И станет звездой актёр бродячего цирка

Ему из раза в раз снился очень жуткий и странный сон. Сначала Николай выступает на арене, но только спустя время замечает, что вместо зрителей сидят безликие куклы. Подкатывает первобытный страх, и он пытается бежать за кулисы, чувствуя их стеклянный взгляд, но ноги не слушаются. Их простреливает болью, Гоголь не может ускориться, а сзади его догоняют — всеобъемлющее чувство безысходности заполняет нутро.  Николай толкает закрытые шторы там, где должен быть выход, однако натыкается на ещё одну полуразрушенную комнату. Кажется, она горела. Теперь это больше похоже на его трейлер, но скудная мебель расставлена хаотично, окон нет, как и света, но Гоголь всё отчётливо видит. Он видит и тёмную высокую фигуру, которая медленно движется на него из дальнего угла. В голове раздаётся чей-то шёпот, который диктует непонятные, исковерканные слова, и тень валит мальчика на пол. Гоголь внезапно упирается и машет руками, пытаясь отбиться от навалившейся фигуры, но не может совладать с телом. Запястья прижимают к полу, чем-то фиксируют ноги… Николай резко отворачивает голову в сторону,  потому что видит за спиной тени Сигму. Тот кажется куда старше, лет шестнадцати, стоит в углу комнаты, закрывая часть лица длинными волосами, и просто смотрит. Николаю удаётся разглядеть его лицо — оно смазанное, сочетающее в себе черты многих знакомых подростку людей, но одну деталь удаётся увидеть чётче других — разрезанный от уха до уха рот. Страшное зрелище, кровоточащий и гноящийся неаккуратный шов соединяет кожу щёк. Юноша с двуцветными волосами кричит, отчего у Николая закладывает уши.  Конец сна всегда один — он слышит оглушительный хруст и чувствует нестерпимую боль в ногах, после чего ему наконец позволяют выбраться из гнетущего, тревожного сна.    Гоголь резко просыпается, чувствуя, что постель под ним мокрая, а тело прошибает крупная дрожь. Последнее время его итак мучала бессонница, уснуть удавалось только от сильного изнеможения, когда мозг сам отключался просто чтобы тело продолжало функционировать, а тут ещё и эти кошмары. В чём причина? Возможно, новое увлечение Фёдора — собирательство всякого сброда из самых разных уголков страны, который по ночам переговаривался, безумно хохотал или стонал от боли, впрочем, в последнем Николай не сильно от них отличался. Клоун Коко всё ещё помнил, как в первый раз увидел их. Проходя мимо клетки для животных, он не смог подавить любопытство, когда услышал оттуда странные хрипы.  Отодвинув холщовую ткань, подросток застыл. В грязной клетке для животных сидел, раскачиваясь, маленький человек. Он что-то невнятно мычал и закрыл лицо руками, когда редкий луч обычно пасмурного неба попал на него. Лишь спустя несколько секунд пристального взгляда Николай понял, что было не так. Его голова была слишком маленькая и наполовину плоская, а макушку украшал тёмный жиденький хвостик. Когда Гоголь загородил собой солнце, уродец открыл лицо. Дебильное выражение, приоткрытый в широкой улыбке рот, с губ которого капала слюна, глаза, немного косящие в сторону  … всё это вызывало внутри странные чувства. Он одёрнул ткань обратно и ушёл, никому ничего не сказав. Но это было только начало. Сигма же продолжал коротать свободные вечера с Тацухико, приходя в вагончик только когда все уже спали, и не обращал внимания на появившиеся «странности» в их Цирке. Чувство одиночества поселилось в сердце, и вместе с ним — жгучая, всепоглощающая ревность. Николай не хотел отдавать его никому. Сигма был единственным, кто разбавлял похожие друг на друга дни и позволял почувствовать что-то светлое в противовес тёмным вещам Цирка и ужесточившимся наказаниям за малейшее неповиновение.  1927 год. Конец марта. Они только приехали в Майнот . Низкие дома, солнечная, но холодная погода, грязь и сомнительные личности на улицах — всё это создавало противоречивые впечатления. Гоголь, уже привыкший к постоянному холоду, закутался посильнее в несколько накидок и меховую куртку, которую ему отдал Фёдор. Тот очень кстати последнее время был занят своими новыми «игрушками», поэтому подросток был предоставлен сам себе. Небольшая задержка на ступенях, и он, не без помощи своего друга, спускается на сероватый снег.  — Холодновато тут! Ты не замёрз, Сигма? — Николай касается его порозовевшей щёки ладонью и тут же одёргивает себя. В последнее время ему хотелось быть ближе, чувствовать снова ставшее редким тепло другого человека. Фёдор был мраморной статуей, прочной и мертвенно холодной. Складывалось ощущение, что из живых людей остались лишь он и Сигма. Живые здесь надолго не задерживаются, Гоголь точно знал… — Нет, всё хорошо, — Сигма мягко улыбнулся, отворачиваясь в сторону — туда, где собирался заново большой шатёр. Громкий стук молотков и рабочие перекрики слышались даже здесь, в сотне метров. Николай улыбнулся в ответ, утягивая его в противоположную сторону, — давай погуляем немного, пока есть время! 

***

Николай чувствовал на себе строгий взгляд Достоевского даже тогда, когда обладателя этих тёмных глаз не было в поле зрения. Воспоминания о том дне преследовали его вместе с болью в ногах, и он не мог позволить себе снова допустить ошибку. Поэтому, несмотря на просьбы любопытного Сигмы, они не покидали условную территорию цирка. Холодный ветер обжигал слизистую носа и глаз, поэтому мальчики замотались шарфами плотнее. Сигма спрятал красный нос и замёрзшие руки в карманы, в то время как Николай немного ускорил хромой шаг и под удивлённый вдох младшего ухватился за толстую ветку голого дерева, подтягиваясь.  — Коля! Дурак! — гимнаст тут же побежал к нему, перехватывая поперёк туловища. Тот лишь заливисто рассмеялся, пытаясь залезть повыше. — Я соскучился по силовым… эти три месяца вообще не напрягался ведь, только сценки разыгрывал да предметами кидался! — Николай, повисев ещё немного, всё-таки дался в крепкую хватку младшего, который, спустив его на землю, легонько щёлкнул по носу. — Ауч! За что? — слезливо посмотрел на мальчика. — За всё хорошее. Твои ноги только недавно начали срастаться, а ты рискуешь! А если снова сломаешь и заражение пойдёт? Вообще без ног останешься! — он, похоже, и вправду был обеспокоен, но Николай не смог подавить смех. Защитная реакция, не более (хотя такой серьёзный Сигма, отчитывающий его на повышенных тонах, конечно, выглядел забавно).  — Ну Коля… — Да-да, прости. Я и вправду дурак. Внезапно, стоило Сигме закончить нравоучения, с соседнего дерева упала на землю птичка. Она издала тонкий вскрик, совсем как человек, и затрепыхалась в грязи, но взлететь снова не смогла. Оба мальчика вмиг замолкли, когда откуда-то издалека раздался визгливый смех и отдаляющийся топот. Тогда Сигма потянул Николая в сторону. — Мы должны посмотреть…  — Но разве она не мертва? — Гоголь сам удивился своим словам, но противиться не стал. Сигма лишь фыркнул и ускорил шаг. Гаичка, сантиметров десять размером, была очень маленькая, но боевая. Стоило Сигме протянуть руку, чтобы коснуться её перьев, она пискнула и прикусила его варежку клювом. Мальчик тут же одёрнул руку, по-щенячьи смотря на Николая. — Нужно найти что-то вроде коробки… — Сигма заозирался по сторонам, — Я принесу… минутку! Гоголь не успел моргнуть, как гимнаст уже скрылся из виду. Он мог лишь предположить, что Сигма побежал в один из трейлеров, чтобы одолжить какую-нибудь пустую коробку для вещей. Николай перевёл взгляд с мрачных деревьев обратно на птичку, сейчас больше напоминавшую трупик; силы, видимо, окончательно покинули её. Он присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть повреждение. — Ох, бедная! Кажется, тебе подбили крылышко… — разглядеть что-то было сложно, но Гоголь всё-таки заметил небольшое количество крови. — надеюсь, рана несерьёзная. Не переживай, мы поможем тебе и ты обязательно сможешь летать снова! Мне тоже… кхм… ломали ноги, но ничего страшного, я ведь могу ходить. — Никола улыбнулся, на пробу протягивая руку без перчатки к птице. Она слегка дёрнулась в сторону, но не клюнула. — Фух! Нашёл! — Сигма поставил небольшую коробку боком, чтобы не травмировать птичку ещё больше. — теперь нужно придумать, как её положить… — Похоже, у неё не осталось сил сопротивляться — Николай аккуратно поддел замеревшую гаичку руками, перекладывая в коробку, в которой уже была какая-то мягкая ткань. — Понесли скорее.

***

— Нам нужно сказать господину Достоевскому об этом?  Сигма не сводил взгляд с птицы. Она немного подсохла и согрелась, но всё ещё не реагировала ни на что. Мальчик надеялся, что это пройдёт. Николай, занятый рисованием, поднял на него глаза. — Я… скажу. Думаю, он не будет против оставить её, — Клоун мягко улыбнулся, хотя внутри нарастала тревога. Он всегда ощущал себя странно после встреч с Фёдором, но не понимал почему. — Не знаешь, кстати, где он?  — Кажется, я видел его за цирком, но это было пару часов назад. С ним был кто-то ещё… «Уродцы. Вот почему так тихо, они там». Николай отодвинул тоненькую шторку окошка, заметив где-то вдалеке свет и группу людей.  — Сигма, ты посиди здесь, я скоро вернусь. — Гимнаст послушно кивнул, и Гоголь, быстро накинув пальто и ботинки, вышел на улицу.  Сейчас было отчего-то теплее, чем днём. Приятная прохлада усмиряла пылающий от разных мыслей разум. Мысли… последнее время они не давали ему покоя. Много, их было слишком много, одна перекатывалась к другой, рвала мостики-связи, исчезала, и сразу же появлялась новая. Это было похоже на пытку. Никогда ещё в его голове не было так шумно.  А всему причиной Сигма — он проводил слишком много времени с Тацухико, и клоуну это очень не нравилось. Николай настораживался каждый раз, когда не видел мальчика рядом. Гоголь был уверен, что ничем хорошим их общение не закончится. Боль всё ещё преследует его, не давая забыть о себе ни на минуту.  Вдруг трость соскользнула в глубокую лужу, и Николай потерял равновесие. Он бы упал, если бы Фёдор не подхватил его в самый последний момент. Два светло-фиолетовых глаза удивлённо уставились на мужчину. — Что ты здесь делаешь, ангел мой? Я ведь уже отпустил вас с Сигмой сегодня. — Голос его был, как обычно, холоден, но с нотками усталости. Похоже, Фёдор уже какую ночь почти не смыкает глаз, ведь под ними залегли тёмные синяки, делающие его радужку почти чёрной. Николай, опомнившись, отпрянул, опираясь на трость.  — Да, простите, отец, я хотел прогуляться… и уточнить у вас кое-что… — он дежурно улыбнулся, чувствуя на талии поддерживающую руку. Достоевский внезапно оказался ближе, чем Коля рассчитывал. — я… ээ… — он отвёл глаза, сжимая пальцами набалдашник трости.  — Я тебя слушаю. — Мы с Сигмой сегодня нашли птицу и у неё было повреждено крыло. — Николай прикусил губу. Почему он вообще волнуется? Фёдор ведь не враг… — И что вы с ней сделали? — У Достоевского, по всей видимости, кончалось терпение. Он провёл рукой по белым волосам, второй чуть сжимая колин бок.  — Мы забрали её! Разве можно было поступить иначе? — Николай натянуто улыбнулся, коснувшись пальцами предплечья Фёдора. Мужчина вздохнул раздражённо, но каких-то эмоций не выказал.  — Избавьтесь от неё. Она может быть больна и всё равно долго не проживёт.  — Нет! Пожалуйста, Сигма уже очень привязался к ней… ну, то есть, прошло всего пару часов конечно, но всё равно! Я не хочу, чтобы он грустил. И мне тоже она нравится, прошу, позвольте оставить хотя бы ненадолго… она точно умрёт на таком холоде. — Николай старался говорить уверенно, но Фёдор смотрел так строго, что хотелось провалиться под землю, лишь бы не видеть, не чувствовать себя пристыженно…  Рядом показалась фигура молодой девушки, их старшей гимнастки. Она появлялась в поле зрения Гоголя редко, предпочитая тренироваться тогда, когда на арене никого нет. Высокая, грациозная и гибкая, Агата была словно кошка — её длинные блондинистые волосы были собраны в красивую, закреплённую блестящим гелем причёску. Николай всегда восхищался её красотой и женственностью, несмотря на огромную внутреннюю силу.  — Фёдор, — она мягко коснулась ладонями его плеч, немного массируя. Мужчина повернул голову в сторону, убирая её руки и шепча, — не здесь, Агата, ты ведь знаешь. — Думаю, вам нужно отдохнуть, господин, — гимнастка легко улыбнулась, бросая прищуренный взгляд на Гоголя, который замер в смятении, и подмигнула ему. Достоевский вздохнул, не желая разбираться ещё и с этим.  — Оставите птицу, если покажете хорошие результаты на выступлении послезавтра. — Спасибо, господин! — Мальчик широко улыбнулся и кивнул. Фёдор потёр глаза и вернулся к своим делам, — иди к себе, не гуляй по холоду.

***

Вечером тридцать первого марта они решили прибраться, потому что взрослые артисты были на улице, помогая с обустройством шапито и подготовкой его к выступлению, а им двоим, как самым младшим, приказано было навести чистоту.  Николай разбирал коробки и собирал мусор, из-за которого в трейлере становилось куда меньше места. Сигма протирал везде пыль и убивал насекомых, притаившихся в уголках. Внезапно пальцы Гоголя наткнулись на завёрнутую в ткань и припрятанную на самом дне ларца с карнавальными костюмами коробочку.  — Сигма, смотри! Гимнаст тут же оказался рядом, и уже вдвоём они с интересом рассматривали таинственный предмет, который неизвестно кому принадлежал. — Может, не будем открывать? Это точно не наше… — Брось, давай хотя бы посмотрим! Может, там будут какие-то обозначения, — неумолимое любопытство Николая заставило его, наплевав на всё, убрать мешающую ткань. Перед ними предстала небольшая деревянная шкатулка, красиво расписанная белыми журавлями. Гоголь покрутил её в руках под внимательным взглядом Сигмы, но, так и не найдя никаких обозначений, открыл.  Внутри было пусто. Лишь бумажка с простой надписью «For Nikola, don’t touch». Радость подростка было не передать словами.  — Это для меня! Интересно, от кого же?  — Но Коля, здесь ведь ничего нет… — Какая разница! Эта славная коробочка для меня!  — Дай посмотреть, — Сигма взял у него предмет, вертя из стороны в сторону, и наконец  коснулся пальцами дна. Оно продавливалось. — точно! Здесь двойное дно, сэр Тацухико говорил мне об этом. — Что это значит? — теперь уже Николай с интересом смотрел на мальчика, пока тот пытался подцепить ногтем краешек тонкой деревянной пластины. Раздался шелест упаковки, и Сигма выудил из тайника пачку популярного печенья «OREO» — Что это? — он был озадачен, когда Гоголь готов был взорваться от счастья второй раз. Он выхватил упаковку с «сэндвичами» из рук Сигмы и спешно открыл, вдыхая запах какао и сливочного крема. — Ты не слышал? Это же «Орео»! Невероятно вкусные печенья! Нам их даже давали один раз, помнишь? — Не помню… — А, точно, кажется, это было с Дазаем… я уверен, что это он спрятал, чтобы мы нашли! — Николай протянул мальчику одно печенье. Сигма сначала скептично оглядел его, но после аккуратно откусил. — Нет, стой, не так, — Гоголь вновь привлёк к себе внимание. Он сначала разъединил две половинки, слизывая немного затвердевший, но ароматный крем между ними, а после съел печенье.  — Мой способ вкуснее. — Сигма придерживался изначального плана, пребывая на седьмом небе от вкуса.  — А мой правильнее! Этот крем просто нечто. —задержав между зубов одну из печенек, Николай заглянул в шкатулку, находя там ещё предметы. Ещё одна записка, наверняка более подробная, маленькая фигурка клоуна, складная заводная птичка и открытка с надписью «With love from Springfield». — Спрингфилд!. Именно там мы познакомились с Осаму, это точно от него!  — Ого, штат Иллинойс, если не ошибаюсь. Мы уже так далеко уехали, наверное, он оставил тебе это перед своим уходом… там есть что-то ещё?  — Да, здесь его почерк, — Николай подошёл к керосиновой лампе, стоявшей на тумбочке, чтобы различить буквы. Они наезжали друг на друга, словно автор торопился, — «С днём рождения, Коля» — И всё? Подожди, здесь ведь есть ещё письмо — Сигма всучил Николаю свёрнутый небольшой листик с очерченными полями. Текста довольно много, и почерк, благо, более аккуратный. «Надеюсь, ты найдёшь это до того, как печенье успеет испортиться. Прости, что наше прощание получилось таким сумбурным, я не мог рисковать всем. Однако что я тут распинаюсь! Ставлю сто баксов, что ты уже и забыл обо мне, ха-ха. Слышал, в цирке планируют найти нового ребёнка вместо меня, так что птичку отдай ему. Так о чём это я… Не доверяй Фёдору Достоевскому. И вообще никому, желательно. Я знаю, что ты сейчас возмутишься и скажешь, что итак, но послушай. Они с Тацухико Сибусавой что-то скрывают. Помнишь, тот клоун Чарли, с которым вы были близки? Его убил Тацухико, а Фёдор избавлялся от тела. Ты был прав! К сожалению, я не могу предоставить никаких доказательств, но просто поверь мне.   Поэтому я так быстро сбежал из цирка тогда. Я обещаю, что помогу тебе покончить со всем этим, только жди и не нарывайся лишний раз.  До встречи, Осаму» Николай понял не все слова, поэтому читал и объяснял их смысл в основном Сигма. В конце оба мальчика сидели, мягко сказать, в шоке; но многое встало на свои места. — Вот чёрт! Это он написал? Звучит… жутко и правдоподобно… Сигма молчал, разглядывая каждую букву. Мыслительный процесс в его голове был громким, но непродолжительным; он отдал письмо Николаю, кладя в рот ещё одну печеньку.  — Он позаботился о тебе даже после ухода, должно быть, он хороший друг. — Да! Он очень-очень хороший друг! Я верю ему… но что насчёт тебя?  — Я не знаю насчёт господина Сибусавы. Он не делал ничего плохого, даже помогал в обход правил. — Сигма, послушай… — тревожный ком в горле перекрывает кислород и не даёт сказать ни слова. Николай вмиг потускнел и отвёл глаза, решая, что скажет кое-что в другой раз. В конце-концов, конкретно Сигме ведь не делали ничего плохого?  — М? Что такое, Коля?  — Хотел спросить, как поживает птичка? Ей обязательно нужно имя! Давай назовём её Свобода? Я люблю это слово.  — О, она уже может двигаться сама, думаю, скоро выздоровеет. Хм, Свобода… Как-то слишком длинно. Может, Вита? На латинском означает жизнь. Гоголь лишь одобрительно хмыкнул, — Звучит хорошо! Но откуда ты знаешь латинский? Сигма убрал прядь волос за ухо, губы его озарила довольная улыбка, — Я много чего знаю. 

***

Утро первого апреля было морозным, но яркое солнышко делало его в разы теплее. Николай грустно улыбался, вспоминая, как встречал свой день рождения в прошлые годы; тогда он точно был куда счастливее и беззаботнее… впрочем, сейчас у него есть Сигма, который разбавлял тоску об ушедших.  — Вставай, Коля! Наш день рождения! — мальчик улыбался шире обычного, будя его. Николай лениво протёр глаза, приподнимаясь на постели.  — Ты такой красивый… где ты взял этот костюм?  А восхищаться было чем — обтягивающий комплект, подчёркивающий изящную фигуру. Мраморно-белый, со свободными рукавами из полупрозрачной ткани, похожими на крылья птицы. Он был расшит нитями серебра и сверкающими кристаллами, что на солнце или искусственном луче наверняка смотрелось просто невероятно. Сигма довольно покрутился, чтобы Николай мог рассмотреть его со всех сторон.  — Господин Тацухико дал мне его, сказал, что скоро у нас будет номер птиц и это мой подарок на день рождения. — Ты сказал ему про наш день?! — Николай вскочил с кровати и тут же болезненно промычал, хватаясь за Сигму. — Да, а почему нет? — мальчик, очевидно, растерялся, но поддержал клоуна за плечи и позволил опереться на себя, — я ему многое рассказываю. Странно было бы умолчать о празднике, пусть и не всеобщем. — Тц, лучше бы он вообще ничего не знал… Сигма лишь пожал плечами, передавая Гоголю трость. Когда подросток принял устойчивое положение, он достал из-под своего тонкого матраса открытку и два вязанных браслетика. — Это тебе, Коля. С днём рождения. — мальчик улыбнулся, словно до этого ничего не произошло, и надел один из браслетов, сделанный из разноцветных ниточек, на его руку. — Теперь у нас будут общие браслеты. Прости, я не умею рисовать также хорошо, как ты, поэтому… Никола рассмеялся, рассматривая небольшой картонный прямоугольник, на котором были нарисованы разные цветастые фигуры, складывающиеся в очертания клоуна. — А знаешь, что-то в этом есть. У тебя большое будущее, птенчик. А я тоже кое-что нарисовал… Гоголь взял свой блокнот и достал оттуда сложенный вдвое плотный лист формата А4. Сигма ахнул — на нём был изображён он сам, парящий под куполом Цирка на полотнах-крыльях. Лёгкая акварель и нежные цвета подчёркивали воздушность и мягкость его образа, точно полосы ткани были продолжением его ног. Солнечный свет, приглушённый, каким его всегда видел Николай, пробивался через ткань шатра, позволяя мальчику быть похожим на ангела.  — Это… просто невероятно, Коля! Как ты научился так рисовать?  — О, merci. Ха-ха, как-то само получилось… — хоть его щёки почти никогда не краснели, было заметно, что Никола смутился. Он скромно улыбнулся и показал другие свои работы, которые до этого отчаянно прятал. 

***

Сигма обещал ему встретиться в гримёрной в десять вечера, когда в шатре не будет почти никого, кроме Агаты и ещё нескольких акробатов, которые тренируются обособленно. Ложились они все довольно поздно, а просыпались рано — тяжёлый, но привычный график для заложников бродячего цирка.  Откуда-то снаружи раздавались вои слона и угрожающее рычание тигров — всего один дрессировщик явно не справлялся. Гоголь поёжился. Последнее время он старался за километр обходить клетки с животными из-за случая, когда оголодавшие хищные кошки просто разорвали второго укротителя прямо средь бела дня; Николай не застал сам момент, потому что был в совсем другой части цирка, но даже оттуда услышал короткий вскрик и повисшую на всей арене недолгую тишину… Господин Достоевский, конечно, быстро замял дело, однако нового дрессировщика найти пока не удалось. Мерцающая керосиновая лампа слабо освещала сырую землю под ногами, отражаясь в небольшом зеркале; к горлу подступило знакомое чувство тревоги. Николай посмотрел на старые карманные часы, лежавшие на складном гримировальном столике. 10:25 PM . Сигма ещё никогда не опаздывал так сильно. В желудке свернулся узел, грудную клетку стало неприятно стягивать. Гоголь не мог найти себе места, постоянно меняя положение в пространстве, и в итоге просто вышел на улицу. Кажется, Сигма сегодня тренировал номер с акробатами и визжащими мартышками, а потом.. Николай не знал, но предчувствие повело его в сторону отдалённого трейлера Тацухико; где ещё мог задерживаться мальчик, если не там? В окнах дома на колёсах горел свет и внутри раздавались приглушённые голоса. Николай не был достаточно высоким, чтобы заглянуть внутрь, и на глаза попалась подставка для слонов, которую словно специально оставили неподалёку.  Лёгкая рулонная штора была наполовину закрыта, и клоун склонил голову, прижимаясь к стене трейлера, чтобы не выдать себя.  Вскоре голоса затихли, и он слышал лишь завывания ветра. Мысли роились и жужжали, словно пчёлы, пока Николай пытался что-то разглядеть через ослепительно яркий свет лампы, почему-то поставленной близко к окну. Большой, очерченный силуэт белокурого мужчины, нависающего над едва различимым силуэтом ребёнка под ним. Он всё ещё что-то говорил, но уже шёпотом, и Сигма почему-то не сопротивлялась. Неужто он добровольно позволил всё это? Нет, точно нет. Этот мужчина, проклятый Тацухико, просто запудрил ему мозги, подкупил сладкими речами и запретными знаниями, проявил тепло взрослого, которого ему не хватало – и сейчас, словно паук, затягивает тенётами окончательно, пока жертва не опомнилась, что в ловушке. Двусмысленная поза, в которой они находились, наталкивала на некоторые мысли. Пусть Гоголь многого ещё не знал, но отчётливо понимал – происходящее сейчас за закрытой дверью трейлера далеко не норма. Вдруг горящий фитилёк всколыхнулся, обращая на себя внимание, и глаза Николая столкнулись с кровавыми и безжизненными глазами Сибусавы. Тумба под ногами (или сама Земля?) пошатнулась, и Коля ударил рукой по стенке, стараясь удержать равновесие. Он не упал, но создал достаточно шума, чтобы владелец цирка точно заметил его. Больше Николай в окно не смотрел, и аккуратно спустился обратно на мёрзлую грязь. Руки тряслись, а сердце бешено колотилось – что теперь будет с ним? Он явно увидел что-то запрещённое, скрытое от чужих глаз. Но сильнее переживаний о себе были переживания о Сигме. Вдруг с ним произойдёт что-то плохое, а он даже не узнает?  Несмотря на гнев, он не мог пошевелиться — страх сковал всё тело, парализуя с ног до головы. Даже вдох давался с трудом, не говоря уже о хоть каком-то мыслительном процессе. Не сумев совладать с собой, он просто ушёл в их общий трейлер, так ничего и не предприняв. Уже там, отогревая замёрзшие руки и щёки, Николай начал всё осознавать. Он ударил рукой по столику, на котором спала в коробке Вита, и птица испуганно взмахнула перьями, забиваясь в угол.  — Чёртов трус! А если он не вернётся? Думать о плохом не хотелось, однако ничего другого на ум не приходило. Он уже почти натянул ботинки, чтобы вернуться, но дверь неожиданно распахнулась, и на него уставились два непонимающих, но совершенно спокойных серых глаза. Когда Сигма разделся, оказываясь в тёплых брюках и рубашке, Гоголь обнаружил, что на нём не было никаких следов насилия или чего-либо ещё, только привычные синяки от тренировок по всему телу. Подросток не понимал, что на него нашло в тот момент, но он схватил мальчика за запястье и дёрнул на себя, прижимая к стенке. Тот вдруг остолбенел и побледнел, руки его стали как лёд, а ноги — вата. Он едва удержался, из горла раздался глухой всхлип, в то время как распахнутые в ужасе светлые глаза неотрывно смотрели на него. Узкие плечи его дрогнули, а после уже всё тело крупно затряслось.  — Тише, тише, ты чего… — осознание окатило холодной водой, и Гоголь резко отступил, в опустошении садясь на кровать. Сигма опустился на пол, обхватывая ноги руками, прямо как тогда, в их первую встречу. Повисла неловкая тишина, чего у них давно не случалось. Николай просто не знал, как начать разговор. Благо, Сигма упростил ему задачу. — Я сам не понял, что произошло. Просто, когда ты схватил меня… — он потёр запястье, кожа на котором всё ещё была красноватой, — Я словно провалился, я видел чьё-то лицо… кого-то, похожего на тебя, но другого. Мне было больно и холодно, он сдавливал мои руки, а потом стягивал штаны… — Что? Кого ты видел? — Точно не тебя, — отрезал мальчик, —наверное, это одно из забытых воспоминаний. Мне стало так страшно, я думал, что умру… - он снова дрожал и перебирал шерстяную ткань брюк. Николай поднялся на ноги и протянул ему руку, как тогда. Крепко обнял, прижимая к себе, но Сигма быстро отстранился. — Прости, я не могу. Оставь меня одного.  — Хорошо.