Мгновения

Гена дышал. Ей казалось, она перестала сохранять ясный рассудок и видела перед собой единственную иллюзию, позволяющую дышать ей самой. Её мозг наконец сошёл с рельсов и нёсся куда-то, где Гена был жив, говорил с ней, смотрел на неё. Улыбался. Ещё не справлялся с дыханием самостоятельно, но не проваливался в никуда, в кому, к смерти. Он снова был здесь — вопреки всем прогнозам. Он звал её: — Ира? Ты здесь? — Я всегда здесь, — мгновенно, сквозь слёзы. Вела диалог со своим сумасшествием — пусть оно длится, пока она верит в него и поэтому дышит. Какое единственно верное слово — «всегда». Каждый день — в той же третьей палате: притихнув на стуле в углу, подступив к изголовью кровати, усевшись в ногах. Каждым шагом и прикосновением вдоль седины и морщин, каждым словом измученной просьбы, отчаянием, нездоровой надеждой — к нему. Возвращалась домой, только чтобы проверить собаку, взять свежие вещи, уснуть и проснуться, давясь от кошмаров и паники. Дом не был домом. Обратно — считая часы, уверяя себя и других, что он дышит и смерти не будет. Не зная, увидят ли, как она тратит все силы на эти слова убеждения, чтобы потом бродить тенью. Немой и пустой. Просто ждать и надеяться. Если забрать у кого-то «всегда», что останется? Гена лежал перед ней словно мёртвый. Она представляла, как Брагин вот-вот констатирует смерть, скажет это жестокое «мне очень жаль» и «держитесь», как Гена всего через несколько дней будет больше не в коме — в гробу. Как она не узнает его, закричит, попытавшись оставить на лбу поцелуй, и как кто-то оттащит её, как его монотонно и бесповоротно укроют землёй. Как она кинет горсть вместе с собственным остановившимся сердцем. Она понимала, что это случится в любую минуту, она представляла — и видела только конец. — Помоги мне, — просила его, как могла. Днём и ночью, словами и мыслями, гладя его по щекам и вискам. — Ты же слышишь меня. Помоги мне, проснись. Умоляю тебя. Я не справлюсь. — Ирина Алексеевна, — заговорила с ней Маша, когда они снова бесцельно гуляли вдоль набережной. Она больше ни с кем и ничем не могла поделиться, и с ней тоже вряд ли, но было легко потеряться в фантазии, словно в квартире их ждут. Словно Гена их встретит. — А как вы… нет, глупость, простите. Не то говорю. — Нет, спросите, раз начали, — ей было чуточку легче, когда разбивалось молчание. Нечего было скрывать, когда Гена был при смерти. Март, только начавшийся, был ещё холоднее, чем этот последний февраль, бесконечный, сломавший её, Гену, Машу, их всех. Он действительно мог стать последним. И если — она закусила губу, притворяясь, что держится, — Гена умрёт, через год ничего не останется. Может, она понемногу сходила с ума, но впервые задумалась, что прекратить свою жизнь — это вовсе не плохо. Ведь есть у неё это право? — Вы что-то сказали? — опомнилась. Маша искала ответ на её неподвижном, без тени эмоций, лице. Маша хмурилась, будто волнуясь не только за Гену. «Не надо. Ты мне не поможешь, никто не поможет, пока он… И если он… Я буду с ним в любом случае: или дождусь его, или приду к нему. Самое главное — встретимся, правда же?» — Я сейчас лезу, куда бы не стоило, просто подумала: как давно вы его любите? — быстро, боясь передумать, спросила она. Заглянула в глаза — твёрдо, прямолинейно. Не стоило? Может, любовь к Гене — это единственное, в чём теперь не могло быть сомнений. Всегда, захотелось сказать ей в ответ. Только это. Всегда за последние годы. За многие годы. Всегда, когда после аварий, случайных убийств и иных потрясений она могла что-нибудь чувствовать — и возвращалась к началу. Всегда, когда с горьким упрямством давила в себе понимание, что не забыла. Всегда с тех времён, как впервые влюбилась. Но это звучало пугающе, хоть и правдиво. А Маша ведь даже не знала, что эта история старше неё. Дольше сорока лет. — Да, давно, — удалось что-то выговорить и кивнуть. — Я давно его знаю. Люблю его… всё это время. Люблю, только никогда не говорю ему первой, закралась ей в голову мысль и обрушилась сильным ударом. Какой-то бессмысленный перед лицом его смерти страх быть уязвимой, признаться в любви — значит в слабости. В слабости и в абсолютном доверии, в счастье, в способности жить и дышать рядом с ним. Полноценно. Она научилась ему признаваться, но только в ответ. Откровенно, но полушутя. «Если только ты выберешься, я скажу тебе это сама. Обещаю тебе. Я не буду скрывать от тебя, как ты нужен мне, я не смогу, Гена. Только очнись». — Я вам верю, — уже у квартиры ответила Маша с улыбкой. — Я вижу, как вы… всегда с ним. Папа тоже вас любит. Он… — голос, обычно уверенный, тоже не справился и задрожал. Маша отвела взгляд. — Он очнётся, да? Так не похоже на тот же вопрос, резко заданный в первую встречу. Они ведь с ней обе выстраивали эти прочные стены своей независимости, чтобы прятать за ними сомнения, слёзы и страхи. И Маша совсем не казалась чужой спустя пару бесед и прогулок: её поведение было предельно понятным. Они отличались лишь тем, что у Маши была своя жизнь и она как-то перенесёт, если Гены не станет. — Конечно, очнётся, — сказав, она снова поверила в это. Она будет верить в него, чтобы жить. Что бы ни говорили. Пока его мозг ещё жив, всё возможно. — Очнётся, осталось чуть-чуть подождать. О другом и не думайте, слышите? Гена вдохнул. Этот день был таким же, как прошлый, как вся череда одинаковых дней, растянувшихся, как несчастливые годы. Она по привычке спала в кабинете — а как по-другому, когда стало жизненно важно быть рядом? Спина неприятно гудела, и ей, вероятно, давно надо было обследоваться (в прошлый раз ей сказали не очень приятные вещи), но что вообще означали терпимые боли в спине, когда сердце могло вот-вот остановиться? Она отдала бы здоровье за то, чтобы Гена проснулся. Оглядываясь, вспоминая недавнее время, она понимала, что дни, когда он оставался в порядке и с ней, были счастьем. И вот он вдохнул. Она даже не знала, не видела первой: её разбудили, позвали, и всё это выглядело как мечта. Странный сон — почему-то наполненный радостью, напоминающий сказку. Никто не считал, что он выживет. Все: Пастухов, Брагин, их кардиолог, Полонский — пытались её подготовить, без слов подвести к этой мысли о худшем. Она каждый день безуспешно пыталась об этом не думать. Но Гена дышал. Он очнулся. И если, пока он был в коме, она ещё как-то держалась, то видеть его возвращение было пределом, нет, выше предела, который она могла вынести. Слёзы катились одна за другой. Она плакала, глядя на эту картину, ожившую без объяснений. Когда он впервые позвал её — сразу призналась в своём сокровенном «всегда», хоть, наверное, он не совсем её понял. Всегда означало, что без него не было жизни. Она бы не стала её продолжать — так она дни назад безоглядно и твёрдо решила. Всегда было больше, чем кто-либо, кто не терял с чужим сердцем себя, понимал. Гена жил. Восстанавливался, улыбался, дышал, говорил, хотел двигаться, чувствовать и «не лежать тут без дела». Она, как и все эти дни, почти не уходила надолго: пускай временами брала пациентов, решала вопросы в своём кабинете, давала им уединение с Машей, но снова и снова шла к третьей палате. Сидела с ним рядом, бродила поблизости и наблюдала, просила коллег обо всём ей докладывать. Плакала чаще, чем ей бы хотелось: уже не так сильно, как в ночь, когда Гена вернулся, но каждая мелочь могла её тронуть, опять расшатать только-только вернувшийся самоконтроль. Отворачивалась, чтобы Гена не видел, в попытке поглубже вдохнуть: он не должен был знать, как она это пережила, о чём думала, что с ней случилось. — Ну как ты, Ир? — всё же он спрашивал, просто не мог по-другому. Лежал и держал её за руку, даже в таком состоянии снова заботился. Ей оставалось найти его сердце, накрыть его, не выпускать. Никогда. — Всё нормально, — лгала ему. Ведь не могла же… Сказать, что бы сделала, если бы он всё же умер, и снова вогнать его в кому от шока и злости? О нет, эта бездна останется с ней. — Я же вижу, — и пусть его голос ещё не звучал так, как раньше, пускай его силы заканчивались слишком быстро, ему становилось всё лучше. Он медленно, но неуклонно опять оживал. Ей казалось, теперь он был дальше неё от реальной, но так и не сбывшейся смерти: он даже не думал о ней. А она не могла туда не возвращаться. — Что все эти дни на тебе нет лица, что тебя ещё что-то тревожит. Прогнозы хорошие, ты же сама это знаешь. — Конечно, — вздохнула; прильнула к нему, усмехнувшись. — Ты перепугал нас, но совесть проснулась, да? Если бы это была настоящая лёгкость и искренний смех, ей сейчас ничего не хотелось бы. Это бы стало мгновением счастья — бесценным, живым после ада в конце февраля и начале весны. Но она не могла вот так просто забыть это, просто жить дальше, как будто не думала о его смерти и не представляла ещё одну. Всё обошлось, но она себя не узнавала, и… что-то сломалось. Нет, как бы то ни было, это была небольшая цена ради нового шанса быть рядом. Дышать с ним, смотреть на него и любить его. — Пообещай, что расскажешь мне, что с тобой, — Гена погладил её по щеке с той же нежностью, что и когда-то. Он не изменился, но вглядывался ей в глаза и искал перемен. Его мозг, вероятно, мог быть повреждён, никто не говорил, что последствий отёка не будет, но Гена, как раньше, всё помнил и всё замечал. — Я хочу, чтобы ты была в полном порядке. — Пока твоё сердце стучит, — она не отстранялась, почти невесомо касалась груди, чтобы не потревожить, но слышать его, — я всегда буду в полном порядке. Он слабо вздохнул, словно не до конца ей поверив, и вскоре уснул. Вот что значило это всегда, и повсюду, и всё: то, как Гена дышал. То, куда она будет идти за ним. Сколько она будет рядом и в силах ответить ему, если он позовёт. Дверь бесшумно открылась, и кто-то невольно поймал этот миг его тихого сна и её неотрывного взгляда. Она его не различила и не обернулась. Мгновением позже они с Геной снова остались одни. Она неощутимо коснулась родного лица, как когда закрывала его от любых страшных слов. Прошептала: — Спасибо. И Гена услышал её. Он всегда её слышал.