нему и позволяет себя трогать. Мужчина не прекращает – Гоголь видит, как его пальцы забираются под обтягивающие брюки, как вожделенно он смотрит, как его зубы обхватывают мочку уха, оттягивают… Это просто отвратительно. Внизу живота скручиваются змеи, как же Николай боится… и одновременно злится. Рука, до этого занесённая, резко одёргивает шторку. Сигма резко вздрагивает, издавая испуганный «ох!», но Сибусава не даёт двинуться, сжимая свои руки на талии сильнее. Мужчина замирает, но не отстраняется. Лишь поворачивает к незваному гостю голову и с лёгкой усмешкой спрашивает: — Что-то забыл здесь?  Гоголь на секунду стоит в ступоре от такого простого вопроса. Как будто всё нормально.  — Отпустите его.  — Я его не держу, — улыбается шире, проводя острым носом вдоль мальчишечьей щеки. Сигма молчит. — но, если он, конечно, хочет уйти… Николай в ужасе распахивает глаза, когда не слышит ответа. Мальчик даже не смотрит на него, стыдливо пряча лицо в седых волосах.  — Скажи что-нибудь!  Лишь спустя минуту раздаётся сдавленный, тихий голос: — Я… не хочу. Коль, всё нормально, просто… уходи.  — Но… — кидает растерянный и одновременно злой взгляд на довольного Сибусаву. — он промыл тебе мозги!  — Уходи, Коля. Я не хочу тебя здесь видеть. — было видно, как Сигме тяжело произносить эти слова. Прекрасные серые глаза заслезились, и Тацухико прижал его ещё ближе, утешающе гладя по волосам.  Губы клоуна затряслись. Он сжал кулаки, делая рывок вперёд, но резко остановился в метре, когда мужчина глянул на него так угрожающе, так холодно, что повеяло самой смертью. Ноги прострелило болью. Николай выронил трость и присел обессиленно, закрывая лицо рукой. Сердце закололо в обиде. — Иди спать, Николай. Тебе нужен отдых. 

🕊️

Февраль 1928. Мир вокруг стал сереть. Слишком многое обрушилось на плечи бедного Николая.  Дни пролетали незаметно, Сигма старался делать вид, что всё нормально, но отстранялся, а самого Гоголя больше оттесняли на второй план. Слишком обычный. Слишком обычный. Слишком… Зима окончательно заморозила его сердце. Красивые деревья вокруг, глубокие сугробы снега вдоль дороги и узоры мороза на стекле. Николай, раньше любивший это время года за Рождество, поймал себя на мысли, что хочет умереть. Просто лечь в снег, чувствуя его мягкое дыхание, и уснуть навсегда. Он ведь сам был снегом – весь белый. Так почему бы не слиться с природой? Одну надежду он лелеял – Осаму. Тот может и соврал в письме, однако Гоголь не сомневался, что тот найдёт его. Они встретятся в одном из городов и Дазай поможет ему сбежать. Николай заберёт Сигму из лап Сибусавы, и всё будет хорошо. Будет же…? Что-то не давало покоя. Едва наступил ноябрь, выручки Цирка упали, и тревога тяжёлым грузом осела в сердце. Кошмары с одним и тем же сюжетом стали сниться каждую ночь – он бежит со сцены, но вокруг сплошная разруха. Посреди комнаты – глубокая дыра. Силуэт Сибусавы, ломающий ему ноги. И Сигма, рот которого разрезан и истекает кровью.  Только нечто сейчас отличалось – помимо хруста и ужасной боли, теперь и на руках Николая кровь. Чёрная в полутьме, она вязким теплом обнимает запястья, доходит до локтей… Гоголь чувствует её везде. Мокрая одежда липнет к телу, сдавливает грудь, не давая сделать глубокий вдох, связывает… он не просыпается. Он не может проснуться. В ушах звенит собственный крик, чужие голоса сливаются в адскую какофонию, сердце яростно стучит; перед глазами тёмные пятна и его лицо. Силуэт расплывается… Николай вскакивает с кровати среди ночи, всё ещё чувствуя тепло и вязкость крови на своём теле. Его ночная рубашка мокрая от пота, а по щекам бегут дорожки слёз. Образ Сигмы застыл в голове намертво, и даже проснувшись он всё ещё видел его. Такой осязаемый и реальный, что можно было прикоснуться… Берцовые кости болели, потому что их придавили к тонкому матрасу несколько упавших тяжёлых костюмов. В трейлере, который обычно продувало, было ужасно душно. Николай осмотрел озарённое лунным светом помещение: ещё один артист похрапывал в углу, как обычно, но Сигмы не было. Его постель была заправлена. Еле как отойдя от кошмара, подросток тихо поднялся с раскладушки. Пол раздражённо скрипнул, по обнажённым стопам пронёсся сквозняк. Судя по свету за окном, время близилось к рассвету. Птичка, которой в последние недели недоставало тепла и внимания, громко чирикнула и прильнула к клетке, словно специально ждала, когда Коля проснётся. Он же выпустил её из старенькой изящной клетки и ласково пригладил, когда гаичка прильнула к тёплым рукам.  Нужно было прогуляться, ведь сон утёк вместе с образом изувеченного лица. Николай надел ботинки, брюки и тёплый вязаный свитер в полоску, с которым в последнее время совсем не расставался. Ну и сверху, конечно, пальто.  Ветер тут же спутал волосы, которые Николай не стал собирать. Закутался поплотнее, чувствуя невиданное до этого… спокойствие. Холод и влажный снег, смешавшийся с грязью под ногами забирали из головы всю тревогу и дрянные мысли. Сейчас он не ощущал ничего, сливаясь со спящей природой.  Деревья причудливо изгибались под слабым лунным светом, и он мог поклясться, что они тянули к нему свои ветви наподобие рук. Он прошёл меж них, минуя все остальные затихшие вагончики, и внезапно наткнулся на него.  Стоявшее поодаль от других у самой дороги, это дерево было особенным. Вавилонская плакучая ива своими изогнутыми ветвями раскинулась минимум на тридцать два фута в ширину. Вечнозелёные листья её свисали почти до самой земли, скрывая мощный многолетний ствол. Гоголь замер, превратившись в каменную статую, словно увидел Горгону. Именно на таком дереве по словам Фёдора повесился весёлый клоун Чарли.  Николай подошёл ближе, неизбежно увязая в грязи. Отмёрзшие пальцы коснулись неровной ветви, находящейся на достаточном расстоянии, чтобы оторваться от земли. В горле встал ком от накативших воспоминаний о нём; Никола всё ещё не мог понять, как Чарли мог это сделать. Это совсем не вязалось с его образом… но, наверное, это всегда так: самые смешные и добрые люди на самом деле глубоко несчастны.  Руки онемели, но он продолжал прижиматься к холодному стволу дерева. Слёз не было. В груди засела лишь тяжёлая пустота. Ива словно понимала его боль и плакала, качая своими листьями на ветру. Ветви её сокрыли угловатую фигуру подростка; они гладили по волосам, обнимали, и Николай даже в какой-то момент разобрал в их шелесте материнское: «я рядом», которого ему так не хватало в этом злосчастном месте. Он не знал, сколько простоял так, совсем выпав из реальности, но очнулся когда уже начало светать. Коля поблагодарил дерево за поддержку и, засунув побелевшие руки в карманы, отправился назад. Цирковая труппа потихоньку просыпалась. 

🕊️

Весь день мучила сонливость. Николай откровенно витал в облаках и никак не мог сфокусироваться, за что не один раз получил от Фёдора. Когда же даже булавы начали падать мимо рук, разлетаясь по всей арене, мужчина схватил его за предплечье. — Достаточно на сегодня. Ты совсем ни на что не годен. Отправляйся к господину Сибусаве – он найдёт что-нибудь для концентрации. — Простите, сэр… — по-привычке хотел оправдаться, но осёкся, увидев не терпящий возражений взгляд. По спине прокатился холодок: господин Тацухико точно накажет его как-нибудь изощрённо… Дальний трейлер как обычно встретил ледяным равнодушием. Пусть сегодня было солнце, и земля оттаяла, Гоголь чувствовал себя как в могиле. Мертвенный холод.  Он долго мешкал, прежде чем всё же постучать. В голове долго теплилась надежда, что Тацухико просто не захочет с ним возиться, как всегда погружённый в тоску и отрешённый, однако она с треском разломилась, ведь у седовласого мужчины в глазах сверкал нездоровый огонь. Николай боязливо сглотнул: в прошлый раз этот блеск закончился не очень.  — Проходи, не стесняйся. — в тёплом свете нескольких керосиновых ламп блеснул оскал. Николай не стал отводить взгляд и, строя из себя смелого, зашёл в прохладный вагончик. Внутри было тихо, лишь лёгкое потрескивание дров в переносной печке. Совсем маленькая кухонька и отделённая перегородкой «спальня». На деле – комната пыток безумного учёного. Тацухико обычно дружелюбием и гостеприимностью не отличался, но сейчас в нём словно что-то перемкнуло; он мягко коснулся плеч Николая, подводя его к столу, на котором стоял посвистывающий чайник. Мужчина разлил вскипячённую воду по подготовленным чашкам с парой листьев заварки. Гоголь не мог скрыть удивления, глядя на всё это… слишком, слишком подозрительно. Но отказаться – значит навлечь на себя лишний гнев. Николай прекрасно знал, что взрослые очень не любят, когда им отказывают.  — Спасибо. — согрел замёрзшие пальцы об тонкую керамическую чашку с изображением клоуна. Воспоминания снова накатили, и Коля не выдержал, — господин Сибусава, это правда что Вы помогали Чарли с его… расстройством?  В тёмных глазах, отливающих красным, мелькнуло удивление. Всего на секунду, прежде, чем снова смениться привычными апатией и безумием.  — Ах, Фёдор всё-таки рассказал тебе… что ж, это правда. В периоды мании я никак не мог ему помочь, однако в периоды депрессии я старался найти для него что-то, что уравновесило бы его.  Гоголь лишь кивнул, отводя взгляд.  — Идём. — фигура длинноволосого мужчины скрылась за стенкой, и подросток последовал за ним. То, что открылось ему там, заставило схватиться за шкаф. У Сибусавы всегда пахло… специфически: медикаментами, сладковатым формалином и чем-то ещё, не поддающимся описанию.  Взгляд отказывался фокусироваться на центре комнаты, но Гоголю хватило и секунды, чтобы понять. Сигма. Сигма сидит на стуле, его руки и ноги привязаны так, что он совсем не может пошевелиться. Но важнее было его состояние: полуприкрытые глаза, смотрящие куда-то в пустоту, сухие бледные губы, быстро ловящие воздух, запрокинутая голова. Он явно был не в себе. Тацухико же был доволен, наблюдая. Он положил свою тяжёлую, как у хищника когтистую руку на его голову, усаживая напротив. Николай был так потрясён, что не заметил, как его собственные руки оказались привязаны к подлокотникам.  — Что происходит, господин!? Все молчали, и в тишине этой можно было различить только сбитое дыхание и лихорадочные полустоны Сигмы. Своими пересохшими губами он тщетно пытался что-то вымолвить, пока постепенно приходил в себя. Тацухико тут же оказался ближе, успокаивающе гладя по щеке и параллельно второй рукой набирая что-то в шприц.  — Подождите! Что Вы делаете? Что Вы ему вводите? — Слишком много вопросов, Коленька. Не тревожь его своими воскликами. — Тогда объясните! Мужчина вздохнул и ввёл тонкую иглу в шею мальчика. Тот едва дрогнул и затрепетал, словно птенец, что-то бессвязное.  — Это обезболивающее, всё хорошо, — пальцы мужчины накрыли его глаза, прикрывая. Потом скользнули вдоль аккуратного носа и по припухлым сжатым губам. — ну же, улыбнись. — растянул пальцами уголки в подобие улыбки, хотя в сочетании с покрывшимся красными пятнами лицом и закатанными глазами это выглядело совсем невесело… Сигма был похож на куклу, не имеющей контроля над своим телом. Хотя почему похож? Он ей и являлся.  Гоголь резко отвёл взгляд. Его самого начинало мутить от одного лишь зрелища. Зацепился за письменный стол, заваленный какими-то чертежами и инструментами. Дешёвое дерево опасно прогибалось под стопкой книг, которые лежали не только поверх бумаг, а ещё и на полу, подпирая одну из ножек. Вокруг макеты и шитые куклы-пустышки. Много плакатов с прошлогодних шоу, где-то ободранных и перечёркнутых. Под керосиновой лампой было что-то пролито. Именно в её свете Николай смог различить крупное название самой выделяющейся книги: «Человек, который смеётся». Сигма что-то рассказывал о её сюжете, но кроме того, что у главного героя там порезан рот от уха до уха, Коля больше ничего не запомнил…  Внезапное осознание кольнуло сердце и кислым привкусом осело на языке. Неужели Тацухико вдохновляется? Коля тут же вернул взгляд к безумному учёному. Сигма пришёл в себя, растеряно оглядываясь. Тацухико успокаивал его, но холодный звон скальпелей не внушал ничего хорошего. Перед глазами всё поплыло; фигуры в тёплом свете ламп расплывались, теряли свои очертания и сливались в одно. Николай больше не был привязан. Он больше не наблюдал. Воспоминания накатили с новой силой, и это было хуже, чем кошмарные сны. Седовласый мужчина без лица своими огромными, сильными руками сдавливал его ноги, выкручивал суставы и стопы. Гоголь кричит, но из горла раздаются лишь хрипы, заглушаемые хрустом костей. Кажется, теперь Сигма был на его месте.  Николай приходит в себя когда мальчик боязливо пищит и громко ёрзает на старом деревянном стуле. Сибусава держит его голову, прикрепляя её толстым ремнём к спинке в области лба. Серые глаза наконец фокусируются, но не на мужчине; они, блестя от слёз, направлены на застывшую фигуру Коли. Сейчас произойдёт что-то непомерно жестокое.  Тацухико хмыкает задумчиво, когда Сигма оказывается крепко связан и не может даже повернуть голову. Он сидит к гоголю боком и, несмотря на то, что глаза начинают болеть, он держит взгляд. Сталь ножа блестит неожиданно ярко.  Сигма испуганно дёргается, когда встречается с безумными красными глазами. Одной рукой в нейлоновой перчатке Сибусава оттягивает его щёку, другой – пристраивается к уголку губ скальпелем. Сердце стучит в горле, паника стремительно накатывает, но Сигма не может пошевелиться. Его тело расслаблено из-за лекарств, которые ему ввели. Мужчина с педантичностью немца обрабатывает кожу и своё орудие, кажется, совсем не обращая внимания на загнанно дышащего подростка и пытающегося освободиться Николая.  — Сидеть, Николай, ты ведь не хочешь новых переломов?  — Пожалуйста, отпустите его… уж лучше я!  Сибусава лишь усмехается, слегка надавливая скальпелем на уголок губ, чтобы выступила первая кровь. Сигма тут же забился, пытаясь отвернуться, но тщетно; несмотря на то, что он не чувствовал боль, он отлично понимал, что происходит.  Внезапный, элегантный взмах кистью, и Сибусава, словно художник, наложил первый мазок. Тонкая кожа щеки послушно разошлась под скальпелем, по блестящему лезвию его поползли дорожки крови, слишком выделяющейся на фоне белых волос Сигмы и Тацухико. Мальчик распахнул глаза, глядя с покорностью Христа. Его губы тряслись, пока кровь продолжала течь по шее, забираясь под воротник рубашки. Кожа снизу раны оттопырилась, открывая вид на розовую внутреннюю часть щёк. Сибусава, полюбовавшись своей работой, сделал еще один надрез, чтобы рана стала шире. Сигма затрясся с новой силой, пытаясь что-то сказать, но весь рот заполнила вязкая, горячая кровь. Его самый страшный кошмар оказался явью.  Тацухико гладил его по волосам, иногда с прищуром поглядывая на Николая. На полу уже растекалась приличная багровая лужа. Теперь белизна кожи гимнаста стала нездоровой на фоне красного – красный, красный, везде один красный… Николай пытается развязать руки и сдирает кожу с запястий. По трейлеру расползается чёрный, тягучий туман. Глаза зверя, тоже красные, смотрят прямо на него. Животный страх почти парализует, но Гоголь не сдаётся. Уже плевать на возможные последствия для себя, важнее – он. От собственной беспомощности начинает тошнить. Это его персональный ад. Тацухико затягивает ремень на лбу Сигмы ещё туже, приступая ко второй щеке. Только сейчас Гоголь замечает эскиз на стене с изображением неестественно улыбающегося человека. Много эскизов с подробным анатомическим разбором. Сибусава точно готовился, и от этого становится ещё дурнее. Мальчик мычит, его лицо в таком свете сероватое и влажное. Глаза покраснели и опухли, но он больше не плачет, лишь смотрит на мужчину потеряно, словно собака, которую хозяин безжалостно выбросил на улицу.  — Ради чего Вы это делаете? Голос сиплый и почти неслышимый в нарастающих болезненных стонах и мычании мальчика. Тацухико останавливается, но лишь на секунду, чтобы бросить пронизывающий до костей взгляд.  — Ради науки. — Вы лжёте. Наука не калечит. Сибусава лишь улыбнулся многозначительно и продолжил рвать щёку ещё усерднее, словно назло; Николай понял, что это – его наказание за непослушание. Опять. Только теперь страдает не он, что было, несомненно, куда хуже и страшнее.  Мужчина закончил спустя около получаса. Он растягивал удовольствие как мог, но Сигма побледнел слишком сильно, его черты заострились, что свидетельствовало о сильной потере крови и шоке. Мальчик был без сознания.  — Ну что же ты, милый, загрустил… — непонятно кому предназначалась фраза, но Гоголь подозревал, что ему. Сибусава обвил пальцами искалеченное им же лицо и любовно поцеловал Сигму в лоб. Седые волосы паутиной окутали плечи, притягивая к себе ещё больше. После внезапно оказался рядом с Николей, рукой в чужой крови прикасаясь к его губам. Гоголь отпрянул, но во рту всё равно растёкся слабый привкус железа. Это было до того неправильно, до того грязно, что он хотел умереть прямо сейчас. — Будь паинькой. Надеюсь, ты уяснил это ещё тогда. Клоун громко сглотнул и медленно наклонил голову вперёд, почти на автомате соглашаясь. Однако светлые глаза продолжали пристально наблюдать за Сигмой. Было до ужаса страшно, ведь кровь уже залила всю нижнюю часть лица и запачкала одежду, но никак не останавливалась. Тацухико, имея хоть какие-то представления о медицине, вернулся к нему со смоченной в спирте ватой. Как же хорошо, что Сигма был без сознания, ведь Николай на своем опыте знал, насколько это больно. Но даже во сне тот вздрагивал каждый раз, когда Сибусава касался его свежих ран с едва запёкшейся кровью. Дальше было куда хуже – зашивание.

🕊️

Первым, что Сигма увидел при пробуждении, были тёплые и спокойные голубые глаза Николая. Вторым – его руки со стаканом воды и свежими бинтами. Перед глазами расплывалось, и мальчик запоздало понял, что не чувствует нижнюю часть лица. Он попытался совладать с челюстями и что-то сказать, но язык тоже парализовало. Тут и накатила паника, но Гоголь потушил разгорающийся водой своими мягкими словами. — Тише, тише, всё хорошо. Как ты себя чувствуешь?  Сигма свёл брови к переносице, приподнимаясь на локтях. Слабость одолевала и приковывала к постели. Он вообще не помнил, что произошло, и это пугало… язык всё ещё не слушался, поэтому он молча кивнул. Помимо тяжести во всём теле ничего особо не беспокоило… разве что сознание оставалось затуманенным. Николай грустно смотрел на него, пусть и старался вести себя «как обычно». На прикроватной тумбочке лежала стеклянная ампулка с морфином. Там же – многоразовый шприц. Гоголь снова перевёл взгляд: впалое, бледное лицо с неестественно заострившимися чертами. Припухшие щёки с красным ободком вокруг наложенных швов. Сигма выглядел отталкивающе, но Коля не мог отвести взгляд, и смотрел он вовсе не на ужасный, сочащийся сукровицей шрам. Он был прикован к замутнённым, словно стекло их старой керосиновой лампы, глазам. Сейчас они не пылали жизнью, а были больше похожи на талый лёд ранней весной; вокруг переливающихся на солнце льдинок скопилась дождевая вода.  Похоже, что действие мощного анальгетика начало слабеть, потому что Сигма внезапно дёрнулся, глаза его безучастно померкли, а руки, до этого спокойно лежавшие под одеялом, взмылись к лицу; Николай услышал лишь слабый болезненный стон, прежде, чем на весь вагончик раздался по-настоящему отчаянный крик.  Слёзы обожгли щёки и забрались под нити, вызывая ещё больший зуд. Сигма царапал швы, сдирая запёкшуюся кровь, словно не мог поверить, что это правда. Вместе с вернувшейся чувствительностью он обрёл способность говорить. — Дай мне зеркало!  Он был настолько потерян и напуган, что Коля не мог сопротивляться; подросток протянул ему старенькое ажурное зеркальце. Сигма думал, что у него остановится сердце. Глядя в поцарапанное стекло, он видел что-то ужасное, но точно не себя. Гоголь обеспокоено сжал его руки, мягко убирая предмет. Мальчик замер каменной статуей, пока в светлую голову клоуна ударили воспоминания. Тацухико стоит полубоком, и холодную темноту трейлера разбавляет лишь свет настольной лампы. Он обрамляет высокую фигуру, склонившуюся над бессознательным телом Сигмы. Его руки окровавлены и двигаются в замысловатом танце, натягивая эластичные нити. Николай всё ещё привязан. Он больше не может смотреть и на какое-то время теряется в полусне, пока Сибусава наконец не заканчивает. Едва затянув последний узелок шва у самого уха, мужчина оставляет подрагивающего в тревожном забытии Сигму, и снова оказывается слишком близко к Коле. Альбинос чувствует запах металла, смерти и спирта, которым учёный обрабатывал раны. Запах режет нос и заставляет проснуться. Тем временем паутина уже обвила его со всех сторон. — Изначально ты должен был достаться мне. Он говорит еле слышно, с придыханием; горячее дыхание обжигает чувствительную кожу лица. Нико поджимает губы и сдавливает пальцами древесину стула. Мужчина словно захватил весь его разум, совершенно лишая собственной воли; теперь понятно, как Сигма мог поддаться… Тацухико впивается своими невидимыми когтями в его белые волосы и оттягивает голову назад. Николай потеряно смотрит перед собой, искусывая внутреннюю сторону щеки в кровь. Мужчине не нравится, и он сжимает пальцы сильнее, прикусывая хрящ прижавшегося к виску, словно у испуганного зайца, уха. Подросток распахивает глаза, резко дёргаясь в сторону, но Сибусава кладёт свои длинные ладони на его ноги, как тогда. Отвращение вместе с жутким страхом змеями закопошились в груди.  Но неожиданно всё прекращается. Прямо рядом с трейлером раздаются тяжёлые, неспешные шаги, которые могли принадлежать только одному человеку. Николай даже отчётливо представляет высокие сапоги на небольшом каблуке, оставляющие особенные следы на сырой земле.  Тацухико резко отстранился. Отвязал его протёртые запястья и лодыжки и просто отпустил, словно ничего не было. Освободил Сигму, голова которого без удерживающего ремня безвольно повисла. Безумный учёный вколол ему ещё немного морфия и уложил на постель.  Сердце готово было вырваться из груди, когда раздался спокойный стук. Сибусава тут же открыл дверь, не дожидаясь, когда это сделает сам Достоевский. За тонкой стенкой, отделяющей «мастерскую» и кухню, раздались приглушённые голоса, но Николай, как ни старался, не мог разобрать ни слова. Внутри теплилась надежда, что Достоевский не знал о планах Сибусавы и сделает ему хотя бы выговор, однако… когда он зашёл к ним, на его лице не отобразилось ничего. Фёдор лишь бросил мимолётный взгляд на бессознательного мальчика, после чего переключил все своё внимание на Николая.  — Пойдём, ангел мой.  Его голос был таким… спокойным. Фёдор потрепал Гоголя по волосам и взял подмышки, уводя из этого проклятого места. Но равнодушие ранило ещё больше, чем скальпель. Теперь Никола понял, что двое управителей Цирка в сговоре. Сибусаву не накажут за адские пытки и изувечение. Ему вообще ничего не сделают.  — Господин Сибусава сказал, что я должен был достаться ему. Почему?  — М? Да, это правда. Изначально он вовсе подумал, что ты его родной сын. Он гонялся за тобой с самого начала, но я не дал ему искалечить тебя.  Фёдор мягко улыбнулся, коснувшись своими ледяными пальцами мягкой, заалевшей на холоде щеки. Мокрый снег липнул к ботинкам и хлюпал, пока они размеренно шли к вагончику Николая.  — До поры до времени. Вам не удалось уберечь меня.  — Я очень виню себя за это.  Кошмарная ночь растаяла восковой свечой. И как же Николай надеялся, что не только для него.