Часть 2
7 июня 2024 г., 16:42
Находится здесь неправильно.
Я это знаю.
Это не даёт покоя и я ничего не могу с этим поделать. Просто не знаю как.
Тревога продолжает нарастать, занимая всё больше свободного свободного места от здравого смысла.
Ощущать себя беспомощным человеком невпервой, но и это совершенно отличается от того, когда в теории ты можешь помочь, но по ряду причин… Того же сомнения: могу или не могу, — совершенно отличается от невозможности оказать помощь себе, в отличие от теоретических «кому-то», — ничего не можешь, а родные «хочу-умею» как всегда упирались в возможности.
Из них на ум приходили ресурсы тела: подвижность, зрение, язык. Подвижности не было, зрение — хреновое, язык — отпадает: я не понимаю чужую речь, от чего не могу воспроизводить её и общаться.
Чтобы общаться нужно изучать устную форму речи. Соответственно посредством зрения и осязания, а также слуха воспринимать что-то. Уши для запоминания непонятных слов пока бесполезны, без полного присутствия первых трёх факторов, а мозги периодически куда-то уплывают.
Были ещё сны… Но они — ненадёжный советчик. Даже если иногда я могу увидеть маму, та безнадёжно отдаляется от меня, уходя в объятья перистого тумана.
Пригревшись на тёплом островке лежанки, глядя в мутный потолок, продолжаю повторять про себя, как мантру, коронную фразу какого-то человека: «Спокойствие, только спокойствие».
Когда-нибудь всё это закончится…
***
Соплю, ёжась от холода. Чем дольше лежу нахожусь здесь, тем прохладнее становится. Не сказать чтоб уж как в мороз, но прохлада становится частым гостем. Ветер за окном сильным. Пелёнки более тёплыми, колючими, явно шерстяными. Прошлая надзирательница явно не была так благодушно настроена к моим потугам выпутаться, от чего было ни почесаться, ни поёрзать. Неправильность исчезать так и не собирается. … Тоскливо… Сны становятся редкими, картинки в них превращаются в мешанину из разных сцен совершенно противоположного друг другу качества произведения киноленты. Что-то мутное, что-то чёткое, и лишь в одной до сих пор не теряется чувство самоосознания, как когда осознаёшь себя во сне на яву. На яву… А было ли это сном на самом деле? Чем дольше лежу, тем больше сплю. Чем больше сплю, тем скучнее становится. Чем скучнее, тем скорее теряю связь с реальностью. Забываю… А что забываю? Надо думать. Думаю и… Настороженно замираю, чувствую себя Вини Пухом, что постоянно что-то забывал. В голове моей опилки, Да, да, да. Изо рта вылетает тихий смешок, а в ленивой памяти всплывают два совершенно разных медведя: один законченный распиздяй, другой неосторожный тихоня приключенец… Кто я из них двоих, ответить затрудняюсь, хотя бы потому, что медведем уж точно не была, но в строчках детской песни было что-то общее с реальностью, когда где-то внутри, как будто ветки древа разума подпиливают особо ушлые короеды-термиты и я ищу в куче опила нужные мне опилки, чтобы на них присобачить отпиленные-ветки-утраченные-воспоминания. Правда каким образом не ясно. Просто вспомнить не получается. Да и, стоит ли? Не пожалею ли? Неизвестно. Бессмысленно додумывать за будущего себя ещё не существующие реакции на определённые действия, зная то, что спустя какое-то время ты будешь думать по-другому, при условии, что даже не знаешь:"Настанет ли завтра?». Будущее уж точно не то, о чём стоит думать так часто, ведь можно пропустить настоящее… Пахнет травами и из процесса размышлений вытягивают чьи-то руки. Снова. Те не призрачно-выдуманные, а вполне осязаемые. Не мамины. Снова. Пелёнки отходят на второй план. Чувствую, как кожа касается воды, вздрагиваю, но стоически терплю. Мне интересно, впервые за столько времени беспамятства окунуться в водную пучину, даже если та ограничивается ванночкой-корытом, застеленным теми же пелёнками. Думаю, подумать можно и после…***
Помнить собственную нетрезвость — нормально. Когда она тебе снится куда отчётливей, чем лицо твоей родной матери, здесь уже следует задуматься, а так ли это нормально на самом деле? Подпитиё по случаю скорых каникул, сданной сессии, и Нового Года на остановке рядом с продуктовым киоском, примостившегося недалече от учебного заведения, с парочкой одногруппников, вытащивших из рюкзака термос с горячим чаем и долитым в него дедовского самогона, явно превышавшего по количеству обещанных парочки стопок, казалось весёлым и каким-то лениво-радостным. Хотя бы от того, что неделю другую не прийдётся покидать коробку из четырёх тёплых стен. Подмороженные мозги предвкушают тёплую негу под слоем из пяти одеял, прохладной простыни и целое ленивое утро, когда Солнце ещё не встало, а небо заволочено тьмой и изредко усеяно звёздами. Ле-по-та!.. Горячий чай согревает глотку, алкоголь повышает градус температуры тела, к сожалению портя вкус чёрного гринфилда и пахнущих августом листьев смородины. Привет из лета кружит голову. Горячий чебурек, прямиком из микроволновки скорёхонько вынесённый из ларька, сглаживает ядерную горечь и мысли об ацетоне, оставляя зарубки после: «С парнями не пить», — перочинным ножиком в памяти, — «даже под страхом обстрела снежками». Мороз облизывает щёки и колит красные пальцы, падающие снежинки продолжают заметать следы утренней гололедицы. Фигурные снежинки залетают глаза, мозг с оттепели начинает думать непонятными категории. Или вообще перестаёт кумекать. Непонятно. Всё плывёт. И я плыву. Куда-то… Лёд скользкий, твёрдый. Наверное поеду и проеду куда-быстрее, чем спущусь с пригорка вниз. На автобус мне всё-таки не надо, я ж пешком. Пешком… Громкий: «ШМЯК» — разрезает тишину и помнится отчётливо. Потолки и воспоминания о падении совершенно не удивляют. Там где должна быть попа, сейчас ничего нет, — Её нет! — по старым ощущениям уж точно. Что-то сосёт под лопаткой. Ой, не к добру это. Ой, не к добру! Они мелкие. Я мелкая… Очень. Снова… Как по цепочке, вспоминаю, что было совсем недавно, замираю. Перевариваю. Выхожу из оцепенения. Кадры проносятся крупными отрывками исчезая из памяти так же быстро, как и появились. Перед глазами проносятся мутные картинки мучений в теле младенца, сны и прочая ересь. О, нет!.. Разум разворачивается на сто восемьдесят градусов, судорожно вспоминая, принятую модель поведения, когда мозги судорожно пытаются выйти из оцепенения. Вроде пронесло… Шаги звучат отчётливо, доносясь издалека, но люди ещё не здесь. Каша из мыслей и воспоминаний за ненадобностью с громким стуком отодвигается в дальний угол стола переговоров с самой собой. Порефлексировать на эту тему успею и после. Времени на это теперь предостаточно. Скоро Они будут здесь. Два лишних сердца, четыре ноги, стук почти бесшумных ног, и яркие тряпки скоро выплывают из арки. Четыре рядом, — рассредоточенные по комнате, — успокаивают своим мерным постукиванием и ровным дыханием. Дети спят, мирно сопя в обе дырки каждый. Прислушиваясь к шагам. Кажется там должна быть лестница. Обязана или должна — не имеет значения, быть — самое главное. Отчего-то я в этом уверена настолько, насколько в своём безвыходном положении. По ровной поверхности так не ходят. Воображение продолжило рисовать картину местной локации. В которую входит, сравнительно не большая каменная мансарда, где межу окнами на крючках-держателях висят короба-люльки с пятью детьми в каждом, включая меня. Постоянно укачивать не нужно, кровать качает ветер, залетая сквозь узкие арки окон. Признаю, в некотором роде — это удобно, благодаря чему смотрители могут смотаться отсюда на неопределённый срок, до следующего обхода, что не смотря казалось бы долгое отсутствие, было далеко не так. Не смотря на своё впадание в детство и прочие углы, на которые натыкались мозги в самопознании, иногда, всё ещё хотелось уединения, когда надзиратели любили избирательно потискать, потрогать и вообще. Всё, что угодно, к счастью не со мной — реципиентов здесь было предостаточно. Они заходят, их видно. Одна и другая. Та, что слева, высоченная бабенция с относительно не имеет уже знакомых тонких запястий и костлявых ладоней. У этой они не тонкие, ладони широкие, вместительные. На лицо, та куда старше, а голос гуще, словно патока. Вызволяют эти руки из пелёночного плена скоро, позволяя развести те в стороны. Хотя не очень-то и получается, от чего уверяюсь в прописной истине: Пелёнки для, скованного детским телом, попаданца — зло. А может перерожденца, кто теперь разберёт? Хуже, уж точно не будет, если всё равно не брать в расчёт причинённое неудобство от этих смирительных рубашек, или же, если правильнее обозвать, мешков. Но вообще, все эти возмущения про зло в пелёночном виде и ненависть к пеленальным столикам, когда ты лежишь на нём, а не маленькое чудовище напротив тебя — лирика. Они, — пелёнки, — защищали от порывистых действий и травматичных последствий, по крайней мере таких же неусидчивых, как я… Чужие руки снова вытянуты, к счастью, придерживают за подмышки, почти не касаясь самого туловища, — за рёбра больно, они торчат, — держат на уровне собственного лица, чуть ли не задирая вверх над головой, пристально вглядываясь в лицо. На удивление, в этот раз так рьяно голову не страхуют вовсе. Хотя, не помню чтобы ту так уж придерживали… Вообще, всё зависело от няни. Почти каждый раз руки были разными. Люди тоже. И этот раз не исключение. Прикосновения сегодня практически свелись до минимума, чему не было желания предавать излишнее значение и строить настороженно доводы: «почему так, а не так?», — когда тебя держат достаточно крепко и основательно, чтобы ты ненароком не выскользнул из рук. Хотя, недоумение от того, что держали всегда на расстоянии не покидало, и только сейчас заползло в голову. Не уж-то плохо пахнет? Не уверена, мокрых пелёнок за собой не замечала, а если те были, то давно исчезли. А когда это «давно» было я бессовестно прошляпила. Глаза снова распахиваются в жадном исступлении, гуляя по апельсиновому верху одежд женщины и деревянным бусам, к которым потянулись загребущие руки. Круглое, блестит на свету, даже если это отполированное и покрытое лаком дерево нанизанное на верёвку, как и всякие блестяшки, притягивает взгляд. Руки, как и внимание почти полностью отмахиваются от каких-либо мелочей во внешности женщин, кроме очевидных. Сорока. Доносится откуда-то издали, улетая вместе с заблудшим ветром в противоположное окно, полностью перекрываемое шелестом длинных одежд монахинь. Где-то на периферии снова появилась зарубка, только на этот раз о том, чтобы в будущем удерживать себя от приступов клептомании. Хоть рука и детская, загребущая, когда взрослый скорее предпочтёт оставить вещь ребёнку, что тот не давал вою, за место того, чтобы пресечь поползновения сразу. Но мы то знаем к чему это ведёт. По этому, силу воли надо тренировать, взрослые мы, или кто? Мозги развиваются, на инстинктах начинаешь понимать, что раз прокатило раз, прокатит и в следующий. А потом, когда подобная схема будучи в возрасте «по-старше» перестаёт срабатывать, ребёнок действуя на памяти подкорки своего разума начинает мысленно метаться о том, что «что-то не так». Из-за узкого кругозора начинаются судорожные и резкие попытки понять, почему не прокатывает, ведь раньше было достаточно только намекнуть на слёзу, вой пожарной серены, как всё летело в твои руки, а тут не всё совершенно не так. Мысли мечутся, не могут найти решение проблемы, начинается информационный голод и снова мысли бешено бьются о стенки черепушки, приходит дяденька невроз и тётенька тревога, от которой сердце сжимается и детё приходит к аналогии того, где: «если я не получаю того, что хочу, значит меня не любят?» — и это толком не самая главная причина. Взгляд глаза в глаза, детская рожа непроизвольно лыбится, глаза ненавязчиво бегают по всему, что есть вокруг. По полу до которого далеко, но быстро и травматично, — вплоть до летального исхода, — больно падать, взгляд непроизвольно мажет, отметая не самые хорошие мысли. Умирать так глупо не хочется, особенно после первого раза. У неё преобладает апельсиновый цвет одежд, что на удивление хорошо сочетается с белизной выбритого лба и с золотой закорючкой на нём же. Едва заметные ниточки в уголках глаз, как и морщинка пролёгшая между бровями, совсем чуть-чуть, совершенно не портят внешнего вида, лишь подчёркивает настигающий возраст. Коричные бусины, оплетая длинную шею сверкают на солнце, голубые кисточки притягивают взор, оттеняя едва граничащее между вырвиглазным и пастельным оранжевым простой крой наряда монахини. Темные волосы были собраны на затылке. Загребущие-младенческие ручонки безуспешно и главное незаметно, под видом подпрыгивания, тянутся как бы к лицу, но мы-то знаем, что это не так, а в мыслях грешным делом с подсветкой мигает: «Блестяшка!», — чувствую, как морщу нос и ненавязчиво желаю долбануть себе по темечку. Так и хочется сказать: «…что ты делаешь? Договорились же!». Собственное имя в который раз не дошло до адресата, полностью отказавшись как-то восприниматься детскими мозгами, размазываясь в таком же тумане, куда уходила мама. Напряжение больно потянуло сердечную мышцу, ноя от неприятных мыслей. Хоть те и казались отчётливыми-равнодушно-заинтересованными, сердце всё равно давало о себе знать, в запоздалом режиме. Имени здесь у меня ещё не было, а то, что было до, куда-то улетучилось, напрочь затерявшись из памяти, как большинство лиц и их имён. Зато, было всё ещё кое-что, что улетучиваться до сих пор не собралось. Ненавязчиво вспомнив, что тревога приходит от неправильного дыхания и нагрузки на сердце, стараюсь ненавязчиво захлопнуть распахнутые в странном подобии попытки изречения и бульканья на младенческом рот и спокойно дышать во время разговора дамочек, притащившихся сюда в тихий и не самый удобный для посещения час. В то, что кто-то из них соскучился по мне я не верила, так как соседи безбожно спали, видя десятый сон. В плановый обход тоже. Спустя секунды, дыхание стало более ровным, но сердце всё ещё напряжённо постукивало. Задницу холодил, гуляющий по яслям сквозняк, пелёнка оставшаяся на лежанке, распашонка с подгузником, казалось вообще сервисом не предусматривались, а голые пятки ловили пустоту. Что я там говорила, про «незначительные переживания и бессмысленные доводы»? Ха и ещё раз ха, они незначительные, пока ты они не думаешь, как о реальной угрозе, а не воспринимаешь как безвкусную картинку, не несущую какой-то информации! Но тревога была! И обоснованная, но также должно быть что-то, от чего она перестала бы докучать именно здесь и сейчас. Есть основа полагать, что прошло как минимум три месяца. Максимум четыре. Дети же… Младенцы. Позвонки хрупкие, мягкие, и все дела. Тела ещё не до конца развитые относительно возраста. Данное рассуждение принесло куда больше, чем попытка выровнять дыхание, оно само пришло в норму, как и сердце перестало тянуть. Ещё разрыва сердечной мышцы не хватало… Проигнорировав очередной порыв думать в ключе возможности склеить ласты от всего на свете, разум очистился, перестав мучить детское сердце. Мне ни к чему такие переживания, вызванные деструктивными мыслями, ведущие к?.. «Чему» я снова проигнорировала. А вот женщины напротив и осознание собственных возможностей интересовали куда больше, всякой дури, лезущей в многострадальную голову. А она ещё болеть не начинала… Та спокойно вертится во все стороны, не боясь ухнуть вниз. Но страх в буквальном смысле «потерять голову» и задохнуться или же получить какую-то травму всё ещё присутствовал и дышал в затылок. Если бы не пелёнки, я бы выпала из этого ящика в первые же дни, уж точно. Борта у колыбели низкие, ненадёжные. Хочется сглотнуть, но не получаются. Пелёнки спасли мне жизнь… Особенно, как слишком хотелось подняться и пойти. В первые дни уж точно. Куда не знаю куда, но точно своим ходом. Сейчас точно, но уже домой. Нельзя. Не смогу. Не могу. До дома уж точно далеко. Внутри что-то дёргается, тая в пространстве. Не смотря на приступ меланхолии, хочется согнуть милипизерный палец, разогнуть его. Медленно сгибать ладошку в кулак кажется до одури приятным. Подвижность выше. Ещё один плюсик в сторону прогресса. Я росту — начинают думать мозги. думают мозги — я развиваюсь. развиваюсь — есть прогресс. Прогресс — движение. Движение — жизнь. Раньше до жестикуляций руками я не додумывалась. Только ворочалась. Зрение лучше. Видеть всё отчётливо без пелены перед глазами, размывающую контуры и цвета предметов — волшебно! Смотрю на окружающий мир как завороженная. Наконец-то. Вот что значит прозреть! Дыхание замирает, а челюсть готова отвиснуть вниз. Хотя, она уже там. Красота! В своей чёткости, реальном соотношении контуров, — больше не размытых! — с размерами предметов. Те больше не расплываются, не кажутся мутными и нет возможности сделать шаг и оступиться на лестнице по причине размытой картинки. Какое-то время увлечённо наблюдаю за двигающейся конечностью. Чувствую, как оцепенение с остального тела окончательно спадает и обе руки, симметрично ногам, приходят в движение. Уголки губ тянет, расцветая на лице неумелой улыбкой, прежде чем в душу в который раз заглянет сомнение. Но… это всё потом, не сейчас и не сегодня. Мало ли когда удастся… Нет, будет ли вообще повод улыбнуться такой мелочи, как первая в новой жизни улыбка? Нет? И я думаю, что да. Пока занималась собой, совершенно не замечаю уползающих в верх бритых бровей держательницы. Та что-то говорит, и это её «говорит» снова приводит мыслительный процесс в движение. Белиберда, сказанная ей, под кивок стоящей рядом с ней молодочки с простым лицом, перенявшей эстафету по держанию меня на руках, от чего-то запоминаются, но и понимания не в одном глазу. Находится на руках полностью всем телом, а не в подвешенном состоянии, оказывается куда приятнее того, чем было до. По крайней мере — это тепло, и ты не чувствуешь себя растянутой тряпкой. Плавно прекращаю восхищаться и что-то булькать беззубым ртом. Фе, как же стыдно… Надо будет следить за своими эмоциями, всё-таки я девушка воспитанная, когда мне надо… Слюни можно и не пускать по напрасну. Можно копить, потом плеваться… Буду верблюдом… Хотя, нет, это к воспитанности совсем никакого отношения не имеет. Печаль. Возвращаюсь к ней, тяну руки к мадам, отправляю заинтересованность ей в глаза, мысленно кайфуя и жмурясь от удовольствия, — я двигаюсь! — снова отвлекаясь на рыжие одежды, отчётливо видные чётки, огромных людей, подозрительно одетых в средневеково-тибетские тряпки, чем-то похожее на шаолиньское кисаи, удивляясь не по-детски. В уме что-то щёлкает, и желание впервые за весь контакт с аборигенами научиться говорить и заорать: «МАМА, Я В КИТАЕ, ЗАБЕРИ МЕНЯ!!!» — абсолютно естественно. Глаза потеряно смотрят в сторону высокой арки от пола, до потолка, в которой отчётливо виден выход на парапет и что-то настойчиво фырчит. Не знаю «как» и «когда» тушка оказывается замотана в красную и плотную, как бабушкины шторы, ткань, но спустя, какой-то отрезок времени меня садят в какой-то плетёный короб, а верх закрывают крышкой. В душе царит полный раздрай, а усталая мысль раздосадованно говорит, мол, нет у тебя больше мамы, кончилась, как бы ты не кричала.***
Бред не был таким уж бредом… Он был реальным, не смотря на осязаемость которого мне до самого конца хотелось тешить себя мыслью о том, что мне всё ещё что-то кажется, что-то изменится и всё будет как прежде. Даже если то самое «прежде» не смотря на попытки зацепится и притянуть ближе к себе болталось непонятно где, оставаясь всё таким-же недосягаемым. Самое главное, и возможно обидное, этот бред перетёк в другую сторону. Или фазу. Не было уже ни истерик, ни какого-то страха, только немой вопрос. Почему нет стабильности. Детское — тело? Я привыкла. Пелёнки? Не беда, при всех неудобствах, было тепло. Кричали дети? Проверка собственных возможностей. На прочность. Пытки шумом выдержу. Подумаешь, слегка побаливает правое ухо. Пища — одно молоко через марлю? Так я и не возникала… Купание? Вроде в эти моменты меня никто не утопил и я не ныряла, так и не пополнив ряды павок-утопленниц. Но почему… Почему меня уносят с относительно теплой лежанки, голодную, не выспавшуюся из общей спальни, где всё было так привычно, разбудив, заворачивая в красное полотно? Назвать его одеялом не поворачивался язык, а завывающий за без стекольными арками ветер не внушал доверия, как и сквозняк атакующий нашу комнату. Почему нашу? Слишком долго я провалялась здесь, чтобы не привыкнуть. Монахиня пришла та же, что вызволила меня из не такого уже ненавистного плена пелёнок вчера. Пересаживала в плетённый короб, заматывала, чаенно или нечаянно разбудила, тоже Она. Доверия сии действия не внушали. Кусающая и лопочущая на каком-то из китайских диалектов женщина тоже его не внушала. Всё-таки на каком ещё языке говорить женщине в рясе тибетского монаха? Хотя бы потому, что точные языки народов тибета были мне не известны. Как-то не довелось поинтересоваться. В сердце зарылись сомнения, а не топить ли меня пошли, после вчерашней мойки? Всё-таки дети в храмах просто так не рождаются и не содержатся. Особенно в тибетско-китайских, если я в очередной раз ничего не путаю… Надеюсь нет. Чувство, что здесь что-то не так, относительно предположения о храме и рождения детей, и их содержание, снова отступает на задний план, уступая место интересу. Пока та пеленает, настороженно вглядываюсь в тёмные, как свинец глаза. Руки работают быстро, и почему-то натренировано? Слишком уж выверены движения. Хотя, она ж с детьми работает, причём долго, чего это я… Совсем наверное. Для полноты картины нужно было рассмеяться, перебудив ясли во время тихого часа, долбануть себя в грудь кулаком и честными глазами заявить, что это не я перебудила четырёх мелких спиногрызов. Не уж то я вела себя, как не настоящий младенец? Всё может быть, всё может быть. К примеру, о чём думают мои всё ещё спящие собратья по жил площади я не знала. В принципе не могла знать. В мистику и чтение мысли я не верила. Смысл думать о том, неизвестном: чему быть, когда оно происходит и творится буквально на твоих глазах, пока те от пристальных гляделок не начинают слипаться и тебя честно-причестно не смаривает в сон. Собственно, нахождение здесь, объяснялось тем, что: Пила ты? Я. Кто решил проехаться с затянутой льдом горки, стоя перпендикулярно побелевшему и оледеневшему асфальту на двух, не в полуприсяде согнутых, прямых ногах? Я. Значит и виновата тоже Я. А каким образом моё «я» оказалось здесь, тайна покрытая мраком. Единственное, что могу сказать, Сансара кажется сломалась…
