Из-под сколотых льдов в стакане черной мести

— Я влюбился. — Зачем? – Хан недоуменно смотрит на нежданно завалившегося к нему Феликса. Тот сейчас растёкся лужей на его кровати, свесив с нее голову. — Боже, Джисон, что значит «зачем»? — от абсурдности ситуации хотелось выть, — любовь — это неконтролируемое чувство, вообще-то. — Ну, я бы так не сказал… — Так, только не надо сейчас приводить в пример наложниц из турецких сериалов, пожалуйста, — Ликс его заранее опередил, потому что знал, чем их разговор закончится, если того не остановить. Он бросил на него колкий взгляд, и Хан, сидевший в кресле на колесиках, вздохнув, встает и садится рядом, обнимая подушку в руках.

David Ross Lawn - Valerian

      Разговор совсем не шел. Да и тема напрягала как Феликса, так и Джисона. Первого она напрягала, потому что он влюбился, о чем и сообщил своему другу на следующий день после второй победы, а Джисона она напрягала, потому что угораздило его влюбиться именно в Хенджина. И как бы оба понимают, что он — пусть и всеми желаемая, но не самая лучшая кандидатура на объект обожания. Однако если у Феликса появились размытые аргументы «за», то Хан все еще стоял на своем «против». — Феликс, ты слишком наивен, — эту мысль Джисон в который раз толкает в чужую голову. Та ее принимает, но вот осознает или нет — вопрос хороший. — Нет, подожди, — Ликс усаживается в позе лотоса, уверенно всматриваясь в недовольное лицо напротив, — но он ведь не сделал ничего плохого, да? Да, были моменты до нашего знакомства, но сейчас же все хорошо. Он не только ко мне, но и к другим не пристает, никого не шантажирует, никак не угрожает. Да у меня ощущение, что он кроме меня вообще ни с кем не разговаривает, даже с тем парнем, у которого волосы цветные. Я давно их не видел вместе. — При первой встрече он грубо тебя отшил, а на второй порывался тебя, не побоюсь этого слова, растерзать. — Но он правда изменился, говорю тебе!       Джисон не ревновал. Он переживал за друга. Впрочем, он всегда за него боялся. Всячески старался уберечь, как только мог, пусть и сам был забывчив и неуклюж. Но это не мешает ему быть серьезным и рассудительным, если того требует ситуация. На жизнь Феликса и так выпало очень много событий, как хороших, так и не очень. Вдобавок ко всему, тот еще и доверчивый, и наивный. Может дать второй шанс на исправление, третий, четвертый. Только ближе к десятому, и то, с поддержкой Джисона, он осмелиться робко прошептать «нет», а после еще долго будет отпускать, порываясь вернуться обратно, из-за чего Хану приходилось его всячески удерживать, объясняя, что тот не должен терпеть неуважительного отношения к себе. Феликс не достоин быть униженным, он не достоин терпеть кого-то или что-то, не достоин физических и моральных побоев. Он достоин луны, которая сможет отражать его неиссякаемый солнечный свет. Феликс достоин настоящей теплой любви, заботы, что укроет его хрупкие плечи, будто самый пушистый и теплый плед.       Джисон просто хотел уберечь Феликса, чтобы тот не напоролся на острые шипы, поведясь на манящие розы с блестящими бисеринками росы. — Феликс, я еще раз говорю тебе, ты слишком наивный, — Хан берет его резко вздернувшиеся вверх руки в свои, показывая, чтобы тот его дослушал и не перебивал, — такие люди могут как сразу пойти в наступление, так и выжидать, и только потом уже накинуться. Да, они могут сразу, в самом начале давить на тебя, шантажировать, унижать, угрожать. Но ведь гораздо страшнее, когда этого не происходит сразу. Они могут пойти и по другому пути: осторожно, аккуратно, словно по тонкому стеклянному мосту они будут добиваться твоего доверия, стараться укрепить его, а после для них не будет казаться непосильной задачей влюбить в себя, — тут он чуть повысил голос, акцентируя на этом внимание, — ты знаешь, что последует за этим? Предательство. Они просто выкинут тебя как старую вещь. Бросят на обочине, бросят совсем одного, поломанного, отчаявшегося, чтобы ты сам разбирался со своими проблемами, которые, поверь мне, у тебя тотчас появятся и с каждой минутой будут расти в геометрической прогрессии. И им не будет совестно, понимаешь? У них ее попросту нет. Таким людям плевать на чувства других, они сделают все, ради достижения своей цели. Они пойдут по головам ради этого. Твое состояние, состояние окружающих — последнее, что их волнует. Ты и сам прекрасно это знаешь, Феликс, не в первый раз с этим сталкиваемся, — тут Джисон тяжело вздыхает, — и даже сейчас, Ликси, я вновь тебе об этом напоминаю, что ты наивен и доверчив. Тот факт, что Хенджин не строит тебе козни, вертится вокруг тебя, миленько воркует, не означает, что он не может бросить тебя в любую минуту. Да хоть завтра, ему это ничего не стоит. Он может просто заставить тебя поверить в то, чтобы ты надумал себе, что он может измениться, что уже изменился. Но истинных мыслей чужого человека никто и никогда не узнает. В этом вся проблема, Ликси. Сколько же ужасных событий мы могли бы предотвратить, зная, что у людей на уме.. Но в то же время, это хорошо, что мы мыслей чужих читать не можем. Вскрылось бы много чего лишнего, личного, интимного. Появилось бы много недопониманий. Жить спокойно было бы невозможно, пришлось бы держать под контролем абсолютно все, постоянно: тело, речь, поведение, мимику и сами мысли, которые мы сами то забываем, то стараемся не забыть. Которые появляются и формируются не всегда по нашей воле. Да и право на личную тайну стало бы бессмысленным, — Джисон медленно отходил от темы. Это ему свойственно, он часто прыгал или перетекал с одной мысли в другую. Однако сейчас он делает это специально, замечая, как Феликс грустно опустил голову, вспоминая события прошлого. Потому Хан и захотел увести подальше от горьких воспоминаний путем отвлечения от темы. — Прости, что заставил тебя вновь это вспоминать. — Ничего страшного. Наоборот, я должен сказать «спасибо», наверное.       Сказать «спасибо» за то, что Джисон напомнил ему о своей наивности. Напомнил о том, что давать бессовестным людям второй шанс, третий, надеясь на счастливые изменения, не всегда правильно, просто потому что не каждый воспримет этот шанс всерьёз. Этот шанс будет расценен как некая «халява», удачная случайность, из-за которой позже человек не то чтобы не подумает исправиться, а наоборот, только ухватится крепче за тонкую нить доверия и разорвет ее к чертям, с хрустом, а затем свяжет ее грубым узлом. После этого, единственное, что сможет удерживать тебя с этим человеком, лишь угасающая надежда, что все это временно, что все наладится, нужно просто подождать, нужно просто помочь человеку привыкнуть. Но по итогу ты сам привыкаешь к такому отношению к себе, когда с тобой обращаются как с вещью, как с собакой, всеми поступками показывая, что ты должен лишь молча сидеть и ждать своего хозяина, выполнять все его прихоти, все указания. И такому хозяину ничего не стоит в один день взять и выбросить тебя за ненадобностью. Наигрался, свободен, я нашел кого-то получше тебя.       Сказать «спасибо» за то, что Джисон напомнил, что таким человеком, который вил веревки из Феликса и его матери, был его отец. Феликс даже не знает, любил ли он его вообще. Именно по-настоящему любил, по своей воле, по-своему желанию, а не потому что его воспитали так, заранее закладывая в нем любовь и уважение к старшим, в первую очередь к родителям. Воспоминания о временах, когда они жили втроем, вместе с отцом, сохранились лишь отрывками, в которых бились стеклянные вазы, лопались лампочки и бокалы от надрывных криков и визгов, в мазках фиолетовых и желтых гематом на бежевом холсте в виде кожи на теле. Феликс всячески старался стереть все это из памяти, потому что, даже вспоминая это сейчас, он не может этого вынести. Зажмуривается до разноцветных закручивающихся в спирали пятен, мотает головой, губы искусывает в кровь. А что же с ним творилась тогда?       Да, делать вид, что ничего подобного не было, что проблемы так таковой нет, избегание, побег — выход из положения для Феликса. Он понимает, что это неверно. Он понимает, что забывать о таком нельзя, потому что это горький, но опыт. Но Феликс и не забудет. Не забудет, так как, приходя домой, напоминание о тяжёлой прошлой жизни, о том злосчастном дне, который разрушил чужие судьбы раз и навсегда, постоянно дает ему сильную пощечину, стоит ему только бросить взгляд на свою любимую маму, которая теперь лишена способности ходить.       Тот день он никогда не вспомнит детально. Он и не хочет вспоминать и знать эти детали. Речь идет о страшной аварии, случившейся пару лет назад. Аварии, в которой был виновен его отец, что сел за руль не в трезвом виде. Аварии, которой помогла случится ссора, разгоревшаяся между его родителями за пару минут до того, как они сели в машину. К отцу всегда подходить было страшно, не дай боже ты его ослушаешься — тебя снесет каменная глыба, которой называется его рука, и расшибет тебя об стенку. Феликс с мамой всячески пытались остановить его, перенести поездку, остановиться на ночь в дешевом мотеле, да все, что угодно, только не ехать сейчас. Но кто бы их послушал? Их только больно прижали к холодному металлу дверей машины, скомкали и силком впихнули в салон. После — только стрелка на спидометре, стремительно движущаяся в сторону трехзначных цифр, огни вдоль ночной трассы, которые смешались в белесые полосы, противные звуки клаксонов машин, оглушающие крики, удар, вспышка и темнота. Больше Феликс ничего вспоминать не хотел. Потому он зажмуривается и сильнее сжимает обивку дивана.       А ведь раньше, до всех страшных событий, его мама была успешной фигуристкой. Самой красивой, самой изящной и потрясающей. Незабываемой. Она могла растопить сердце любого, даже самого равнодушного к искусству человека, танцуя на льду. Именно она привила любовь Феликса к фигурному катанию. Она была и есть его лучшая наставница, несмотря на то, что больше никогда не сможет вновь ощутить этот легкий ветерок и прохладу, бьющуюся о лицо, разгоняясь для исполнения тройного акселя. Лучше нее никого быть не может.       А они же ведь просто хотели обсудить, что делать Феликсу с внезапной любовью к Хенджину. Почему сейчас он вспоминает самое ужасное, что выпало на его долю? — Ликс? — взволнованный голос Джисона поначалу звучит как будто из-под воды, постепенно становясь громче. В итоге, в какой-то момент Феликс вздрагивает.       Они сидят в тишине, приподнявшись, и смотрят на пол. Точнее, ламинат. Светлый такой. До ушей Джисона доноситься шуршащий шепот. — Ты, — неуверенно тянет Хан, — считаешь? — Да — А что считаешь-то? — Полоски на дощечках

***

      С Минхо так душевно поговорить не получилось. — Феликс? Ты ж его, вроде как, не переносишь, — Ли вообще поразил факт, что Хенджин в кого-то влюбился. А тут еще и в «типо» своего заклятого врага. Ну, по крайней мере, так считал сам Минхо, что там считал Хенджин — бабочек в животе или свое мнение — уже непонятно. — В том то и дело, что «вроде как», — Хенджин смотрел куда-то впереди себя. Он и сам не ожидал от себя такой реакции на парня. Все-таки, чувство влюбленности сводит его с ума. Хван абсолютно не знает, что ему делать. Единственное, во что он влюблен, это катание и то, такая любовь навеяна ему с легкой руки родителей, которые просто поставили его перед фактом, мол, теперь будешь фигуристом. Тогда Хенджин пожалел, что впервые решил когда-то в глубоком детстве искренне ляпнуть за молчаливым ужином, что он любит искусство.

Fabrizio Paterlini - My misti mornings

      Родителей Хван помнит плохо. Они содержали крупную компанию, потому и находились на высоких должностях. И поэтому дома их застать было тяжело: то работа с бумажной волокитой затянулась, то неотложная важная конференция, то командировки за границу, длиною в несколько недель. Возвращаясь с очередного занятия по очередной дополнительной секции, застать в гостиной маму с папой для Хвана казалось нереальным, сном, а в периоды, когда на него навалились экзамены, перемены в жизни и ему нужна была поддержка родных, так вообще — эта встреча казалась ему мечтой. Оттого редкие ужины, в компании не служанок и няньки, а с родителями, приносили ему немыслимую радость и воодушевление. Но не долго.       Чаще всего за столом Хенджин старался рассказать все-все-все: с кем он познакомился, какие у него успехи в математике, во что они играли с ребятами во дворе, сколько цветов в букете, который он собирал специально для мамы, какие крылья у бабочки, которую он увидел пару дней назад. Но все воодушевление и порыв маленького ребенка затушила родительская равнодушность. Поначалу на его детские рассказы мама могла промычать что-то в знак согласия, пробубнить под нос, если повезет, а отец только хмыкал и кивал. Спустя время остались лишь молчаливые кивки, а позже и вовсе — взрослые люди начинали обсуждать рабочие дела, не обращая внимания на яркий выплеск эмоций своего сына, который рассказывал, как научился кататься на велосипеде. Хенджин в такие моменты считал себя телевизором, включенным только для звукового фона. Пусть бубнит там что-то.       Когда Хенджин увидел, что его букет, да, неидеальных, да, простых полевых цветов, что росли в парке, которые он собирал с теплыми мыслями о скорой встрече с мамой, который он заботливо перевязал атласной лентой, сначала лежал нетронутым на кофейном столике в гостиной с постепенно увядающими цветами, а после скомканый и с поломанными стеблями валялся в мусорном баке, Хенджин зарыдал. Прямо на кухне, съехав спиной по тумбе на пол. Громко, навзрыд. Не выдержал, все его надежды на то, что его услышат, в один миг разбились как стеклянная ваза. Ему тогда было около девяти, наверное. Хван не глуп, он быстро понял, что родителям неинтересен. Ему не нужны были их дорогие подарки, которые те ему присылали, напоминая о себе, и под мерзкой отговоркой из разряда «мы рядом, даже когда нас разъединяют тысячи километров», будучи в другой стране на конференции в филиале своей компании. Складывалось ощущение, что такие подарки, мама с папой отправляли не для самого Хвана, а для того, чтобы самим не забывать, что у них есть сын. Ему не нужны были их деньги. Ему нужны были сами родители и хотя бы малое проявление интереса и внимания в свою сторону.       Хенджин просто надеялся, что это все временно. Что скоро он повзрослеет, пойдет в среднюю школу, будет учиться еще лучше. Запишется в самые разные кружки и порадует родителей бесперебойными телефонными звонками от учителей, которые будут восхвалять его талант и рвение. Хенджин надеялся, что хотя бы так привлечет к себе внимание. Но его все еще никто не слушал. Он приходил поздно вечером и сажался за уроки, встречая мелкую записку о том, что мама с папой вновь куда-то уехали, но оставили презент за его старания в красивой коробке с шикарным огромным бантом. Хенджин, в свою очередь, перестал их распаковывать, концентрируясь на учебной успеваемости и достижении своих поставленных целей, а также главной – стать совершенством.       Где-то в пятнадцать он решил обратить на себя внимание другим образом. Нет, резаться или принимать наркотические вещества он не стал, все же планы на будущее у него были. Но теперь за столом он мог смело ляпнуть о том, как подружился с новой компанией, и сегодня они дрались стенка на стенку с другими отбросами. Или, вот, позавчера они сожгли чей-то гараж. Ах да, забыл рассказать, на прошлой неделе мы избили продавца в магазине краски и разрисовали витрину его магазина, кирпичную стенку соседнего дома и полы в школе на третьем этаже. Почему же Хенджин так смело об этом говорил? Да потому что ничего из этого не было. Он выдумывал самые разные небылицы, с каждым днем делая их все мрачнее и мрачнее, а лицо во время их рассказа все спокойнее и спокойнее. Как думаете, сработало? — Пойду повешусь, — Хван выронил вилку на тарелку, из-за чего по комнате разлетелся громкий в гнетущей тишине лязг. — Угу. — протянул отец, вчитываясь в документ. — По пути принеси мне синюю папку со стола в моем кабинете, — все также холодно и незаинтересованно, витая в своих рабочих мыслях, сказала мать.       Пальцы с силой сжимают край стола. Сил не осталось бороться с этим. Он лишь тихо, почти беззвучно всхлипывает и роняет голову на уже сложившиеся руки. Вздыхает, выпрямляется и, заверив себя, в последний раз говорит искренне. — Мне так нравиться заниматься искусством.       А уже на следующий день он узнает, что записан в секцию по фигурному катанию. Можно ли теперь считать, что он был услышан?..       И этот момент в его жизни перевернул все. Хенджин действительно нашел свою отдушину. На льду он смог отпустить годами скопившуюся грусть, ненависть, тоску, ярость и меланхоличную радость, в ожидании еще одного проявления внимания к себе. Видимо, не все потеряно. Видимо, все еще возможно.       Любил ли Хенджин своих родителей? Он не знает. Няня и еще пара-тройка нанятых людей, заменяющих Хенджину родню, много раз читали ему сказки, рассказы, романы или повести, где часто говорилось, что каждый в семье любит друг друга, а дети уважают родителей. Ему много раз говорили любить их и ценить. И скорее всего, Хван делал это только потому, что ему так сказали. Это было похоже на прописанное действие для робота в программном коде. Ощущал ли он тепло от проявляемых чувств? Да и вообще, проявлял ли он эти чувства, или все держалось на сухих словах?       Хенджин просто не знает, какого это — любить и быть любимым. Оттого осознание, что он может кого-то полюбить, отдавалось неверием в реальность происходящего. — Так ты не уверен? — Минхо посерьезнел.       Хенджин молча опустил голову. — Знаю я пару способов, как помочь тебе определиться, — как-то чересчур мрачно сказал Ли, — я пока еще подумаю, а как только соображу — сам знаешь, сразу тебя просвящу. — Минхо, только давай без твоих выкрутасов, ладно? — Хенджин сейчас не мог объяснить, почему его напрягала эта взявшаяся из ниоткуда темнота в чужих глазах, которая была чернее нефти и вязкая, словно смола. Так и намеревается повиснуть со всех сторон тяжелым липким грузом и утянуть на самое дно, пока сам не задохнешься. — Каких выкрутасов? — чернота посмотрела в Хвановы глаза. Стало не по себе. Почему Минхо его отталкивает? Отчего он насторожился? — Н-не важно, проехали, — Хенджин быстро слетел с темы. Его напугали темные глаза, в которых он не различал своего отражения. — Да ладно тебе, расслабься, — Ли улыбнулся, — просто поговори с ним. Уверен, это поможет разобраться в себе как тебе, так и ему.       На это Хван только молча кивнул и поспешил удалиться. Даже несмотря на то, что улыбка блестела на чужом лице, вязкая темнота из глаз никуда не делась.

***

Tony Anderson - Eschaton

      Что двигало Хенджином, когда он вышел побродить морозным вечером по бульвару, он не знал. Когда после разговора с Минхо он вернулся в пустую квартиру, обдуваемую сквозняком из открытых окон для проветривания комнат, прямо так, в тяжелом пальто, задушенный вязаной змеей-шарфом, то плюхнулся на диван в гостиной. Только ботинки ради приличия снял в прихожей, разбросав их с не до конца развязанной шнуровкой. Хенджин лежал, смотрел в потолок, моргал. С улицы доносились звуки мегаполиса: то редкие крики детей на площадке, что качались на качелях (и как только не замерзли?), то раздирающий плач малышей в колясках, из-за колючего ветра, что царапал им маленькие, кругленькие носики, то возгласы машин, которые вновь то ли не поделили парковочное место, то ли не уступили друг другу на повороте.       А Хенджин все лежал и думал. Его светлые волосы, а точнее их кончики, игрались с соседними волосинками в чехарду из-за сквозняка, перескакивая через себя и только сильнее путаясь, создавая мелкие колтуны. Хвана не особо сильно это волновало. Он просто смотрел в потолок. И снова думал.       Думал о том, что может ли он кого-то любить? Знает ли он, какого это — любить? Вдруг он ошибается на счёт Феликса? С Минхо же Хенджин тоже нашел какой-никакой контакт, но это не значит, что он любит его. Однако он не чувствует к Минхо того же, что и к Феликсу.       Хенджину как-то раз закралась мысль, что Феликс похож на цыпленка. Ты тоже когда видишь его впервые, весь дрожишь и мурашками покрываешься, наблюдая за этим маленьким чудом. Он весь светится, что-то там пищит на своем и смотрит своими глазками бусинками. Постоянно вертится, крутится, смотрит, голову во все стороны дергает, все ему любопытно. А на руки когда возьмешь, сначала кажется, что цыпленок вмиг уменьшается до масштабов атома, совсем крохой становится. Дрожит еще сильнее, но любопытство никуда не исчезает. Робко, но все же, бусинки черные вглядываются в тебя. А все это время, пока он находится у тебя в ладонях, от него исходит такое тепло, почти кипяток. Словно ты не цыпленка держишь, а кусочек солнечного луча.       После такого сравнения Хенджин посчитал трещины на потолке. Воздуха по какой-то необъяснимой причине ему не хватало, несмотря на открытые окна. Стало жарко. Поэтому Хван поднялся, лениво надел ботинки, также лениво завязав, и побрел по ночным улицам и бульварам Сеула, которые были покрыты сахарной пудрой снега. И вот попробуйте теперь после этого отрицать существование судьбы, неслучайных случайностей и совпадений. А иначе как так получается, что первым, кого Хван встречает на пути, пусть и спустя около двадцати минут, это солнечный мальчик, который не дает его душе покоя, который светит и греет даже самой холодной зимой? И.. почему он сидит на снегу? И без шапки? — Феликс! — все думы из Хвановой головы испарились, замещаясь переживаниями о том, как бы тот не простудился, — ты чего в сугробе увяз, а ну поднимайся, давай! — Хенджин подбегает к парню и цепляется руками под чужие, наровясь поставить Ли на ноги. — А ты чего не застегнутый и с голой шеей бродишь? — Феликс запрокидывает голову наверх, встречаясь с ним взглядом и задевая носом чужие пряди. А после лучезарно улыбается. Так, как может только он. — Вовсе не с голой, у меня шарф есть, — Хенджин тянет парня на себя, но, видимо, помощи от него он не дождется. — Ну так завяжи, — вместо глаз — галактики. Темные бездонные озера, в которых отражались падающие с неба снежинки, похожие на звезды в чужих глазах. — Или мне завязать?       Хенджин замер. Попыток поставить Ли на ноги больше не было, потому что предложение парня немного сбило его с толку. Или не предложение, а чарующие глаза. — Молчание — знак согласия, — Феликс хихикает и дергает Хенджина на себя. Тот ойкает и плюхается в снег, из-за чего снежинки, слипшиеся в небольшие комочки, разлетаются в разные стороны. Снег попадает в глаза и на щеки, покалывая их и постепенно стекая в форме воды, а Феликс с этого только громче смеется, голову все дальше и дальше назад запрокидывает. Не переставая улыбаться, он тянется крохотными ладошками к теплым связанным нитям и, стараясь не задеть чужую шею, словно она ошпарит его как кипятком, аккуратно перекидывает теплую ткань за плечи.       Хенджин смотрит на него и не шевелится. Даже дыхание задерживает, отчего после не выдерживает и резко выдыхает остатками и жадно хватает ртом воздух. Ликс сначала испугался и вздрогнул, но Хван уж сам посмеялся с ситуации, а тот подхватил от него смешинку.       Он такой добрый, такой чистый и невинный. Как хрусталь переливается самыми разными цветными бликами, а дышать лишний раз на него страшно, только бы не разбить его. Хенджин подумал, что обычный, простой человек не может быть таким, как Феликс. Человек не может иметь настолько приятную, бархатную перламутровую кожу. Человек не может быть с волосами цвета чистого жемчуга, омытого солёными морями и отполированного песком. Человек не может смотреть большими оленьими глазами, в которых текли шоколадные волны и в них хотелось заживо утонуть, задохнуться, ни о чем не жалея. В которых скрывалась целая вселенная с тысячами планет, галактик и звезд, которых было настолько много, что те высыпались на щеки, собираясь в хороводы-созвездия.       Человек не мог быть Феликсом.       Феликс не мог быть из этого жестокого мира. Ли точно свалился сюда по ошибке из параллельной вселенной. Ну не мог он родиться в этой суровой реальности, она же таких как он если не утробе, то потом мертвыми рождает, и то, если сжалится. А ведь может и оставить в живых, только потом ломать и добивать будет, пока те не сиганут из окна или не бросятся под машину. Она заставит их помучаться, ведь считает, как и праотцы, что здесь не место мечтателям. Стране нужны заводы, а для них нужны работники. Реальность вырубит все леса в выдуманном мечтателями рае, ииссушит все цветные реки, заставит гнить салатовые опушки, разрушит за́мки и дворцы, а феям перережет крылья. И бросит таких несовершенных после этого на растерзание серой и грустной рутине, которая в итоге свяжет им петлю, да еще и на люстру любезно подвесит. Как, феликс, как ты таким вырос в такой несправедливости?       Хенджин не замечает, что последний вопрос он задает вслух. А может не только этот вопрос, и он зачитал свой монолог гораздо раньше. Ох, и стыдоба-то какая.. Его щеки, и без того розовые от щекотки острыми иглами таявших снежинок, налились еще сильнее красными румянами. Феликс смотрит на него и улыбается еще шире. Близстоящие фонари оставляли блики в его глазах, делая его похожим на нарисованного плоского персонажа из японских мультиков. — Понимаешь, — почему-то, неожиданно для Хенджина, тот решил ответить на его, с виду, риторический вопрос. Более того, он, видимо, настроен идти на откровенности, которых Хван совсем не думал услышать. Однако сразу перестроился на более серьёзный лад разговора. — Я стараюсь видеть как можно больше хорошего в том, что меня окружает, потому что… — Феликс почему то замолкает и отводит взгляд в сторону. Казалось, что даже тот свет, который всегда исходил от парня, сейчас вмиг потускнел. — Потому что, согласись, быть пессимистом, когда ты приходишь домой и видишь маму в инвалидной коляске, немного не выгодно, — под конец он усмехается и приподнимает уголки губ в легкой улыбке.       Как там Хенджин говорил? Как Феликс родился таким в жестокой реальности? Что ж, вот, пожалуйста. Как накаркал, честное слово.       Только Хван порывался что-то сказать, утешить, пусть и понятия не имел, каким образом это сделать, как Феликс вдруг резко меняет тему разговора, вновь задавая вопрос, на который никто не отвечал. Не отвечал, потому что никто даже не задумывался. — Ты знаешь, как поставить глагол «напоролся» в единственном числе первого лица в будущем или настоящем времени? — Нет? А ты знаешь? — Хенджин не особо понял, откуда взялся этот вопрос. Но если Феликс замял предыдущую тему, не хотел ее развивать и поднимать вновь, Хенджин не будет настаивать. — Отчего же тогда так глубоко задумался? — вопрос Ли решил оставить нетронутым ответом.       Хенджин помолчал немного. Было непонятно, то ли он не хотел отвечать, то ли замешкался, то ли просто думал, что ему ответить, так как все это время, на самом деле, он ни о чем не думал. — Я думаю, — тихо, отводя взгляд, начал Хван, — что, наверное, — ломается как школьник, — я влюбился, пока считал твои веснушки.       И без того большие глаза распахиваются еще больше. Феликс дергает голову вниз, мешкается. Возможно, думает над очередным нестандартным ответом, но хотелось бы верить, что он смущен. И вы окажитесь правы, если подумаете на второе. — И, — все также не поднимая головы, — сколько насчитал? — Я сбился на восемьдесят третьей. А ты знаешь, сколько у тебя их всего? — Их 143, Хенджин, — и смотрит исподлобья. Улыбается, весь смущенный и розовый, словно лепестки самых нежных роз.

***

      Возможно, вам интересно, что же случилось с ними потом.       А потом они целовались. И целовались. Целовались, целовались, целовались. Феликсу хотелось исписать словом «целовались» все оставшиеся пустые страницы своего дневника, который он прятал под подушкой. Хенджин хотел написать портрет Ли следами губной помады от их поцелуев.