не вслушивайся в звуки, стоя в темноте

Сынмин приходит к Уджину через день. Он долго смотрит на него, на его почти не двигающуюся грудь, на бескровно-белое лицо и молчит. Молчит так очевидно и громко, что никто не спрашивает, почему он вообще все еще не забыл про Уджина. Сынмин рисует себе иероглифы тушью на руках и принимает решения. Ему исполняется семнадцать, когда он впервые призывает духа. Отец тогда злится - пугается до дрожи в голосе и сжатых кулаков, - но Сынмин понимает - слишком хорошо понимает, - что это все именно то, чего он жаждал. Ответы к нему приходят не сразу - сначала к нему приходит боль. Жгучая и мерзкая, вскипающая под кожей и ложащаяся тонкими линиями заклятий. Молчаливая сова в человеческий рост с двумя головами и серебряными перьями на крыльях остается с ним, не позволяя подумать, что он останется один. Потом к нему приходит Сонхва. Странный шаман, которого приводит отец, вежливо улыбается, задает странные вопросы и извиняется за что-то. Сынмин ничего не понимает и понимает всё одновременно. Он приходит к Уджину и говорит: - Иногда я тебя ненавижу, - признание оседает на языке вкусом подгнивших яблок и неразделенной любви за долгие годы. Сынмину уже давно не пятнадцать, но ему с каждым днем сложнее. - И я все еще хочу сказать это лично. Признаться и отпустить. Даже не слушая ответ. Даже не надеясь на что-то. Уджин молчит, как и всегда. Сонхва приходит в его девятнадцатилетие - у Сынмина на руках уже больше линий, а кроме совы в его темноте прячутся еще гигантские змеи. Он ничего не отвечает на поздравление, но зато улыбается на тихое: - Готов, - что из уст Сонхва слышится не вопросом, а почти приказом. Почти - потому что Сынмин сам ждал этого момента. Он уходит громко - под крики матери и злость отца, но никто не останавливает его. Может потому что смирились, а может потому что боялись. Сонхва протягивает ему руку, и Сынмин впервые верит в магию. В свои двадцать он приходит в церковь - обычную, католическую - и долго слушает пение хора. Настолько долго, что забывает о времени и месте, пока не слышит приятное: - С днем рождения, - произнесенное справа от него. Сынмин поднимает голову и сглатывает - он встречается взглядом с кем-то, или может даже чем-то, что он не в силах объяснить. Не в силах понять. Он медленно кивает и смотрит на молодого священника в черной рясе. - Я ждал тебя. Правда, позже, - говорит он и протягивает руку. - Меня зовут Уджи. Я - воплощение веры. Сынмин пожимает руку и задыхается. Он не понимает те образы, что видит, не осознает их смысл, но ощущает безграничное счастье и тишину, что разливается внутри. Неизмеримую любовь. Он ищет в этих образах знакомый силуэт, но не видит его. Только белую комнату и пустоту. - Пожалуй, я тебе кое-что расскажу, - Уджи садится рядом и хмурится. Сынмин невольно вздрагивает и видит еще одно - далеко не человеческое - существо с вполне человеческим картонным стаканом с кофе. Эта архаичность почему-то успокаивает, и становится немного проще - видимо даже божественные сущности не чураются чего-то человеческого. - Мы не боги, но и не люди. Хотя без вас нас точно не может существовать. Когда я сказал “воплощение” - это было самым точным словом, что есть в человеческой речи. Неимоверно сильный, слепленный в понятное всем вокруг обличье, ком из самых ярких сторон жизней людей. И, как ни странно, с вполне себе человеческими слабостями и особенностями, - Уджи замолкает также внезапно, как и начал говорить, и тяжело вздыхает. Сынмин открывает рот, чтобы спросить, что случилось, но понимает, что не может вымолвить ни слова. Словно вокруг наступила абсолютная тишина. - Вону, это не смешно. - Я бы так не сказал, - с абсолютным спокойствием говорит подошедшее ближе воплощение чего-то в человеческом виде и усмехается. - Ты уверен вообще в том, что и кому ты говоришь? - Знаешь, меня твоя забота иногда удивляет - хотя это я на пару сотен лет тебя старше, - говорит Уджи и поворачивается к Сынмину - в его глазах светится мягкое золото, что сплетается у самых зрачков в непроглядную тьму. Это настолько завораживает и также дико пугает, что начинает становиться понятно, почему во имя веры свершаются чудеса и проливается кровь. - Я уверен. Тем более, что меня попросили. - И снова эти шаманы, - фыркает Вону, а потом задумчиво добавляет, направляясь к выходу из церкви. - И почему ты тогда торчишь среди этих певчих? Уджи молча улыбается, но ничего ему не отвечает. - И много вас? - тихо, почти неслышно, спрашивает Сынмин, неловко теребя край своей кофты - не то, чтобы он сильно боялся, но нервничать от общения с кем-то или чем-то, настолько непостижимым, кажется нормальным. - Достаточно. С некоторыми ты уже встречался, хотя и вряд ли их помнишь. У нас нет цели показываться людям. - Тогда почему мы сейчас говорим? - Хонджун попросил, - пожимает плечами Уджи, и Сынмин невольно замирает - от этого имени внутри все сжимается и не двигается, и это ему не нравится. В конце концов Уджин все еще спит, и Сынмину некому сказать все то, что он должен. - Зачем? - Потому что ты начал видеть то, что обычно находится между слоями миров. Что находится в других реальностях. Это очень опасно, и надо знать, что нужно делать, а что нельзя даже трогать. - Вы про опасные книги? - Я про опасные взгляды. Запрещенные слова и ненужных друзей, - Уджи качает головой и вздыхает. - Про очень многое, что должно быть отдельно от людей, но теперь для тебя - часть обычного мира. И, пожалуйста, давай без “Вы”. Мне всего лишь восемьсот лет. Сынмин давится воздухом и кивает. И начинает слушать. * Когда он задувает свечку на праздничном торте, то с какой-то иронией смотрит смс от Уджи с пожеланием хорошего года. Ему кажется смешным то, что божественная сущность, точнее, конечно же, воплощение веры поздравляет его с двадцатитрёхлетием. Он смотрит на стопку писем от Сонхва и парней, небольшую коробку, что прислали по почте от Чана с Чанбином, и вздыхает. Он не хочет идти к Уджину. Но все равно идет. Он долго стоит у его кровати и делает то, что давно хотел - смотрит в угол комнаты и видит что угодно, только не свои ответы на вопросы. Он видит серую дымку под потолком и чувствует запах крови. Гнилой плоти и плесени от сырости. Ощущает мелкую дрожь у позвоночника и покалывание в пальцах. Он тянет руку в пустоту и задыхается, когда что-то тянет его назад. И, кажется, он видит десятки глаз, что смотрят на него с диким восторгом и желаем агонии. - Я так и знал! - рычит Хонджун ему на ухо, крепко вжимая в стену за пределами комнаты Уджина. - Ну какого хуя?! Ты же такой умный, а ведешь себя иногда как идиот. Сынмин моргает, глотая в себе вопрос о том, как он тут оказался, потому что Хонджун - умеющий читать между строк и понимать с полувзгляда - точно бы понял, что он собирается сделать. А Сынмин ничего не понял, как и всегда. Он выворачивается из захвата и отталкивает Хонджуна к противоположной стене - не рассчитывая силу, да и немного пользуясь скоростью рыси, которую недавно принял в свои шикигами. Сам по себе Сынмин слаб - сколько бы он не старался, мышцы нарастают на нем слабо, - и Хонджуна в одиночку он точно не одолел бы. Даже если бы и пытался. На звук приходит отец Уджина и под его злым взглядом они уходят - молча и без споров. Они приходят на автобусную остановку, провожая взглядами редкие машины, что еще ездят в глухую ночь и не говорят. Просто сидят на скамейке и чего-то ждут. Сынмин слушает эту тишину и не знает, что ему делать. Абсолютно ничего не знает. - Ты же уже давно понял, что это не демон, - начинает Хонджун и в его голосе нет вопросов - только уверенность. - И ты пошел узнавать, кто же это заперт с ним. Чтобы спасти. - Чтобы сказать. - И что же такого важного надо сказать давно спящему человеку, что скорее всего уже даже и не человек? - Что я люблю его, - тихо говорит Сынмин и пожимает плечами. Он чувствует, как рядом напрягается Хонджун и закрывает глаза - сказать ему надо важное не только Уджину. - И что я хочу уже наконец-то перестать его любить. И что он невероятный мудак, потому что не может взять ответственность за кучу сломанных жизней. - Почему? - голос Хонджуна хриплый, словно простуженный, и Сынмин хочет - правда хочет - сделать вид, что он не понимает вопроса, но: - Потому что в двадцать лет я орал от боли от неправильного призыва, и не он держал меня за руку, пока я думал, что умираю. И не он поддерживал мои идеи в том, чтобы делать глупости. Не он говорил мне, что я со всем справлюсь, даже когда я уже ни во что не верил. И не он проводил со мной ночи напролет, помогая учить заклинания, - Сынмин переводит дух и выдыхает - он открывает глаза, но не смотрит на Хонджуна. - Я боюсь ему сказать сейчас, когда он спит, потому что видел - вера сильная вещь. Сильнее многих заклинаний, закаленной стали и ядов. И я не могу разрушить его веру в то, что его кто-то ждет. - И ты думаешь, что он… - Я знаю, - резко говорит Сынмин и все-же смотрит - взгляд Хонджуна нечитаемый, но не злой, не разочарованный. Просто - темный и сложный. - Это единственное, что я знаю. - Какой же ты эгоист, - пораженно выдыхает Хонджун и протягивает руку. Сынмин ловит его пальцы и прижимает их к своей щеке, вдыхая вечный запах гари от чуть холодноватой кожи. Он закусывает губы и не дышит - эмоции оседают внутри узлом из мольбы и сожалений, и того самого тепла, что согревает даже в лютые зимы. - Это моя просьба. - А если я откажусь? - Тогда ультиматум. - Какой же ты… - повторяет Хонджун, и Сынмин прикрывает глаза, ощущая мягкие движения пальцев по его коже. Он думает об Уджине и глазах в его комнате. Вечном сне и молчаливом обещании. Он думает о Хонджуне и крепких объятиях, что всегда оставляли после себя горящую кожу. Он думает об Уджи. И том, что скоро он нарушит все обещания, что однажды ему дал.