Мгновения

День без конца бесконечно тянулся. Бумаги, отчёты, инструкции… Павлова на автомате сверяла написанное на листе и светящееся на экране, внося туда правки. Нет, всё это не было срочным — она сейчас не разгребала завалы, боясь не успеть, и могла бы вернуться домой или просто прилечь на диване. В глазах потемнело и жгло, вероятность случайной ошибки росла. Только… Только она не могла никуда больше деться — без сердца. Привязанная, неживая, разбитая. Нет, Гена не… умирал, Игорь Яковлевич перегнул, как всегда, не стесняясь в своих выражениях; Гена дышал, Гена так же любил её. Гена не мог её бросить. Но если ему станет плохо… «А что мне прикажешь делать? Сидеть и ничего не делать?» — болезненно отозвалось на душе старым воспоминанием. Пусть она будет совсем бесполезной — останется рядом. И будет сидеть и держать его за руку, верно? Да что это за помутнение! Павлова злилась сама на себя. Гена не умирал, речь не шла о таком радикальном вмешательстве, как операция. Гена устал, и сердечко немножечко забарахлило. Поправим, сказала она, уверяя себя: всё нормально. Поправим и справимся. Новый отчёт — снова сверить и вбить эти цифры, которые спутывались в один скомканный чёрный клубок. Она всматривалась — избавляясь от мыслей хотя бы на долю мгновения. Снова и снова одно за другим, всё равно она встанет из этого кресла нескоро… В сознании — миной, словами Полонского, — тикали, не умолкая, секунды. Замедленная неизбежность? Отсчёт до… Прервав её на половине движения, дверь распахнулась едва ли не с грохотом. Галя, взволнованная, показалась внутри кабинета: — Ирина Алексеевна! — Да? А секунду назад это было её одиночество. Что там случилось?.. — Кривицкому стало плохо. Его срочно увезли в реанимацию… Павлова больше не слышала. Грохот разверзся совсем не за дверью — в её голове. А секунду назад было тихо. Тревожно, но всё-таки тихо. Кривицкому плохо… Мгновение — перелететь через пару ступенек, держась за перила. Не падать. Теперь ей нельзя больше падать. Секунда — к нему. Распахнуть эти стены и двери, догнать и успеть, чтобы только вглядеться в его показатели: что же там… И умереть. Было страшно подумать, что Гена когда-то оставит её, было невыносимо представить, что всё может враз оборваться, когда он слёг с приступом. Павлова непримиримо гнала эти мысли, навеянные то Кривицким с его настроением на МРТ (ну какое ещё ему «всё»?!), то Полонским с подброшенной им самим миной — словами жестокости. Или реальности? И на глазах всякий раз появлялись бессильные слёзы, когда она вновь обращалась к кошмару. Но в эту секунду слёз не было. Ничего не было. Ни надломившейся точки опоры, ни гаснущей веры, ни слов исступлённой мольбы, ни души. Ведь она никогда его раньше не видела… Ноль на экране, и нет никакого эффекта. А сердце не бьётся. Секунда. Ресница упала. Она загадала желание, поддавшись порыву детской наивности, — только потому, что и он тоже всем сердцем верил, что сбудется. Секунда. «Ты просто споткнулся», — сказала она, потерявшись в его глазах. Сделала шаг вопреки инвалидности, сквозь неподвижность. Секунда. Пока без эффекта. Она взяла листик и ручку — и знала, что мучит его неопределённостью, но вывела свой однозначный ответ внутри сердца. Секунда. Ровным, размеренным голосом он читал ей вслух Чехова. «Душечку» — и где нашёл только! «Душечка» была написана о любви — о любви женщины, Ольги Семёновны, Оленьки, не умеющей жить, не любя, без привязанности своего сердца. Секунда. «Как же я за тебя испугался…» — признался куда-то ей в волосы, голос дрожал. Его лоб облегчённо-бессильно склонился к её. Ноль — безжалостно-красным по чёрному. Адреналин! «Спина, — напряжённо, измученно. — Гене звоните… — сквозь панику, не своим голосом, тщетно пытаясь вдохнуть, успокоиться. — Гене…» Без эффекта. Дефибриллятор. Разряд! Она вслед за разрядом моргнула, держась за опору нетвёрдой ладонью. Глаза распахнулись, едва только встретились с чёрными бусинками; спустя долю мгновения она уже подбежала к пушистому четвероногому облачку и подняла его на руки. Гена — навстречу, почти напугав её: «Ира, ты встала!» На двести. На триста. «Ведь я же люблю тебя». Это, последнее, было секунду назад. Она всё продолжала смотреть на экран сквозь пустые, теперь чужеродные ей не-мгновения жизни. Всё было не с ней. Только ноль — приговор, неизбежность — горел и горел, ничего больше не помогало. Она уже знала: Неклюдов сейчас развернётся и скажет: «Фиксируйте…» Пусть и её заберут с тем же временем смерти. Она не могла… она тихо закрыла глаза, как последняя общая их пациентка, которую — может быть, это и было кошмарным предвестием? — не удержали. Как Гена. Секунду назад он был жив, позволяя и ей быть живой. «Я вообще очень удивлён, что он с пересаженным сердцем так долго…» — предвидел Полонский. И вот подобрался конец — не конец бесконечному дню, не конец для него, а конец им обоим. Конец. Несчастливый, внезапный, бессмысленный. «Глупенькая, я же люблю тебя. Я очень тебя люблю…» Она больше не слышала. Звуки снаружи касались сознания призрачным эхом. Открыла глаза, чтобы… что-то увидеть. Без жизни и чувств оказалась готова к любому исходу. Но стало спокойно. Неклюдов со слабой улыбкой взглянул на неё: — Завели. Завели.