Мгновения

Наконец наступала спокойная, тихая ночь — она спускалась к ним издалека, через стены, и время как будто застыло, скрывая их от неизбежных забот и тревог; в отделении стало беззвучно, сон словно бы крался невидимой тенью, окутывал их двоих, и только голос, такой знакомый и тёплый, ещё не смолкал. Он читал вслух, охраняя её покой и ловя очень слабые, в долю секунды, улыбки. Не сводки сегодняшних новостей и не что-нибудь о медицине, не что-то, чего она никогда прежде не слышала, — ровным, размеренным голосом он читал ей вслух Чехова. «Душечку» — и где нашёл только! Шуршание настоящих, едва пожелтевших страниц ни с чем нельзя было спутать; она невольно задумалась, когда в последний раз сама вот так сидела с книгой вдали от стремительности всей земли. «Душечка» была написана о любви — о любви женщины, Ольги Семёновны, Оленьки, не умеющей жить, не любя, без привязанности своего сердца. Сменялись те, кто был с ней рядом, но всякий раз Оленька отдавала им всю себя, говорила их мыслями, проникалась их каждым волнением до одного. Если честно, Ирина, тогда ещё Ира Егорова, в первый раз прочла «Душечку», лишь когда Гена однажды сказал о ней точно бы с затаённым теплом. А потом она, вдруг поддавшись желанию, после огромных конспектов их лекций прочла её снова и снова, потом она сама цитировала эти строки, вот так вознамерившись поразить Гену — и поразив. Тот тогда не сводил с неё взгляда, а позже они, украв вечер у сессии, что уже виделась на горизонте, читали её вдвоём, и тогда смысл рассказа терялся и вновь открывался в их прикосновениях и молчаливых признаниях. Теперь Ирина в палате и сквозь полудрёму внимала ему, будто он говорил что-то жизненно важное, а не забытые, но отзывающиеся тенью далёких воспоминаний слова. Или, может быть, не было никакой разницы? Она, точно как Оленька, видела перед собой только его, могла предугадать почти все его жесты и наперёд знала, что он сейчас произнесёт: — …и уродился же такой умненький, такой беленький, — она не удержала улыбки, когда его голосом Оленька говорила о мальчике, Саше, которого полюбила всем сердцем. — Островом называется… — по рассказу прочёл этот мальчик, готовясь к уроку, и почти неслышно она сама продолжила прежде, чем Гена успел это сделать: — Часть суши… — Часть суши, — уже спустя миг повторил он за ней, — омываемая водой. Он отвлёкся от книги, взглянул на неё беспредельно тепло. Это значило не только то, что она через столько лет вспомнила фразу, когда-то заученную наизусть, нет; по Чехову Оленька впервые за много лет вновь избавилась от одиночества и пустоты в душе, повторив эти самые слова про остров за названым сыном. И Оленька снова любила — Ирина снова любила, обретя самого близкого человека, и будто бы вечные пустота и молчание гасли, совсем уходили прочь… Мгновение они с Геной только смотрели друг на друга, оставив эту особенную для них историю неоконченной, и, может быть, в этом взгляде таилось бы что-то важнее слов, если бы между ними ещё сохранялась какая-то недосказанность. Но она давно исчезла — и можно было лишь повторять одними глазами то, что он столько раз ей говорил, что она ему скажет, когда встанет на ноги — так она загадала, а уж теперь в этом не было, не могло быть никакого сомнения. Он, невесомо поправив ей волосы, вернулся к чтению: это был самый конец, когда Оленьку снова одолевало отчаяние от неизбежности скорой разлуки, но всё-таки к ней возвращались те, кто был ей дорог, и тяжесть на сердце развеивалась. Чередой расставаний и встреч Оленька вновь напомнила Ирине её же саму — вот только в её истории это всегда был один человек. Тишина, этой ночью укрывшая их двоих, странно необъяснимым, волшебным образом не разрушалась ничем. И она ненадолго прикрыла глаза, всё ещё улыбаясь; уснула, не слыша последних фраз, сказанных ей совсем шёпотом. Вскоре кровать чуть прогнулась и вдруг опустела, её аккуратно, боясь потревожить, коснулись, однако она уже ничего не ощущала, проваливаясь в непривычно глубокий и крепкий сон. Рассказ больше не длился, а значит, и Оленька больше никогда никого не теряла. На сердце и правда опять становилось легко.