Акцио, Драрри!

Поттер ненавидел портреты почти так же, как ненавидел второе мая. Он терпеть не мог смотреть в лица умерших, не желал разговаривать с их тенями, но... продолжал каждый год подниматься в директорский кабинет, прикрывшись мантией-невидимкой. Там он молча сидел, оцепенев под взглядами Дамблдора и Снейпа, и наверняка плакал. Драко был в этом уверен, как и в том, что случайная исповедь Поттера была правдой. Чем ещё, кроме правды, могли быть слова, с трудом вытолкнутые изо рта после приглашения на очередную годовщину и почти целой бутылки? Тогда же, зарываясь пальцами в тёмные вихры и пытаясь остудить дурную геройскую голову, Драко решил, что в этом году будет с ним. Тайком разделит с Поттером боль возвращения в Хогвартс, уйдёт из Большого зала следом за ускользнувшим героем и будет ждать у горгульи директорской лестницы столько, сколько потребуется. И плевать, что на него косо посмотрят. Плевать, если подумают, что «тот самый Малфой опять шныряет по школе». Плевать, что он сам бы подумал ещё три года назад. Драко был готов к любому исходу. К тому, что на него опять будут смотреть, как на Пожирателя, прокажённого. К тому, что попытаются выгнать. Оказался не готов к одному. К тому что Поттер, спустившись со своей траурной вахты, запечатает горгулью и молча потащит Малфоя наверх Астрономической башни, усядется на холодных камнях и как-то глухо и тихо попросит: – Он был твоим деканом столько лет. Северус. Уже слишком поздно, но... Драко, пожалуйста, расскажи мне о нём.