Мгновения

Дождь раскачивает небо

Направо-налево,

Сны летят, совсем промокли,

Залетают в окна.

Чайка в ветре закопчённом

Белая на чёрном,

И молчит, уткнувшись в ворот,

Город обречённо…

Uma2rman — Дождь

Осенние тусклые краски пронизывали целый город и, кажется, только усугубляли ужасное состояние на душе. Дождь лил не прекращаясь, как будто оплакивал в одно мгновение утраченную способность дышать, двигаться, чувствовать, быть живым. Геннадий неторопливо, с огромной осторожностью вёз на коляске ту, кого, может быть, чудом не потерял насовсем, и сердце сдавливало от одного на неё взгляда, но всё, что он мог, — сохранять хоть какие-нибудь остатки спокойствия за них двоих. Её собственные настроения сменялись очень стремительно: от абсолютной апатии и пустоты на дне когда-то живых глаз до ослепляющей злости — на своё положение, с которым нельзя было смириться, на спутника и на весь мир. — Отпусти меня, — не её родной голос — шипение, ярость, борьба, которую она почему-то с таким упорством вела. — Отпусти, я сказала! Геннадий покорно разжал руку, позволяя ей проехать по асфальту самой, но уже спустя несколько метров она обречённо застыла, как если бы только что поняла, что ей незачем двигаться дальше. — Ир, что? — он испуганно склонился над ней, продолжая удерживать зонт, чтобы ко всему прочему они не промокли до нитки. — Что случилось? Ты слышишь меня? Она посмотрела на него сквозь пелену слёз, которые не имела сил сдержать, словно он только что нанёс ей какое-то оскорбление, и сам того не понимая. — Тебе рассказать, что случилось? — съязвила в ответ, запрокинула голову и рассмеялась, и этот смех пугающе напоминал человека, лишившегося рассудка. — Уйди, не хочу тебя видеть. — Да в самом деле, Ира, — он вновь повёз её, когда она только спрятала лицо в ладонях. — Уж до дома я должен тебя доставить, иначе замёрзнешь здесь. — А потом к папе уйдёшь, правда же? Ну так чего тянуть, уходи, — её голос звучал искажённо, надломленно. Он отшатнулся. Она продолжила ехать вперёд, и её лёгкое, под дождём ставшее почти чёрным пальто, ну конечно, ничуть её не согревало… Он догнал её за какие-то пару секунд. Он как будто вообще не был способен догнать и дозваться её. — Перестань, всё хорошо, я с тобой, — если честно, он сам едва верил в свои слова. Недоверие ранило больше, чем он мог предполагать, хоть и не было удивительным; он иногда так отчётливо осознавал, насколько ей нелегко снова видеть его рядом, будто они всегда были вместе, будто он никогда её не оставлял и никогда не предавал её чувств. На пешеходном переходе, который им нужно было преодолеть, она как-то вся сжалась, затихла, и он только мягко коснулся её плеча безмолвным обещанием, что та авария никогда больше не повторится. Он мог ощущать, как она непроизвольно дрожала, бессильная скрыть свой панический страх. Они остановились уже у подъезда. — Какого чёрта ты здесь, — услышал он на грани шёпота и тишины, и это совсем не было вопросом. — Какого чёрта ты не даёшь мне выйти на работу, какого чёрта ты распоряжаешься моей жизнью, — сощурившись, непримиримо, почти задыхаясь. Он только и смог, что упасть перед ней на колени — плевать на всю сырость и грязь, — чтобы оказаться лицом к лицу. — Ир, прости, — не сводя с неё глаз, — ты же знаешь, ещё слишком рано… — Уж не тебе это решать, — с какой-то едкой насмешкой. — Я не хочу тебя видеть, ты слышишь? Позволь мне спокойно жить в своём доме и ходить на свою работу, если так сильно обо мне беспокоишься. «Если ты волнуешься обо мне, то оставь меня в покое», — откликнулось слишком болезненным эхом из прошлого. Только тогда это говорил он. В сердце опять закололо, и он опустил глаза. Зонт упал вниз, подчинившись безвольно упавшей руке, и дождь всё ещё лил — болью, горечью, чьим-то отчаянным криком, самой безысходностью, неотвратимостью вечного холода. — Ах, ну да, — она снова зашлась этим искусственным смехом, — ходить я теперь смогу разве что фигурально. Спустя вечность молчания он, напоследок коснувшись её ладони, поднялся, так ничего и не ответив. Она даже не шевелилась: по щекам беззвучно катились слёзы, взгляд остекленел, пальцы впились в колени с немыслимой силой, которой всё равно недоставало, чтобы вернуть чувствительность хоть на секунду. Он очень хотел бы дать ей сострадание, нежность, поддержку и силы, если бы только имел право. Они наконец спрятались от дождя. Ничего не решилось: ни вопрос её возвращения в Склиф, что за последние пару недель осязаемо повис в воздухе, сгущая и без того добела раскалившееся напряжение, ни вопрос его роли в её жизни — он не мог уйти, как бы она ни отталкивала, а она вновь и вновь проверяла его выдержку, будто ей было куда проще противостоять ему, нежели обстоятельствам, так жестоко ломающим её внутренне. — Мы обязательно справимся, — говорил он ей, когда она, уснув или оцепенев, не могла этого слышать. Он знал, что не мог обещать это с такой уверенностью, но сейчас сам предельно нуждался в том, чтобы сквозь неутихающий дождь смотреть хоть на какой-нибудь, пусть и фантомный, клочок света. — Мы всё выдержим, Ир. Но пока солнце не появлялось, исчезнув за непрозрачной стеной ливня. Пока всё продолжало тонуть в этом липком, промозглом, уродливом, мертвенно-сером тумане.