Из-под сколотых льдов в стакане черной мести

— Минхо, — ладно, это было сказано резко, дерзко и неожиданно. Ли дернулся. — Ну чего там у тебя еще случилось? — Я залетел, — Хенджин, сидя на ступеньке, уронил голову на руки, которые опирались на его колени. — От кого? — ну извините, Минхо не мог не пошутить над ним. Это уже часть его жизни — подкалывать Хвана.       Послышался тяжелый вздох. — Ты невыносим.       А теперь обо всем по порядку.

***

      Тогда Хенджин с Феликсом все-таки дошли до ледового дворца. Даже успели сделать небольшой крюк по пути, пройдясь по аллее, так как не совсем точно рассчитали время и вышли чуть раньше. Прогулялись, проснулись до конца, освежились, на худой конец. Хотя, вряд ли кто не проснется, когда в его щеки прилетают пощечины от порывов холодного ветра, заставляя их подрумянится и неприятно заколоть.       Всю дорогу Феликс не умолкал. Впрочем, как и всегда, это его нормальное состояние. По крайней мере, Хенджину хотелось в это верить. Верит в то, что это не очередная дружелюбная маска, которую тот может надевать в обществе, тем самым привлекая к себе чужое внимание. Вера эта подкреплялась тем, что как бы Хван ни пытался словить Ли на фальшивости его эмоций — не получалось. То ли тот слишком хорошо притворялся, то ли это Хенджин лишнее себе надумывает, да еще и каркает на светлую душу. Но он действительно ни разу за все прожитое своё время не видел человека столь искреннего и открытого. Феликс был переполнен самыми разными чувствами, впечатлениями, искрами, которыми хотел поделиться с остальными, чтобы и те переливались на солнце, не зная печалей. И в нем этого было так много, что казалось, еще немного, и он покроется трещинами, швы разойдутся, и все-все-все блестящие огоньки разлетятся по всему свету, так еще и пару кругов намотают. Все блестки, которые не могут в Феликсе усидеть на месте развеются ветром, что унесет их в каждый, даже самый укромный уголок, принося всем вокруг только радость и счастье. Хенджину как-то раз пришло в голову, что Феликс похож на пиньяту. Она тоже когда разрывается, распадется на цветные конфетти, а дети вокруг нее скачут и смеются. Однако параллельно с такими светлыми мыслями, у Хенджина были и другие подозрения. Мол, всему же есть конец, правда? Значит, и запас света, что несет Феликс, тоже не бесконечный. И что же ему делать, когда чужие лучи померкнут? И как скоро это может случится?       Признаться честно, Хван отгонял такие мысли. Ему не хотелось думать об этом и развивать их. Хотя, с другой стороны, ведь, наверное, стоило. Но он решил задуматься о другом.       Феликс ослепляет. Вместе с тем, он и зачаровывает, заставляя смотреть на себя еще дольше. Одни считают это хорошим качеством, другие — нет. Джисон считает это прекрасной чертой как внешности, так и характера. Словно в сказку попадаешь, где ты самый лучший друг главного героя — юного принца. И что, если ты всего лишь его слуга? И что, что все внимание фанатов сказки будет приковано к принцу, а не к тебе? С таким принцем слугой мало кто себя почувствует, ведь Феликс умел расположить к себе, кажется, любого. С ним всегда ощущаешь себя на равных. Так думал Джисон. А переубедить его сложно, можете не пытаться.       А вот Минхо, например, считает, что даже если это не так уж плохо, то, как минимум, неудобно. И у него есть все поводы возмущаться: Феликс увел его друга. Внаглую. Он просто появился один раз в коридоре, глазюками своими похлопал и, будто зная наперед, что все идет по его заранее продуманному плану, усвистел в светлое будущее. С Хенджином. С другом Минхо, которого он не то что не спросил, да он даже не поздоровался с ним! Даже не заметил, не посмотрел в его сторону! Нет ведь, посмотрите, у нас же здесь стоит пуп всея Земли — Хван Хенджин. Конечно, зачем вообще все человечество, когда есть Хван Хенджин? (Хотя знаете, здесь я с ним соглашусь. Действительно, зачем?)       Что касается как раз таки этого «друга» — Хенджина — то он пока на перепутье, развилке. С одной стороны, дружба с Феликсом явно не входила в его планы. Он лишь хотел немного поохладить его пыл, притормозить его рвение. В общем, чтобы тот не высовывался, он хотел. Но с другой стороны, Феликс такой.. такой.. такой нереальный. Неописуемый, эфемерный, будто не из мира сего. Точно, он сбежал из сказок, мифов, легенд про сказочные леса, где в его глубине, за розовым ручьем и блистательной из-за пыльцы и росинок салатовой травы, скрывается страна фей, где Феликс — ее наследник. Не может Хенджин считать Феликса обычным человеком. Только сказочным созданием. Да он из-за него начал верить в эти сказки, даже перечитывать решил. Потому так часто мысли о них и появляются, наверное. Или, это из-за Феликса, которого за последнее время стало слишком много?       День соревнований стремительно приближался. Поэтому, когда двое пришли во дворец, их сразу окутала закипающая суматоха. Иногда казалось, что она уже кипит, но тогда что же тогда будет в важный для всех фигуристов и их тренерских команд день? Видимо, сложившаяся обстановка сейчас, пока еще цветочки.       Как только Феликс и Хенджин вышли из раздевалки, захватывая с собой коньки, снующие по всюду быстрые потоки из людей, которые отвечают за самые разные моменты, унес их по разные стороны коридоров. Кто-то нес документы на определенных людей, кто-то их заполнял; одни проверяли работу аппаратуры, и если были ошибки, в скором темпе старались их решить. Ругались, правда, сначала, потом уже решали. Организаторы носились больше и быстрее всех. Там спросить, устраивает ли их то время, для другого это неудобно, поменять местами порядок троих фигуристов, чтобы остальных четырех все устраивало, вместить перерывы, раздать указания, самим свои указания выполнить; проверить готовность всех «компонентов» ледового шоу, чтобы это было действительно шоу, а не ширпотреб, а также тщательно следить за всем протекающим процессом во всех отраслях. И это не считая как запланированных, так и сиюминутных собраний из-за возникших форс-мажоров (не дай боже такому случиться) и долгих переговоров с тренерами, коллегами-организаторами и с начальством. Мыслей о том, как в такой плотный график работы им впихнуть сон и хотя бы перекус, естественно, не было.       После того, как парни «выплыли» из столь бурного потока тревоги, волнений и мандража, они больше словами не перекидывались. Вот даже так, даже бросить словечко, банальное: «Как ты?» или «не устал?» Да даже «живой?» никто из них не успевал друг другу сказать. Да и вообще, оба были заняты изнурительными тренировками, выжимали из себя все силы, всю воду в теле. Поэтому если они и встречались где-нибудь в проходе, у автомата с едой и напитками, в раздевалке, в столовой, язык не поднимался и отказывался как-либо функционировать, чтобы хоть что-нибудь сказать. Однако, разговоры взглядами никто не отменял. И именно глазами Феликс и Хенджин вели немые диалоги. Оба не знали, о чем они сейчас разговаривают, но оба знали, что суть их беседы именно о том, чего им хотелось здесь и сейчас. Вопрос заключался только в одном: то «хотение», о котором они молча говорят, было ли оно схожим? А что, если они оба хотели одного и того же? Вслух об этом говорить никто не решался. Да и просто не могли, из-за усталости. Но оба понимали, времени у них еще предостаточно. Успеют наговориться.       Волей-неволей Хван умудряется подслушать чужой разговор. Тогда ему сделали небольшой перерыв, и он пошёл в уборную, чтобы умыться холодной водой. Да, на ледовой арене было прохладно, но, извините меня, когда ты откатываешь свою программу в который раз, становится так жарко, в аду так не топят, как кровь в жилах, когда кружишься в воздухе четыре оборота.       И вот, выходя за дверь, снова возвращаясь на каток, который совсем скоро превратится в «ледовое побоище», он слышит знакомый голос, что льется из-за угла, словно горячий горький шоколад, с редкими кусочками цедры апельсина. Хван принял решение остановиться и просто понаблюдать, послушать, не выдавая своего малонадежного, но укрытия за стеной. — Наконец-то! Думал, увижу тебя только на соревнованиях, — голос Хана скакал то вверх, то вниз. Феликс всегда удивлялся, насколько он разнообразный, даже в таких деталях. — Я даже не знаю, это я так замотался, что потерял тебя из виду, или ты. Мог бы мне и черкануть что-нибудь, — он театрально-напущенно надулся и отвернулся в сторону, изображая досаду и обиду. Но долго так не продержался, и улыбка растеклась по чужому лицу, выставляя беличьи щеки. — И тебе привет, Джисон, — голос Феликса пусть и также гипнотизировал, но все же был уставшим, потому звучал немного тише, чем обычно, — прости, я совсем забылся, — забылся не то слово. И чем же: фигурным катанием или поболтушками Хенджином?       Справедливости ради, все было не настолько запущено. Все же тренировки, ради встреч с Хваном, тот не отменял. Однако из-за них, а точнее, чтобы успокоить свою совесть от потраченного свободного времени, которое Феликс теперь не всегда посвящал дополнительным нагрузкам, он старался еще больше. Казалось бы, куда уж еще? Но я напомню, что для Феликса границ и переделов не существует. — Феликс, ты в порядке? — голос из светлого, скачущего и изменчивого, словно его выключатель вечно то включали, то выключали, стал тише, устойчивее, даже тон немного понизился. Парень повернулся к Ли полностью. Вид Джисона вмиг переменился. Если до этого он шутливо и непринужденно вел разговор, иногда дурачась и излишне драматизируя, то сейчас все его тело напряглось. Руки потянулись к чужим плечам, мягко опускаясь и поглаживая. Все придуманные наперед шутки улетучились куда-то в недры мозга, сменяясь тревожными мыслями. Видимо, Хан подумал о первом варианте ответа на вопрос, чем забылся его друг. — Ты чего? — Феликс удивился резкой смене настроений. Да, он дружит с Джисоном далеко не первый год, он знает об этой поразительной способности чужого характера, да и привыкнуть бы уже пора. Но все же каждый раз, когда контраст между сменяющимися эмоциями слишком сильный, он удивляется. — Все хорошо, — маленькие ладошки опустились поверх других, что на его плечах. — Феликс, ты же помнишь? Если ты устал, всегда можно взять перерыв, не надо делать все и сразу. Только постепенно, мелкими шажками, — Феликс понял. Джисон мог говорить серьезно, тяжелым голосом, с ноющей тревогой в глазах только в тех случаях, когда они касались Феликса. Он переживал и заботился о нем. А с некоторых пор, все ситуации были связаны только одной причиной. — Ты только начал восстанавливаться, ты раскрылся, ты буквально расцвел! — еще одной любимой чертой Ли в Хане была его выразительная эмоциональность. Да, она была излишне переменчивой, но он всегда говорил так живо, так ярко и искренне. С ним хотелось смеяться, бежать по ослепляюще-зеленому полю травы, жмуриться от горячего солнца, которое плавало в безграничном насыщенном синем, небесном море, навстречу свежему ветру, что ласкает горячие от жара щеки, а после завалиться на траву и продолжить громко, надрывно хохотать. Никаких проблем и тревог. С Джисоном всегда спокойно. С Джисоном он чувствовал себя живым и настоящим. — Я не шучу, Ликс! Ты бы видел себя со стороны, ты, правда, расцвел самым прекрасным цветком, который я только могу себе представить! Мне бы не хотелось, чтобы твое цветение было столь же коротким, как жизнь бабочек. Ты пойми, это не зависть, я только рад, что ты настолько далеко вперед продвинулся в своих умениях. Хочешь, я могу вообще сняться с турнира, если не веришь. Я просто переживаю за тебя, — всю тираду Джисон с каждым словом проговаривал все быстрее и быстрее, смотря ровно в глаза Феликсу. Он сам до сих пор не замечает, как он уже не мягко гладит его плечи, а крепко сжимает. А как только замечает, одергивает руки и тихо извиняется. Он бы и дальше продолжил тараторить, но Феликс вовремя успел перехватить нить разговора. — Так, Джисон, остановись, — теперь уже Феликс крепко держит того за плечи, обращая внимание на себя и намекая, что пора выслушать и его, — со мной все в порядке, это во-первых, — четко проговаривая слова сказал Ли, — во-вторых, я все помню. Я помню слова и наставления своего врача, я помню о дозволенных мне границах. Об этом знает и помнит мой сонсэнним Ким Сынмин, так что даже если бы я захотел забыть, он бы мне напомнил и никогда бы не позволил так поступить с собой. Все тренировки, вся постановка номера проходит под его строгим контролем, не волнуйся, — все слова он говорит ровным низким голосом, смотря в глаза. Но от этого тона не чувствуешь какого-то напряжения или страха, вовсе нет. Сейчас его голос звучал размеренно, спокойно, убаюкивая. — И я не забуду ничего из ранееперечисленного, потому что, хочешь не хочешь, но травму спины я все еще чувствую, и, — он сделал акцент на этом моменте, — мы сразу делаем перерыв, между прочим, и потому что у меня есть такой замечательный друг-напоминалка как ты, Джисон, — последние слова он говорил уже с легкой улыбкой, желая разбавить тоскливую атмосферу. — Все еще чувствуешь? — после недолгого молчания с, Феликсу показалось, надеждой, спросил Джисон. Но это была не надежда на положительный ответ, а как раз-таки на отрицательный. — Джисон-и, — еще один прием, чтобы немного утихомирить Хана, — ну сам посуди: ты когда долго гуляешь по городу, у тебя болят ноги от усталости? — тот кивнул, — так и здесь, примерно то же самое. Все в рамках приличного, ничего критичного. — Под конец аж стихами заговорил, — Ли выдохнул. Хан оживился, а в глазах появился блеск жаркого июльского солнца, — были бы у меня дома, записали бы что-нибудь, — и кротко посмеялся. Феликс в стороне не остался и подхватил чужое настроение, в котором начали рассеиваться тяжелые тучи.       Первой мыслью Хенджина после всего услышанного было нечто из разряда: «Вы хотите сказать, что Феликс, будучи не в полной форме, перегнал меня?» И интонация, с которой это было сказано в голове, была ничуть не угрожающей или пугающей, нет. Поначалу она была удивленной, а секунду спустя — восхищенной. Хенджин все никак не мог понять, а потому и не уставал дивиться чужим способностям, как же у Феликса получается, даже не сложными прыжками, от которых все замирают в изумлении и надежде, что они выйдут удачными, и, казалось бы, простыми, легкими движениями рук, поворотами кистей в воздухе заставлять переставать дышать? Как с помощью одного взгляда выразительных глаз приковывал к себе внимание с самого начала и до финальной — победной позы своего номера? Феликс ведь и правда, не пестрит сложными прыжками, не рискует, однако отыгрывается вдоволь на работе своих ног, когда почти танцует сальтарелло на льду. Каждое выступление его — театр одного актера, который отыгрывает тысячи ролей сразу, рассказывая новые легенды, о которых раньше никто и слышать не видывал.       Однако позже, в голову Хвана закрались и тревожные мысли. Да, тот врать своему лучшему другу не будет, однако, а что если Ликс соврал ему? Что, если он все же слишком перетрудился и ему, возможно, угрожает опасность? Как он вообще так долго катается? Можно ли ему продолжать заниматься? Стоит ли ему продолжать заниматься? Какая у него травма? Насколько она серьёзная? Как давно она появилась? Как Феликс себя чувствует на самом деле? Как ему помочь?       За всеми вопросами Хенджин не заметил, как остался один. Пара друзей уже давно ушла, оставляя разбираться с вагоном вопросов в одиночку.

***

      Все же знают эту фразу о том, что цикл жизни всегда повторяется, и что история циклична? Хотя бы раз, но точно слышали. На крайняк точно замечали странную, но устоявшуюся привычку трехразового повторного повествования в сказках. Вот, верьте, не верьте, но подобные повторы в жизни встречаются гораздо чаще, чем вы могли подумать. И здесь без этого тоже не обошлось.       Выступление Минхо и его временное место в первой строке турнирной таблицы для многих стало неким вестником. Однако сама весть, для каждого была своя: кто-то, зная, что сам Минхо и его последующий соперники составляют некую команду самых сильных фигуристов, ожидал увидеть неповторимое шоу, а для других «кто-то» выступление Минхо предвещало начало самого настоящего зрелища — эпичной борьбы за золото. Ну, а для тех, кто пришёл сюда просто за компанию с кем-то, последующие действия описывались красноречивым, но простым и понятным термином — «садо-мазо».

С. С. Прокофьев — Танец Рыцарей

      Выступать под такую музыку для Хвана казалось слишком почетно даже для него, но его наставник — Бан Чан — настаивал на обратном, уверял, что данное произведение они слишком долго откладывали и не решались ставить под него номер. Однако теперь, когда Хенджин, по все тому же мнению своего наставника, достиг полного своего расцвета сил, он точно сможет показать всего себя и всю торжественность музыки полностью. Уж простите мне такую вольность, но это сравнимо с имбирным чаем. Его нельзя пить, когда попало, для него нужна своя атмосфера, настроение, иногда даже подходящие погодные условия, в виде суровой зимы с колючим морозом и царапающимся ветром, на крайний случай — противная поздняя осень, когда вроде как и заморозки, а на следующий день ударила внезапная оттепель. И непонятно, какое время года сейчас, какое будет следующим: весна, зима или эта «биполярная» осень так и будет следующие девять месяцев трепать нервы своей неопределённостью. Вернемся к абсурдному сравнению с имбирным чаем, текст которого занимает больше, чем стоило бы. Как мы уже отмечали, для него нужно набраться терпения, определённой обстановки. Нужно дождаться, пока тот настоится, и только тогда, наливая кипяток и потихоньку его потягивая, вы сможете насладиться насыщенным вкусом, всеми красками и прелестями данного напитка. (Звучит как реклама чая, не правда ли?) В ситуации с Хенджином и долгим откладыванием номера под «Танец Рыцарей» действует тот же эффект. Ждали, пока Хван «настоится».       Как бы банально не звучало, но даже такие сильные духом, такие сильные люди, железный стержень которых держит их волю и стремление к новым достижениям, даже такие как Хенджин нервничают. Нервничают, но только первые несколько секунд, из-за чего он вздрогнул на первых громких нотах, которые прогромыхали в зале, словно майская гроза. Они подействовали магически отрезвляюще: в теле не чувствовалось более напряжения и скованности, зрачки не бегали судорожно по ледовой арене, пытаясь за что-то ухватиться взглядом, теперь там лишь твердая уверенность и решимость. Хенджин будто дернул переключатель, отключая нервозность.       Кстати, этот момент очень нравится Феликсу. Он не первый раз отмечает резкую смену настроения у Хвана за секунду до или после начала своего выступления. Ему вообще казалось, что Хенджин — человек стабильность. И, в принципе, Феликс был в чем-то прав. Однако открытием для него стало, что в эмоциональном плане это правило не работает. Здесь Хенджин — человек эмоция. Даже не так, Феликс бы назвал его калейдоскопом, потому что если того разговорить, то для тебя открывается палитра без конца и края самых разных чужих чувств. Феликс, пусть и был тоже эмоциональным человеком, завидовал такому количеству ярких, насыщенных, но также и темных, пастельных, нейтральных красок. А еще он завидовал, наверное, самой важной отличительной черте между ними. Если Феликс чем-то загорится, он это пропустит через всего себя, даже несколько раз, упиваясь впечатлениями. Он не остановиться, пока не совершит задуманное, поэтому целей у парня было много и самых разных: как маленьких и быстро выполняемых, так и более грандиозных, до которых ему еще карабкаться и карабкаться. А вот Хенджин цепко держал себя в узде. По щелчку пальцев он мог перемениться в лице, за пару секунд, за один полный проворот калейдоскопа в нем мерцали абсолютно разные чувства — от положительных, до негативных. Причем, даже необязательно, чтобы они шли в правильном порядке, перетекая из одного в другое, нет. Настроение Хвана сравнимо с колесом Фортуны, которое тот раскручивал каждые 5 минут, даже чаще. Но несмотря на все перепады, все-таки, Феликса поражала его сила взять себя в руки и собраться с мыслями за короткий промежуток времени. С таким талантом, он мог бы уйти в актеры.       Хенджин не любил это слово — талант. Что за бред? Таланта нет, есть только упорство, труд и желание добиться поставленных целей, а талант — это выдумка для тех, кто придумывает отговорки. Хотели бы, сделали бы, добились бы. А если нет, то пусть и дальше скидывают все на свой пустой талант, которого, как они говорят, у них нет, но только не надо приписывать его Хенджину. Этого он страшно не любил. Почему-то все трепятся только об этом врождённом призвании, а не об убитых к чертям нервах, таким же костяшкам на руках, часах, годах изнурительных тренировок, куче правильных и не очень диет и потраченных на все перечисленное, казалось, бесконечный поток сил. Только с каждым годом начало казаться, что все же конец у этого потока есть.       Однако пока у Хвана остались хотя бы крупицы, он готов тратить их полностью, со всем размахом, превращая из пепла в лютующий лесной огонь, как и сейчас: его руки — раскаленные ножи, которые плавят воздух вокруг себя резкими движениями и взмахами, заставляя его идти волнами. Все элементы выполнялись с точностью до миллиметра, высоту каждого прыжка Хван будто бы вымерял и рассчитывал здесь и сейчас, каждый изгиб повторял изящные эфы на скрипке, которые отрывисто, но в тоже время мощно резали своим звуком по ушам, при этом не доставляя дискомфорта, наоборот — наращивали острое напряжение, от которого кружилась голова. Прямо как сейчас Хенджин, который совершает четыре блистательных оборота в воздухе, приземляясь на острие накаленных коньков. Еще немного, и под таким напором сам лёд растечется сотнями мелкими ручейками.       Как Хенджин возвращался обратно со льда, как Бан Чан заботливо укутал его в теплую кофту и протянул крышку от термоса, которую использовал как чашку, с горячим чаем, как они вместе сидели на диванчике, устремив взгляды на табло, что висело в центре зала, и ожидая увидеть баллы, он не помнил. Все движения делал на автомате. В голове ни единой мысли, ни одного переживания или тревоги. Он мог бы сказать, что даже ничего не чувствует, однако в последний момент Хван все же ухватился за что-то. Он не мог точно сказать, что это, но было похоже на смесь умиротворения, спокойствия, легкости и невесомой радости. Не такой, от которой люди кричат или визжат, прыгают и скачут, нет. Это не было той радостью, о которой хотелось рассказать всему миру, о которой вообще хотелось говорить хоть кому-то или размышлять о ней в своей голове, чтобы оставить ее там на подольше, растягивая момент. Она ощущалась как приятное послевкусие, которое невозможно задержать на секунду дольше положенного, в этом-то и была ценность такой радости. Оставалось только отдаться ей и запомнить все детали, все крупицы испытываемых сейчас чувств, чтобы увековечить себе их в воспоминаниях. Наверное, сегодня, Хенджин впервые танцевал для себя, а не для железки из дорогого металла.

Mari Samuelsen — Gregson: Sequence (four) for solo violin and string orchestra divisin

      Мелькнул огонек где-то слева. Мелькнул, исчез, а через секунду вновь загорелся. Феликс мерцал. Мерцал ярче, чем все цветные камни, которыми был расписан его костюм нежно-голубого цвета, что так подходил ему по цветовой гамме в целом. В волосах вплетены небесные ленты в крошечные косички, кое-где украшенные жемчужными заколками. К поцелуям солнца на чужих щеках опустилось волшебство — щеки, а также шею и острые выпирающие в вырезе ключицы Феликса покрыли мелкими блёстками, которые было видно только тогда, когда он поднимал голову к верху или когда выгибался дугой под направленными на него цветными лучами прожекторов. Тогда его кожа сияла, переливалась, как блики на песочном дне моря в солнечный день. Тогда его кожа принимала приятный пастельный оттенок, из-за чего весь он напоминал зефирную фею или эльфа, казался легким и почти невесомым. И именно тогда было видно его контрастные, темные глаза, которые бесперебойно манили своим глубоким, пронзающим цветом, притягивали взгляд Хенджина, заставляя любоваться солнечным мальчиком не отвлекаясь ни на что.       Мелодия началась достаточно быстро, из-за чего свет, который падал, а после отражался во все стороны от Феликса, будто начал трепетать, искриться. Казалось, что Ли танцевал не один, а в партнерах у него многочисленные цветные лучи, их отражения, двойники: одни поярче и понасыщеннее, другие — блеклые, растворяющиеся в подступающей темноте, — которые заплетались в косы и хороводы в воздухе, и собственное сияние. Сам Феликс рассыпался на сотни мелких песчинок-блесток, из которых (Хенджин уверен) весь он и состоял, а те, в свою очередь, ярко мерцали, прощаясь, и таяли в окружающем свете, затухали в нарастающей музыке. Движения его рук были нежными и плавными, как стекающий воск горящей свечи, без резких и дерганых траекторий, как линии на мониторе энцефалограммы. Поначалу, во взмахах и поворотах его кистей была видна робкость. Феликс испуганно озирался, пальцы его дрожали, метался по льду из стороны в сторону, он пытался до куда-то дотянуться, словно выбраться из клетки страха и переживаний, которую сам себе построил из своих тревог.       Феликс исполняет совершенный бильман по-женскому изящно, поражая своей гибкостью, и, когда выпрямляется, а музыка становится ровнее и протяжнее, становится ясно, что испуг, хорошо отыгранный ранее, был лишь частью номера. Притворство, игра, шутка, хорошо спрятанная под актерской маской. Вся робкость исчезает, перед публикой становится Феликс, который разбивает оковы страха, который уверенно движется вперед. Это чувствуется в тех же мягких поворотах тела и рук, однако теперь, помимо нежности в них была уверенность. Хенджин не уверен, но возможно, он даже смог увидеть искры.       Когда Феликс готовился к прыжку, Хенджин сильнее цеплялся за свои колени, бортик арены, обивку дивана, что угодно. Вспоминая детали разговора, который он недавно невольно услышал, ему было страшно, что тот, не дай боже, не справится и упадёт. И какого же было его облегчение, смешанное с восхищением, когда даже сложные прыжки давались тому с немыслимой лёгкостью, будто боялся разбить хрустальный лёд под собой. Феликс танцевал словно не на льду, а на глади воды, как невесомые водомерки. Он и сам был миниатюрный, аккуратный. В нем не было острых углов, не было шипов, Феликс был мраморной скульптурой эпохи Возрождения, сотворенный самим Микеланджело. Каждая линия, обводящая его контуры лица, тела, рук или ног — весенний ручей, что игриво извивается зеркальной лентой вокруг стволов деревьев и ярко моргает солнечными бликами. Феликс фарфоровый, как драгоценная фигурка, которую хранят под стеклом с сигнализацией в самых известных музеях мира. Он выглядел таким хрупким, хрустальным и драгоценным, оттого на каждом выполняемом им элементе Хенджин замирал, как бы тот не разбился. Однако Феликсу удавалось настолько аккуратно вальсировать на льду, что даже звук коньков было едва слышно, мелкие крупицы льда при исполнении и приземлениях не рассыпались в стороны снежными бурями.       Феликс словно спрашивал разрешения, имеет ли он право танцевать на льду, имеет ли он право излить ему свою душу, все свои мысли и переживания. Может ли он разделить их с кем-нибудь. И лед его принимал. Принимал полностью и без остатка, доставляя возможность выразить все, что накопилось у того на душе. А Ли не приходилось впечатлять всех окружающих какими-то мудреными каскадами, чересчур длинными и ветвистыми дорожками, быстрыми вращениями с переходами из нижних в высокие. Даже простые движения у него получались волшебно и по-своему впечатляюще, потому что он вкладывал в них частицу себя, добавлял свою вариацию движений, свои мысли, чувства. Поэтому весь его танец, даже если и можно выучить наизусть, но невозможно повторить. Наверное, сам Феликс не сможет его повторить, если на захочет вновь испытать на себе все тревоги, которые были заключены в основу его выступления. Однако он всегда может поставить новый, еще более драматичный.       Наверное, сегодня, Хенджин впервые танцевал для себя, а не для железки из дорогого металла. Наверное, сегодня, Хенджин впервые не жалел, что на привычном для него месте стояло самое яркое солнце, у которого были лучи, что светили, хотелось надеяться, именно для него. Солнце, у которого были самые красивые глаза, в которых Хенджин потонул безвозвратно, но по своей воле. Он все смотрел и смотрел, никак не мог насмотреться, будто у него их кто-то отберет, будто больше Феликса он никогда не увидит. Будто он себе его выдумал, будто его никогда не существовало.       Наверное, сегодня, Хенджин впервые не жалел, что отдал победу человеку, которого он любит.       "А теперь остановимся," — сказало сердце Хвана, когда тот свою мысль обдумал.       В смысле, он его любит? Как? Каким боком? А главное, когда успел?       Ведь совсем недавно он хотел его придушить. Совсем недавно он на Феликса еле держался, чтобы посмотреть в его сторону, не сжимая кулаков. Буквально пару недель назад он не собирался отдавать ему свою победу ни при каком условии, Хенджин хотел поставить того на место, заявить, а после напомнить о себе. Это Хенджин — кумир Феликса, а не Феликс — любовь Хенджина. Но как так вышло, что своим присутствием, своими взглядами, в которых, вроде, не было чего-то особенного, да и глаза самого распространённого цвета, своими касаниями рук, у которых шелковая кожа, своими бессмысленными, но запоминающимися своей абсурдностью разговорами, Феликс смог сломать устоявшиеся установки и опровергнуть все домыслы Хенджина?       Нет, теперь он совсем запутался. Если человек считает одно умозаключение своей истиной и ей следует, руководствуется ею при принятии решений, пропускает через нее все свои мысли, из-за чего позже формируется характер и логика его действий, и с течением времени все рассуждения человека подкрепляются опытом, если они выстояли все мозговые штурмы до этих пор, то она должна быть, как минимум, стойкой, твердой, каменной. Все сформировавшиеся правила устоялись и стали неким моральным законом, для каждого человека он свой, личный, выработанный самим собой. Это ведь как целый алгоритм, конвейер на заводе. Если хотя бы одно мельчайшее сомнение закрадется в ход переплета мыслей, то все запутается в такие колтуны, которые даже страшно представить, похуже узлов проводных наушников из кармана будут.       И это сомнение, под названием «Феликс», заставило опровергнуть все свои устои Хенджина. Разом. Просто взять, порвать и раскидать кусочки в воздух, на подобии салюта из бумажек. — Да ладно тебе, не все потеряно, — послышалось откуда-то сверху. К слову сказать, за всем этим процессом дискутирования у себя в голове, сидя в опустевшем зале на высоких рядах трибун и наблюдая за машинами, убирающими лед, Хван не заметил, как к нему подошел Минхо. — Ты не так далеко вниз слетел. — Минхо, — это было сказано резко, дерзко и неожиданно. Хенджин почти перебил его своим грубым и немного хриплым из-за долгого молчания голосом. — Ну чего там у тебя еще случилось? — не сказать, что Минхо удивлен. У того всегда что-то случалось. — Я залетел, — Хенджин уронил голову на руки, которые опирались на его колени. — От кого? — ну извините, Минхо не мог не пошутить над ним. Это уже часть его жизни — подкалывать Хвана.       Послышался тяжелый вздох. — Ты невыносим.       А потом, после недолгого молчания, Хенджин хотел уж было сказать это вслух, признать и смириться. Но его перебил голос, в котором даже не пытались скрыть насмешки. Более того, над ним открыто начали смеяться, не успевая договорить до конца. — Не уж то снежный принц оттаял и влюбился? — снова эта улыбка чеширского кота, которая в данном контексте раздражала.       В ответ на эту фразу Хенджин молча поворачивается и серьезно, без капли смешинок, которые как черти плясали в глазах напротив, смотрит.       Снова повисло молчание. Минхо быстро успокоился и сообразил, что ненароком своей шуткой попал прямо в цель. — И, — пауза, — в кого? — ориентируясь на состояние Хвана, влюбился тот не в самую простую личность. — Феликс.