Моя ненаглядная Ева

~~~

«Люблю тебя, булатный мой кинжал, Товарищ светлый и холодный. Задумчивый грузин на месть тебя ковал, На грозный бой точил черкес свободный.Лилейная рука тебя мне поднесла В знак памяти, в минуту расставанья, И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла, Но светлая слеза — жемчужина страданья.» М. Ю. Лермонтов

~~~

?? февраля 18?? год, ???

Тихая беззаботная ночь нежно окутывала собой нашу маленькую комнатку, наш крохотный мир, в котором существовали лишь трое: ты, я и робкая, чуть трепещущая свеча, не смевшая прервать наше с тобой тихое счастье, наш покой. Вот твой небольшой письменный столик, на нем стоят еще не засохшие чернила, которыми были написаны строки неоконченного любовного романа. Романа про нас с тобой. Романа, которому уже не суждено было выйти в свет. Я нежно провела пальцем по шершавой бумаге, едва касаясь аккуратных строчек, написанных красивым и правильным почерком моей любимой: «…Лилит была особенно мила в своей летней соломенной шляпке, оберегающей ее сияющую счастьем и беззаботностью улыбку от всеведущего солнца. Летнее платьице моей возлюбленной нежно обвивает ее тонкую талию..а я так злюсь. Злюсь, что не могу обнять ее! Знала бы ты, как я хочу прильнуть к твоим мягким губам, как хочу коснуться твоих длинных каштановых волос. Каждый раз, когда я думаю об этом... О боже, ты как будто видишь меня насквозь, читаешь каждую мою мысль! Зачем ты так лукаво улыбаешься, хитро щуря свои кошачьи зеленые глазки?! Моя дорогая Лилит, знаешь ли ты, как трепещется мое сердце всякий раз, когда я встречаю этот взгляд на себе?..» Усмехнувшись, я еще раз с нежностью провела пальцем по бумаге, очерчивая эти родные сердцу буковки с изящными завитушками на конце каждого слова. О да, я знаю. Знаю как никто другой, моя милая. И потому каждый раз смотрю на тебя все более пристально, намеренно вгоняя это милое личико в краску. Это было своего рода удовольствие: смотреть как фарфоровая кожа Евы постепенно приобретает такой же оттенок, как и ее нежно-розовое кукольное платье. Я вновь вспомнила эту умилительную картину, отчего уже мои щеки зарделись слабым румянцем. Я вновь оглядела комнату любимой, что служила нам маленьким укрытием от всех и вся. Все так же оставалось нетронутым и неподвижным. В нашем мире не было место грубости и глупой будничной суете, столь ненавистные тебе, моя милая Ева. Ты счастлива? О, я знаю, что это так, любимая. Я знаю, что ты желала этого как никто другой. Ты так не любила грубость своего мужа, ненавидела всем сердцем, а я.. А я не могла тебя упрекать в этом. Вероятно, мне должно быть стыдно за это, ведь я сестра твоего супруга. Стыдно должно быть и за то, что заставила тебя, моего невинного ангела, изменить своему мужу.. Но то уже не важно. Убрав за ухо выбившуюся из прически непослушную прядь, я вновь склонилась над письменным столиком. Пусть я не умею так искусно выражать свои мысли, а мой почерк совсем отвратный, ни в чем несравнивый с твоим, я все же напишу кое-что. Облизнув пересохшие губы, я принялась писать. Писать я и впрямь не умела, но мне пришлось очень постараться, ведь необходимо было обозначить самую важную часть романа. Начала я так: (К сожалению, мой дорогой читатель, воспоминания Лилит частично утеряны вместе с конечными строчками романа ее любимой. Но поумерь свое любопытство, о мой любознательный читатель, настанет время, и воспоминания непременно будут прочитаны тобой от строчки до строчки.) Наконец я поставила точку и отложила перо в сторону. Подняв вымученные глаза на часы, я с удивлением увидела маленькую стрелку на самом верху циферблата. С усталостью потирая сухие глаза, я опрокинулась на спинку стула. Что же я натворила? Несвойственно для себя, я в растерянности подняла глаза к потолку, уставившись в одну точку с тупым выражением лица, будто там был написан ответ на мой немой вопрос. -Что я натворила? — повторила уже вслух тихим осипшим голосом, еле шевеля кровоточащими губами — А что мне оставалось делать? Что я могла? — мой вопрос повис в тишине ночи, лишь одинокая слезинка скатилась по подбородку. Вдруг я вскочила со стула, молниеносно стирая с лица минутное проявление слабости. Черт. Оправдания-оправдания-оправдания. Я не. Нет, я не могу позволить себе такую роскошь как оправдания, я ни черта их не достойна! Только не сейчас. Только не рядом с ней. Я обернулась, мой взор упал на небольшую, но удобную кроватку, на которой мирным сном спала моя любовь. Сказать, что она была восхитительна — не сказать ровным счетом ничего. Это была не просто миленькая девушка, коих я видела предостаточно. Нет. Она была той, кто открыла мне глаза на этот суровый, но до трепета волнительный мир; той, кто перевернул мое мировоззрение с ног на голову, заставив меня наконец очнуться от этой глупой спячки, в которой я пребывала день ото дня; той, кто подарила мне улыбку и счастье любить, и быть любимой; она без всякого сомнения подарила мне этот мир. Как в этой низенькой девушке с очаровательными короткими светлыми кудряшками смогли поместиться тонкий ум и безудержное веселье, это миролюбие и глубокая рассудительность, моя жизнь и моя же погибель? Тихими шажками, не желая потревожить эту безмятежную гармонию, я подошла к кровати любимой и села подле нее на колени. Аккуратно взяв ее за руку, я призадумалась, глядя на закрытые веки возлюбленной. Я то знала, что под этими пушистыми ресницами скрываются невероятно выразительные карие, почти черные, глазки, в которых казалось умещается вся наша вселенная. Да что уж говорить, — весь мир, от края до края, полностью находится на дне этих умных и добрых глаз.